Кавалер ордена Почета (Часть 2)

Автор: Джованитти Лен Рубрики: Переводы, Вьетнам Опубликовано: 07-03-2012



5

Мы достигли опушки леса без приключений. Медленно, с трудом пробивались через заросли травы, усталые как собаки от жары и душевного напряжения, постоянно настороже в ожидании противника. Пока не встретился мальчик на берегу реки, патруль был самым обычным. Мы испытывали только физические трудности. Но убийство мальчика подействовало на меня гораздо сильнее, чем телесные страдания. А внезапная гибель Старика и первая встреча с противником только усилили напряжение. Меня сковал страх перед противником и растущее беспокойство за товарищей по патрулю.

Перейдя реку, мы оказались на территории противника, на его поле, только это была скорее игра в прятки, чем в бейсбол. В приюте, когда мои товарищи прятались, а я должен был их искать, я в напряжении ждал неожиданного. Но когда я прятался, напряжение спадало, потому что я мог наблюдать за искавшим из своего укрытия. На войне я быстро постиг, что всегда ищу, а противник прячется, наблюдает и ловит момент, чтобы застигнуть меня врасплох. За этот долгий год я никак не мог привыкнуть к такому положению, но никогда у меня не были так натянуты нервы, как в этом первом патруле.

Когда мы наконец остановились на опушке леса и бухнулись на землю отдохнуть и перекусить в тени, я уже превратился в сплошной комок нервов. Хотя уже больше семи часов у меня во рту не было ничего, кроме чашки кофе, я едва смог проглотить два кусочка из своего сухого пайка. Зато осушил почти половину фляги, и часть воды стекла по подбородку под рубашку. Я сразу почувствовал облегчение, внутреннее и внешнее.

Остальные ели с большим желанием, особенно капрал Томас, который не терял аппетита ни при каких обстоятельствах. Блонди, почувствовав мое состояние, предложил мне единственное в этих условиях лекарство — еще одну сигарету с марихуаной, всю для меня. Я был ему очень благодарен. Докурив, я размяк, как тряпичная кукла, но внимание мое обострилось. Я с интересом наблюдал за капралом Энди Доллом. Он разглядывал нас с выражением презрения на лице, не наслаждался отдыхом на траве, и мы, остолопы, были ему ни к чему, только раздражали. Капрал Томас сидел в стороне, откинув голову на ствол дерева и закрыв глаза.

Блонди дружелюбно толкнул меня и усмехнулся: — Тридцать один с половиной день, и потом рай.

Я рассмеялся.

— Курите, курите, — проворчал Долл, — и пуля гука сразу отправит вас в рай!

— Хочешь травки, дружище Энди? Она тебя смягчит.

— Я не такой дурак.

— Конечно, ты не дурак. Ты охотник за трофеями.

— Что ты хочешь сказать?

— Что ты сделаешь с пальцем чарли? Заткнешь им задницу?

— Придержи язык, болван. Я еще могу тебе очень скоро понадобиться.

— Как понадобился Старику?

— Старик в раю.

— Аминь.

— Бросьте! — вмешался капрал Томас.

Он достал карту и расстелил ее на земле. Вместе с Доллом они стали изучать и обсуждать маршрут через лес к лощине. Томас предложил двинуться на юг, а потом свернуть направо, чтобы подойти к лощине сбоку. Долл возражал, потому что пришлось бы лишний час пробираться лесом. Он был за то, чтобы идти к лощине напрямик. Томас не соглашался, но не мог объяснить почему. Никто из них не знал, где скрывается противник в этом лесу, если он там есть, но Томас настаивал на своем и требовал, чтобы Долл согласился с его планом, как соглашался с сержантом Стоуном. Так должен был поступить «второй номер», которым теперь стал Долл. Однако он не мог поддакивать Томасу. Он оспаривал его мнение, не выступая открыто против его власти, но Томас знал его достаточно хорошо и понимал, что за этим кроется. Он все еще испытывал сильную досаду оттого, что Долл перехватил инициативу, после того как разнесло на части Старика. Томас твердо решил заставить Долла признать его власть, а Долл точно так же решил поставить ее под сомнение. Борьба была неравная. На стороне Томаса была только храбрость, а она не могла сравниться с проницательностью Долла.

Прислушиваясь к их перепалке, я подумал, что, если бы у меня было право выбора, я предпочел бы следовать за Доллом. Мне не по душе были личные качества капрала Энди Долла. Это был прирожденный убийца, но вместе с тем он был осторожен и сумел выжить, а мне отчаянно хотелось остаться в живых.

К тому времени, меньше чем за восемь часов патрулирования, я стал свидетелем нелепой смерти мальчика, нелепой смерти его убийцы и тоже нелепой смерти неизвестного врага, которого мы фамильярно называли чарли. Все это представлялось мне ужасным безумием, тем более что я был готов следовать инстинктам незнакомого человека, который отпилил палец у мертвого.

И вот такую мерзость я вынужден был терпеть в тот день и во все дни моего пребывания на войне. Я вспомнил как однажды читал, что человеку необязательно съесть дерьмо, чтобы узнать, что оно невкусное, и поверил этому. Но больше не верю. Все зависит от человека.

В тот момент, если бы это было в моих силах, я поставил бы во главе патруля какого-нибудь генерала — нет, самого президента. Что знает президент, сидя в тиши своей овальной комнаты о том, как жрать дерьмо своей войны? Хотел бы я, чтобы он ощутил отвратительный вкус, какой я чувствую во рту.

Таковы были мои дурацкие мысли, когда я размышлял о нелепости своей жизни в этом тихом, тенистом лесу, где таятся маленькие люди в черных пижамах, готовые меня убить. У них было правое дело — у меня ничего.

Обсуждение нашего маршрута через лес кончилось тем, что Томас неохотно согласился с мнением Долла, но лишь потому, что мы не укладывались в сроки. Итак, мы направились прямо в лощину. Долл вызвался идти впереди, и Томас на этот раз охотно согласился. Быть вторым номером было спокойнее. Ведущий всегда подвергается большей опасности. Это доказал сержант Стоун. Но, думаю, у Томаса была другая цель. Если бы мы в чем-то не справились с задачей, рассчитывал он, то ответственность легла бы на Долла. Бедняга не подумал, что начальником патруля официально числится он и, что бы ни случилось, отвечать будет именно он. Выкуренная травка не обострила его ум, только чувства. А этого ему и надо было.

Лучи света, пробивавшиеся сквозь листву деревьев, создавали ряд завес, через которые трудно было смотреть вперед. Это сияние утомляло глаза. Я стиснул зубы и сосредоточил все свое внимание на лежащей впереди местности. Голова была ясная, но я дрожал от волнения. Травка переставала действовать. Тем не менее я упорно тащился вперед, не позволяя себе расслабляться от света и теней леса. На деревьях было полно птиц, и каждая издавала свои трели. Они громко отдавались у меня в ушах, усиливая напряжение. Я не мог заставить их замолчать. Травка обостряла слух. Такое же влияние она оказывала и на Томаса. Чуть ли не с каждым шагом его голова дергалась то вправо, то влево на звук шелестящих листьев или крик птицы. Он нервничал, и это передавалось другим. Меня пугало жужжание насекомых вокруг головы, и звук наших шагов казался слишком громким. На Блонди, похоже, тоже действовали лесные звуки.

Только Долла, казалось, они не тревожили. Он твердо шагал вперед, все дальше отрываясь от нас, пока Томас не приказал ему замедлить шаг. Долл остановился и поглядел назад. Какая-то птица с визгливым криком перелетела через нашу дорогу и скрылась в листве. Справа раздался звук треснувшей ветки. Мы все услышали его и остановились как вкопанные. Звук доносился из зарослей. В колючем кустарнике что-то зашевелилось. Томас среагировал быстрее всех, бросившись ничком на землю. Блонди и я упали рядом. Долл остался на ногах, только присел, направив винтовку на кусты. Оттуда раздался громкий треск. Долл открыл стрельбу, поливая огнем кусты. Томас стрелял короткими очередями. Блонди и я не стреляли, не видя, во что целиться. Послышался странный храп и стон. Кусты затряслись как живые. Долл выпустил весь магазин. Прорываясь сквозь заросли, из кустов вышел буйвол. Он шатался, из его большой головы лилась кровь. Томас разрядил весь магазин прямо ему в глаза. Буйвол рухнул на землю в шести футах от нас. Его тонкие ноги дернулись в предсмертной судороге, точно так же, как ноги того мальчика на берегу реки. Мы испытали огромное чувство облегчения.

Долл подошел к животному и пнул носком ботинка его окровавленную морду. Он ухмыльнулся:

— На нашем счету один убитый гук и один убитый гуковский буйвол.

— И один убитый мальчик, — добавил я, не сумев сдержать себя впервые за весь день.

— Правильно. А я и забыл о нем. Значит, два убитых гука. Недурно.

— Долл, а ты не собираешься отрезать буйволу уши? — поддел его Блонди. — Ведь у него нет пальцев,

— Пошел к чертовой матери, болван!

— Я просто подумал о твоей коллекции трофеев.

— Предупреждаю тебя, брось приставать.

— Ладно, — сказал Томас. Он был на ногах и заряжал новый магазин. — Пошли. Мы достаточно здесь нашумели.

Мы пошли лесом осторожнее, опасаясь, что наша стрельба всполошила гуков. Наши опасения не оправдались. В два часа мы вышли на опушку леса, не обнаружив никаких признаков противника. Впереди было рисовое поле, а за ним лощина у подножия западных холмов. Мы остановились под прикрытием деревьев, чтобы обдумать следующий шаг. Мы знали, что противник засел на холмах и может накрыть минометным огнем все, что движется через поле. Но чего мы не знали и что нам приказали выяснить, это степень его активности в лощине. Спускается ли он с холмов? И если да, то с какой целью?

Глядя через ничейную землю рисового поля, я подумал, что поставленная нам задача не для патруля. Если наша разведка подозревает, что противник создает в этой лощине арсенал, почему его просто не разбомбят? У нас хватает огневой мощи, и не беда, если даже мы растратим ее попусту. Пути армейского начальства неисповедимы, но пути патруля ясны. Начальство не рискует жизнью — мы рискуем. Мы получили приказание, но не собираемом выполнять его неразумно. Мы стояли на опушке леса, не двигаясь с места, в ожидании каких-нибудь признаков деятельности противника. Долго ждать не пришлось.

Неизвестно откуда появились четыре вьетнамца в крестьянской одежде, по-видимому невооруженные. Они шли с севера и пересекали рисовое поле, направляясь к лощине. Долл был убежден, что это вьетконговцы, и хотел открыть по ним огонь, но Томас воспротивился, напомнив, что наша задача — наблюдать и докладывать, не вступая в бой с противником без крайней необходимости. Наша позиция в тени деревьев была идеальной, и Доллу не терпелось обстрелять крестьян. Такую хорошую возможность нельзя было упускать, но он не решался противоречить новому начальнику патруля, да еще при двух свидетелях, явно не симпатизирующих ему. Мы следили за вьетнамцами, пока они не скрылись в густых зарослях лощины.

Томас был в нерешительности относительно наших дальнейших действий, и Долл подсказал:

— Пора связаться по радио с командиром взвода, доложить добытые сведения и запросить огневую поддержку для обстрела лощины.

— Но мы пока еще не знаем, что там есть, — возразил Томас.

— Мы знаем, что там четыре гука, — отвечал Долл. —

Доложи, что мы видели восемь.

— Но ведь это вранье!

— Да, вранье. А ты что, хочешь перейти поле и узнать сколько их там?

— Меня смешают с дерьмом, если окажется, что в этой лощине нет ничего, кроме четырех невооруженных гуков.

— Как они узнают? Восемь вьетконговцев — это уже подразделение. Попробуй доложи, что мы уже убили одного гука и потеряли Старика. Это будет более убедительно.

— Ну и гад ты!

— Пусть, — согласился Долл. — Ты собираешься включать рацию или нет?

Томас больше ничего не мог предложить. Он вызвал по радио командира взвода лейтенанта Колдрона и доложил о действиях патруля. Он подробно сообщил об уничтожении снайпера и о гибели сержанта Стоуна, но об убийстве мальчика не упомянул. Я понял, что Томас и Долл намерены скрыть это дело.

Держа перед собой карту, Томас передал координаты минного ноля и того места, где вьетконговцы вошли в лощину. На лейтенанта Колдрона это произвело впечатление, и он охотно согласился, когда Томас нерешительно предложил нанести артиллерийский удар по этому месту. Лейтенант сказал, что пошлет вертолеты, вооруженные ракетами и пулеметами, для обстрела всего района. Он приказал патрулю наблюдать за налетом со своей позиции на опушке леса и наводить по радио вертолеты на цель. Если потребует обстановка, он пришлет в этот район подкрепление. Томасу со своим патрулем оставаться на месте и держать связь. Томас обрадовался этому решению лейтенанта, поставив его себе в заслугу, к досаде Долла, который тем не менее был готов пойти на уступки, если и Томас пойдет.

Мы сидели на траве на опушке леса, отдыхали и наблюдали за рисовым полем в ожидании вертолетов. Но тут выскочил Долл со своим вопросом.

— Ты все еще собираешься доложить обо мне, когда вернемся? — обратился он к Томасу.

Опираясь о ствол дерева, Томас натянуто улыбнулся:

— Подумаю.

— Почему бы просто не забыть об этом? Ведь ты знаешь, что я был прав.

Томас подался вперед:

— Я знаю, что ты покинул меня в беде. Тот гук чуть не убил меня. Господи, как я молил, чтобы вы открыли огонь, но ничего, ничего! — Это обвинение относилось ко веем нам. — Я не могу этого забыть.

— Мы не знали, что там делается, — возразил Долл.

— Сволочь! А разве ты знал, что делается в этих кустах, когда поливал их огнем, охотник за буйволами?

— Я думал, что это чарли.

— А кто же, черт возьми, ты думал, стрелял в меня, а?

— Мы ничего не видели.

— Брось! Нечего было видеть. Узнать гуковский автомат можно на слух. Но это была не твоя шкура.

— Оставь, Томас. Ты не должен иметь зуб против меня. Они тоже виноваты.

— Да, но ты должен был пойти за картой, И если бы тот гук прижал тебя к земле, — я бы не побоялся поставить себя под удар. Я сделал это для Старика, но он умер.

— Тебе нужна была карта.

— Нам была нужна карта, умник. Ведь по этой карте сюда пришлют вертолеты. В то время как ты прохлаждаешься в покое и безопасности.

— Это была моя идея.

— Пошел ты к… Не раздражай меня. Ты хочешь все очки приписать себе.

Долл стиснул зубы и промолчал. Я подумал, что Томас зашел слишком далеко. Не то чтобы я его обвинял. Долл это заслужил, да и мы тоже. Но Долл был мстительный тип. Я надеялся, что он не станет мстить. Я его боялся.

Через несколько минут появились три вертолета. Они кружили высоко над рисовым полем, чтобы сориентироваться, прежде чем нанести удар. Томас связался с ними по радио и сообщил наше местонахождение на опушке леса. Он уточнил место, где вьетконговцы вошли в лощину, и вертолеты приступили к делу. Они развернулись позади нас, потом прошли обратно над самыми вершинами деревьев. Рев их моторов звучал успокаивающе. Теперь мы были не одни. Вертолеты пронеслись через рисовое поле прямо на цель. Летя рядом, они выпустили ракеты в пятидесяти метрах от края лощины. Одновременно бортовые стрелки поливали лощину пулеметным огнем. Огонь был оглушительным, и я смотрел зачарованный, как они дошли до конца маршрута и резко взмыли вверх, чтобы не задеть холмы. Лощина поглотила разрывы ракет, и снова наступила тишина, когда вертолеты развернулись над лесом и легли на обратный курс. Никаких признаков противника не было. Ни из лощины, ни с холмов огня не вели.

— Мы опять опростоволосились, — удрученно сказал Томас Доллу.

Долл ничего не ответил.

Вертолеты с ревом вернулись .для второго удара, на этот раз направившись вправо. Они повторили атаку на малой высоте. Ракеты поразили цель. Раздался сильный взрыв, из лощины взметнулся огненный шар, полетели осколки. В трескотне пулеметов вертолеты стали набирать высоту.

— Склад боеприпасов! — радостно воскликнул Долл и хлопнул, Томаса по спине. — Разве не замечательно?

— Замечательно, дружище.

Мы наблюдали, как вертолеты набирают высоту. Есть момент, когда вертолет зависает перед набором высоты. Противник знает этот момент и дожидается его. На этот раз чарли был подготовлен. С холма на уровне вертолетов противник открыл огонь из автоматического оружия. Два крайних вертолета разошлись в стороны. В тот момент, когда средний поворачивал влево, он вспыхнул и взорвался. Разорванные взрывом части попадали на зеленый склон холма, не оставив никаких следов его гибели. Нас ошеломила внезапность его исчезновения — всех, кроме Долла. Он был слишком возбужден боем и тем, что мы обнаружили противника. Долл потребовал, чтобы Томас доложил сведения в штаб и попросил поддержки наземной артиллерии и дополнительных вертолетов. Томас послушался, почувствовав облегчение оттого, что за него думает кто-то другой. Его красочное описание взрыва в лощине привело лейтенанта Колдрона в восторг, а потерю вертолета он воспринял как обычное дело. Лейтенант снова запросил координаты лощины и сообщил Томасу, что наземная артиллерия пристреляется. Кроме того, на рисовое поле будут направлены два отделения, находящиеся поблизости, для наступления на лощину вместе с его патрулем. Последнее сообщение потрясло меня. Долл заметил мою тревогу и набросился на меня:

— Ты за весь день ни разу не выстрелил из своей паршивой винтовки, парень! Да, да, я заметил. Но теперь у тебя не будет оправдания. Старый чарли ждет тебя в лощине и нисколько не сочувствует перепуганным соплякам. И я тоже.

— Оставь парня, Долл, — вмешался Блонди. — Это его первый патруль. Дай ему возможность…

— Этот подонок имел уже две возможности. Но он не стрелял ни в гука на дереве, ни в буйвола.

— Я тоже не стрелял в буйвола. Не все стреляют без разбора.

— Лучше приготовься стрелять, когда пойдем через поле, если не хочешь быть убитым в бою.

— Кем убитым — чарли или тобой?

Долл не ответил, но встретил осуждающий взгляд Блонди, не отводя глаз. Они поняли друг друга, и я понял их. У меня пробежала дрожь по спине от их враждебности.

В течение следующего часа боевые действия усилились, и мы оказались в самой их гуще — некогда было предаваться своим мыслям. К тем двум вертолетам присоединились еще три, и все сосредоточили удары по тому месту в лощине, где взорвался склад боеприпасов. Кроме того, появились два самолета — корректировщики огня артиллерии. Мы наблюдали за развертыванием наступления, пока слева не подошли два отделения. Потом мы вместе с ними пошли через поле, в то время как вертолеты пикировали на вражеские позиции на холмах, а наша артиллерия, взаимодействуя с ними, вела огонь вдоль лощины. К счастью, противник был слишком занят ведением огня по вертолетам, чтобы помешать нашему продвижению через поле. Если не считать нескольких мин, которые взрыли землю, мы добрались до края лощины без происшествий. Теперь нам приказали проникнуть в лощину и вступить в рукопашный бой с противником. Этого момента я боялся больше всего. По какой-то причине, непонятной для меня в то время, я меньше боялся лишиться жизни, чем лишить жизни противника. Я вспомнил замечание Блонди, что убийство «придет само собой». Я так не думал, не думал и Долл. Он не спускал с меня глаз, ожидая промаха с моей стороны.

Когда мы приблизились, наша артиллерия прекратила огонь. За два дня пребывания в лагере я наслушался историй о солдатах, убитых своими снарядами. Выжившие рассказывали об этом крайне осторожно, так как начальство не хотело, чтобы эти факты стали известны. Это отражалось на моральном состоянии и портило представление об армии на родине. В нашем случае радиосвязь действовала хорошо, и лейтенант Колдрон тщательно координировал действия всех подразделений, участвующих в наступлении.

При последнем ударе перед выходом из атаки вертолеты обстреляли ракетами пункт посредине лощины. Удар пришелся не только по деревьям и земле. Что-то взорвалось и горело, выбрасывая вверх ярко-оранжевые языки пламени. Это было ободряющее зрелище.

Мы углубились в густые заросли лощины. Продвигаться было трудно. Сплетение кустарника было таким плотным, что мы не видели друг друга на расстоянии пяти метров. Наш патруль продвигался между двумя отделениями. Мы двигались как стрела при замедленной съемке: Долл во главе, за ним Томас, потом рядом мы с Блонди. Вокруг громко ругались солдаты, когда оружие или одежда цеплялись за колючие ветки. Стояла жестокая жара, а когда приходилось прилагать столько усилий, чтобы пробиться через заросли, она становилась просто невыносимой. Но успокаивала численность наших рядов и действия авиации. Я чувствовал себя в безопасности, хотя это было далеко не так.

Кроме шума, издаваемого нами, в зарослях было тихо, слишком тихо. Мы прошли, должно быть, метров сорок, от силы пятьдесят, когда тишину нарушил настоящий огневой налет. Автоматы били по вас с обеих сторон и спереди. В этих джунглях я не мог видеть, откуда ведут огонь, но пули свистели над головой и летели через кусты. Многие достигали цели, и солдаты, вскрикнув, исчезали в кустах. Я был слишком испуган, чтобы думать о чем-нибудь, кроме своего спасения. Только позднее я поразился, что в лощине могло оставаться столько солдат противника, после того как ее так тщательно обработали ракетами и артиллерийским огнем. Живучесть чарли была самым поразительным фактом, который я усвоил за этот год войны.

Вокруг меня трещали винтовки, ведя огонь по невидимому противнику. Только моя молчала, потому что Блонди и другие солдаты были впереди меня, и я смертельно боялся в них попасть. Стрельба продолжалась вслепую, вызывая смятение в наших рядах. Солдаты выкрикивали приказания, противоречащие одно другому. В результате никто их не выполнял. Прошел слух, что командиры обоих отделений убиты. Это усилило неразбериху.

Навел порядок в этом хаосе Долл. Он заорал во все горло, приказывая прекратить огонь. Его голос звучал властно, и команда дошла до солдат. Огонь прекратился. К нашему удивлению, противник тоже перестал стрелять. Наступила жуткая тишина. Мы окопались и ждали, напряженно вслушиваясь в звуки, которые могли бы подсказать, где находится противник. Все было тихо.

Долл, пробираясь через кусты, обнаружил, что оба отделения потеряли своих радистов. Были разбиты и их рации. Единственная действующая рация оставалась у нас. Томас связался с командиром взвода, а говорил Долл. Он доложил лейтенанту Колдрону наши координаты и сообщил о стычке с противником, отметив, что тот превосходит нас по численности и что мы вынуждены залечь. Я восхищался самоуверенностью, с какой он отвечал на вопросы лейтенанта.

— Сколько там вьетконговцев?

— До черта! Больше, чем нас, лейтенант.

— Но ведь мы расколошматили их, прежде чем вы вошли в лощину.

— Да, но все же они здесь.

— Что с двумя другими отделениями?

— Они истекают кровью.

— Где их командиры? Почему не докладывают?

— Они убиты. Радисты тоже убиты, и рации вышли из строя.

— Сколько убитых и раненых?

— Хватает. Что, пойти сосчитать?

— Спокойно, капрал.

— Слушаюсь, сэр лейтенант.

— Что вам нужно?

— Больше огня. Вертолеты поразили что-то большое, перед тем как мы вошли. Гуки держатся за то, что осталось.

— Вы не можете это захватить?

— Не с такими силами.

— Где капрал Томас?

— Здесь, рядом, держит эту чертову рацию, сэр.

— Он должен был доложить.

— Я собрал сведения. Лучше передать их прямо, для экономии времени.

— Хорошо. Вам там виднее. Что вы думаете, капрал? Мы можем подкинуть артиллерийского огня, но это довольно опасно.

— Опасно. Чарли не больше чем в пятидесяти метрax от нас. Могут нас зацепить.

— Мы не хотим лишних потерь.

— Да, сэр. Мы тоже не хотим.

— Тогда убирайтесь к чертовой матери оттуда! Отходите на рисовое поле. Я пошлю «кобры».

— Дайте нам десять минут, чтобы вынести убитых и раненых.

— Хорошо. Десять минут. Берегите Томаса. У него единственная действующая рация.

— Слушаюсь, сэр. Благодарю вас, сэр.

— Десять минут. Отправляйтесь и стойте на приеме.

Мы отошли к полю, взяв с собой убитых и раненых. Чарли учуяли наше отступление и открыли огонь. Мы оставили несколько солдат прикрывать тыл. Наши фланги оказались не защищены, но огня оттуда не было. Густота джунглей действовала в нашу пользу. Вьетконговцы не оставляли своих позиций. Что бы там ни было, в этой лощине, они намеревались ее защищать.

Когда мы прорвались через лианы назад, к краю лощины, то увидели, что через поле приближаются два санитарных вертолета. Противник открыл минометный огонь с холмов по лощине, рядом с нами. Из влажной земли вздымались гейзеры грязи. Мы продолжали сидеть под прикрытием листвы, ожидая, пока сядут вертолеты. Погрузить убитых и раненых надо было быстро. Вертолеты могли находиться на земле не больше минуты.

Долл в течение всей операции руководил действиями и наблюдал за эвакуацией. Он взял на себя командование, и никто не возражал. Оставшись без командиров, оба отделения были рады, что кто-то взял на себя ответственность за них. Даже Томас примирился. Смятение в лесу граничило с паникой, и находчивость Долла, сумевшего вывести нас из лощины, быстро создала ему авторитет.

Поскольку заградительный огонь минометов испещрил поле воронками, вертолеты задержались и вызвали огонь на подавление. Долл связался с ними по радио и сообщил, что у нас четверо убитых и пятеро раненых. Через несколько минут наша артиллерия открыла плотный заградительный огонь по холмам, чтобы позволить вертолетам сесть. Все шло как часы. Вертолеты подлетели, и не успело их шасси коснуться земли, как выскочили санитары с носилками и поспешили к нам. Сначала погрузили, без особых церемоний, мертвых. Двоих тяжелораненых отнесли на носилках. Санитары обращались с ними осторожно. Остальные трое раненых сумели забраться сами. Пилоты не выключали несущие винты и жестами поторапливали солдат. Эвакуация закончилась меньше чем за минуту, и вертолеты с ревом поднялись над вершинами деревьев, поспешно пересекли поле и ушли. Мы почувствовали облегчение, когда с наших плеч свалилось это бремя. Во время всей операции не было ни одного минометного выстрела — таким мощным был огонь нашей артиллерии на подавление.

Когда вертолеты улетели, Долл радировал лейтенанту Колдрону о результатах и нашем местоположении и получил сообщение, что сильно вооруженные «кобры» находятся в пути.

Огневой бой длился до самого вечера. Пикирующие «кобры» сосредоточили огонь на том участке лощины, где мы натолкнулись на противника, а артиллерия методически обстреливала холмы. Координированный удар ослабил огонь противника с холмов, так что «кобры» могли наносить удары по лощине с большей точностью. Время от времени их ракеты вызывали взрывы в тех местах, где под зеленым ковром джунглей окопались вьетконговцы. Ответный ружейный огонь был рассеянным и неэффективным и вскоре совсем прекратился, что позволило «кобрам» обстрелять на бреющем полете лежащую внизу местность. Каждый новый взрыв сотрясал землю, и взрывная волна доходила до нас, находившихся в двухстах метрах, на краю поля.

В течение всей операции Долл оставался у рации, наводя вертолеты и корректируя огонь артиллерии. Результаты ударов он докладывал командиру взвода. Лейтенант Колдрон был в восторге от его сообщений и похвалил Долла за успех патруля, обнаружившего опорный пункт противника. Долл был доволен. На его долю выпал напряженный и радостный день. Он вызвал восхищение солдат умелым руководством и тем, что ему удалось вывести их из боя. Мы все почувствовали большое облегчение, окопавшись на краю лощины, в то время как другие воевали за нас.

С наступлением темноты артиллерия прекратила огонь, а «кобры» нанесли последний удар и взяли курс на базу. Замирающий рокот их моторов подчеркивал воцаряющуюся вокруг тишину. Еще минуту раздавался странно успокаивающий грохот рвущихся снарядов, потом все смолкло и наступила зловещая тишина. Так началась моя первая ночь в поле, всего в двухстах метрах от противника, если он еще здесь оставался. Я молил бога, чтобы он сделал передышку на ночь.

Нам было приказано в течение ночи оставаться на своей позиции, а с утра вернуться в лощину и разведать результаты ударов «кобр». Мы устроились, выставив на ночь плотное охранение. Я улегся в кустах, прижавшись спиной к Блонди, так, чтобы движение одного разбудило другого. Лежать было неудобно, зато была уверенность, что не убьют одного, не разбудив другого. Тем не менее в эту вьетнамскую ночь я не сомкнул глаз. В мозгу кружились события моего первого боевого дня. Я был плохо к ним подготовлен. Одно дело, когда тебе говорят, что каждый вьетнамец потенциальный враг и его надо уничтожать, и совсем другое — приводить это в исполнение. Мои мысли то и дело возвращались к убитому мальчику. Неужели из всего патруля это тревожило только меня? Была ли это просто еще одна жертва войны, подобно сержанту Стоуну, снайперу и буйволу? Неужели нет никакой разницы? Я не мог примириться с бесцельным убийством мальчика. Это лишало смысла всю жизнь. Меня преследовал образ мальчика на берегу реки. Если я не доложу об обстоятельствах его смерти, станет ли это когда-нибудь известно? Я решил, что обязан доложить. Если я промолчу, то стану соучастником преступления. Моя совесть восставала против этого. Однако я боялся докладывать один. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь еще подтвердил факты. Но кто? Долла и Томаса я отверг сразу. Ясно, что Доллу наплевать на чью-либо жизнь, кроме своей. А Томас вряд ли станет выступать против системы, особенно если это связано с осуждением действий начальника его патруля, к тому же мертвого. Оставался Блонди. Он не проявлял открытого возмущения убийством мальчика, но можно было догадаться, что он чувствует. Я мог надеяться только на него, только он мог поддержать меня в моем решении.

Мы лежали в кустах спина к спине. Уже наступила темнота. Мы съели свой холодный паек. Блонди ругался, что нельзя выкурить марихуану. Ему ужасно хотелось, и мне тоже. Но светить сигаретой было опасно. Все улеглись спать, кроме солдат в охранении. Наша безопасность была в их руках. Я лежал без сна, прислушиваясь к ночным звукам джунглей, напрягая слух, чтобы уловить шум, исходящий от человека за пределами нашего лагеря. Потом напряженность ослабла. Я слышал неровное дыхание Блонди и знал, что он не спит. Не заставляют ли его бодрствовать те же мысли? Я перевернулся на спину и слегка поддел его локтем. Он повернулся ко мне лицом. Мы заговорили шепотом.

— Вот так денек, — начал я.

— Да. Но зато одним днем меньше. Вот что важно.

— Всегда так бывает?

— Бывали дни намного хуже, но для первого раза ты получил хороший урок.

— Что значит хуже?

— Больше убивали.

— И перерезали горло?

— Забудь об этом мальчишке. Тут нет ничего особенного.

— Я не могу этого забыть.

— А гибель Старика? Она тебя не мучает?

— Конечно. Но не надо было ему убивать мальчишку. Не было для этого никакой причины.

— Он не мог ждать, пока появится причина. Ведь мальчишка мог нас всех погубить. Об этом ты подумал?

— Каким образом? Он сказал нам, что чарли на том берегу, и боялся идти с нами.

— Ну и что?

— Значит, он не был врагом. Он просто вышел ловить рыбу для пропитания.

— Ерунда. Ты бы его отпустил, да? А он побежал бы обратно в свою деревню и сообщил, где мы находимся. И через десять минут мы попали бы в засаду.

— Ты в самом деле веришь, что этот мальчишка был вьетконговец?

— Oн мертв, а всякий мертвый гук вьетконговец.

— Ты рассуждаешь, как Долл. Я думал, ты другой.

— Поди ты, Гласс! Что ты знаешь? Долл убийца. Здесь много убийц, но я не из таких. Я никого не убивал за триста тридцать три дня. Тридцать четыре. Я никому не отрезал уши, а это обычное дело. И не я перерезал горло этому мальчишке, но не мне быть судьей в этом деле. Не для того я здесь.

— Да, ты не такой, как Долл, — извинился я. — Но неужели ты не понимаешь, что убить деревенского мальчишку не то же самое, что отрезать ухо мертвому солдату?

— Я знаю только, что могу делать и что не могу. Я мирюсь со всем, что здесь происходит. И, ты лучше поскорее привыкай, если хочешь выжить.

Я не отступал от своего решения:

— Когда мы вернемся, я собираюсь в точности доложить, что случилось с этим парнишкой. Кто-то должен об этом рассказать.

— Он мертв, и Старик мертв. Какое это теперь имеет значение?

— Я не мертв, и это имеет значение для меня.

— Ты просто спятил и психуешь, потому что это твой первый патруль. Поверь мне: я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже пережил это, но ко всему привыкаешь. Через пару днем ты забудешь об этом мальчишке. Прежде чем кончится твой срок, ты забудешь многое похуже сегодняшнего дня.

— Ты не понимаешь. Я не хочу забывать.

— Если будешь все переживать, то кончишь в психиатричке.

Я ничего по ответил. Пропасть между нами была слишком широка. Но Блонди не замолчал. Он беспокоился за меня, и я это оценил.

— Послушай-ка, Гласс. Когда мы вернемся, пусть докладывают Долл и Томас, слышишь? Как они скажут, так и было. Если ты откроешь рот перед лейтенантом, то попадешь в большую беду. Долл отъявленный негодяй. Знаю таких. Он уже невзлюбил тебя и может причинить тебе много зла. Много зла, понимаешь?

— Что он может сделать?

— Он может сделать тебя «случайной жертвой». Пустить в тебя пулю, вот что. Не связывайся с ним. И лучше постреляй куда-нибудь, прежде чем мы оставим лагерь. Конечно, можно испытывать страх, но не так долго. Ты слышишь?

— Слышу. Спасибо.

Блонди повернулся на бок и прижался ко мне спиной на остаток ночи. Он разочаровал меня, но я был рад, что он не убийца.

На рассвете мы двинулись обратно в лощину. Я радовался первым лучам солнца, пробивавшимся через листву деревьев. Они действовали успокаивающе. Когда мы осторожно пробирались через заросли, меня опять поразила нелепость нашего положения. Звуки джунглей были такими приятными, что трудно было поверить, что где-то нас подстерегает невидимый противник. Инстинкт самосохранения подсказывал мне, что надо бежать прочь из этой лощины. Мне было более чем достаточно зверств и смертей. Но я с трудом тащился вперед, повинуясь приказу и держа наготове винтовку. Только бездумное состояние, вызванное сигаретой с марихуаной, которую Блонди дал мне на рассвете, позволило кое-как держать себя в руках. Травка была моей скрытой силой, единственным утешением в этой лощине.

Пройдя метров сто в глубь джунглей, мы увидели первые признаки работы «кобр». Вырванные с корнем деревья в путанице изрезанных лиан, густые заросли, усеянные воронками. В одной из воронок распласталось маленькое тело в черной пижаме, немногим больше того мальчика на берегу реки. Прямым попаданием ему оторвало руки, босые ноги покрывала запекшаяся кровь, но втянутая в плечи голова была нетронута, а на плече все еще висела винтовка.

Первым к нему подошел Долл. Спустившись в воронку, он отрезал ухо мертвеца и сунул его в ранец. Томас взял винтовку и перекинул ее через плечо. Они напоминали опытных мусорщиков, довольных каждый своей добычей. К ним присоединились другие солдаты и захватили оставшееся: патронташ, второе ухо, нос, пальцы ног. Так оно и шло. Искалеченный труп раздал свои части на сувениры, и цена вражеского тела возросла.

Мы продолжали путь. Джунгли обгорели до коричневого цвета от зажигательных бомб. Было жарко и влажно. Тишину нарушало только щебетание птиц. Каким-то чудом они пережили разрушительный налет. И каким-то чудом выжил и противник. Больше не встречалось трупов — некого было обирать.

Однако многое говорило о том, что противник здесь был. Повсюду валялись разные предметы военного имущества. Разорванные мешки с рисом лежали на земле или свисали с лиан и ветвей; искореженные пулеметные стволы, орудийные лафеты, диски с патронами были разбросаны в радиусе сорока метров. Солдаты сновали среди обломков, собирая сувениры. Вдруг в кустах разорвалась граната, и один из солдат вскрикнул. Мы попадали на землю, а из кустов на полянку, спотыкаясь, вышел раненый солдат. Половина его лица была снесена, другая представляла собой сплошную кровавую массу. Он, шатаясь, шел к нам, сжимая в руке пулеметный ствол, и изумленно глядел оставшимся глазом. Прежде чем кто-нибудь успел к нему подойти, он рухнул вниз лицом и затих.

Вторая граната разорвалась справа. Из кустов вышел другой солдат; его левая рука была раздроблена у кисти, из нее капала кровь.

— Все заминировано, — пробормотал он. Долл вскочил на ноги и закричал, чтобы ничего не трогали. Противник заложил гранаты почти под всеми предметами. С наполовину вытянутыми чеками, они взрывались при малейшем сотрясении. Охотников за сувенирами перехитрили. Это стоило нам одного убитого и одного раненого и взбесило Долла. Он не мог понять, как противник сумел пережить атаку «кобр», а потом тщательно расставить гранаты. Он обзывал вьетнамцев подлецами, животными, нелюдьми и клялся уничтожить их до конца дня.

Раненого в сопровождении солдата отправили назад к полю ожидать вертолета, а убитого оставили на месте, чтобы вынести его позднее. С Доллом во главе мы углубились в лощину, медленно, осторожно выбирая дорогу, опасаясь гранат и мин. Не было заметно никаких признаков отступающего противника. Он ушел, унеся убитых и раненых. Очевидно, пока мы томились ночью в ожидании рассвета, противник успел заминировать брошенное имущество, рассчитывая, что мы его подберем. Не был ли путь его отхода нашей смертельной западней? Если такая мысль и пришла в голову Доллу, он отбросил ее. Он был убежден, что противник понес тяжелые потери и медленно отходит под их бременем. Он надеялся захватить его, прежде чем тот достигнет безопасного убежища на холмах. Хотя мы не разделяли его уверенности, не оставалось ничего иного, как ворча следовать за ним. Никто не мог оспаривать его власти, кроме Томаса, а тот, казалось, согласился передать командование Доллу.

Мы пробились еще на сто метров вверх по склону лощины. Заросли над головой были такими густыми, что не видно было неба, жара была безжалостная, а воздух влажный и удушливый. С каждым шагом мы задыхались и с трудом дышали через рот. Над нами кружились тучи комаров и мух, привлеченные запахом пота. Мы тратили все силы, чтобы прорваться через паутину лиан и ветвей, но чем дальше проникали вглубь, тем гуще становилась растительность. Солдаты стали громче ворчать и проклинать все, что приходило в голову: джунгли, жару, глупого противника, который выбрал для боя эту сволочную дыру, и глупое командование, пославшее их сюда. В конце концов они излили свой гнев на человека, который их вел:

— Куда, к чертовой матери, он нас ведет, этот проклятый капрал?

— Нам не приказывали лезть в это дерьмо.

— Чего этот подонок добивается, черт бы его драл?

— Продвижения в звании, дурья башка! И так далее, и тому подобное.

Долл слышал некоторые высказывания, но не обращал внимания. Ему было наплевать, что думают о нем солдаты. Он командовал, и его единственной целью было выследить и уничтожить противника. Он шел вперед как одержимый, продираясь через джунгли. Спотыкаясь и ругаясь, мы прошли за ним еще десять метров, потом еще. Изнурительная жара и цепкие, колючие лианы истощили наши силы и вымотали нервы.

Еще десять метров, и характер местности резко изменился. Мы пересекли лощину и достигли подножия холмов. Долл приказал остановиться, чтобы обсудить положение. Вместо того чтобы почувствовать облегчение от того, что лощина очищена от противника, он был явно разочарован тем, что не удалось войти с ним в соприкосновение. Он разносил мерзавцев гуков, которые нанесли нам удар и удрали. Усталые солдаты не разделяли его чувств. Они свалились в траву и закурили марихуану. Сладкий запах раздражал Долла, и он с презрением посмотрел на солдат, но ничего не сказал.

Рассматривая склон холма, он громко обратился к Томасу:

— Эти сволочи здесь. Я знаю. Они тащат своих убитых. Далеко ли они могли уйти?

— Не знаю. Но у нас не хватит сил туда подняться. Это территория противника. Он сидит там годами. Не наше дело вышибать его оттуда.

— Правильно, старина, — отозвался один из солдат.

— Наша задача обнаружить чарли и уничтожить его! — выпалил Долл.

Где я это слышал? Командный язык в устах убийцы.

— Вчера мы потеряли четырех убитыми и пятерых ранеными и еще двоих сегодня утром, — продолжал Долл. — И все, что можем за это предъявить, один мертвый гук там, позади.

— Дело не в цифрах, — возразил Блонди. — Мы очистили лощину. Это больше, чем от нас требовалось.

— Ни хрена мы не очистили. Это сделали вертолеты.

— Вертолеты тоже «мы». Это одно и то же?

— А я говорю, пойдем за ними наверх.

— От нас не требовалось забираться так далеко! — спорил Блонди. — Они удерживают холмы, а мы сидим здесь, внизу, в этих проклятых зарослях, как цыплята в курятнике. Еще счастье, что нас пока не обстреливают из минометов.

— Они еще не знают, что мы здесь. Говорю тебе, что гуки сейчас лезут вверх по склонам. Мы можем их догнать.

— Лейтенант приказал нам разведать лощину. Он ничего не говорил о преследовании противника на холмах.

— Блонди прав, — подтвердил Томас. — Такого приказания не было.

— В бою надо действовать по обстановке. Ты это знаешь, Томас.

Томас встретил пристальный взгляд Долла. Я видел, как пот течет по его лицу и капает с широкого черного носа на толстые губы, скривившиеся в упрямой улыбке.

— Да, — сказал он, — и лично я считаю, что надо связаться с лейтенантом и доложить обстановку ему. Он принимает решение. Не ты и не я.

Долл взволновался. Он не ожидал возражений со стороны Томаса, но стоял на своем. Пришло время раскрыть карты.

— Ты против моего решения, Томас? Помни, что теперь я командую этим подразделением.

— Я все помню, детка. Все. — Томас постучал себя по виску.

Долл настаивал на своем:

— А я говорю, что мы полезем на холм.

Томас вместо ответа включил рацию.

— Скажи это лейтенанту. Послушаем, что решит он.

— Выключи эту проклятую штуку! — Долл протянул руку и повернул выключатель. — Нам не нужен лейтенант. Его нет здесь, а мы здесь.

— Спокойно, приятель. Мы не намерены лезть на этот чертов холм по твоей прихоти. Понял? Я не собираюсь подставлять под пули свою черную башку ради тебя, детка. Какого хрена ты добиваешься? Сержантских нашивок?

— Не забывай, Томас, что ты только ничтожный второй номер, как при Старике.

— Да, только ты не Старик.

Окружившие нас солдаты заворчали, одобряя позицию Томаса. Долл видел, что его авторитет рушится.

— Вызывай лейтенанта, — сказал он Томасу. — Я доложу об утренней операции.

— Слушаюсь, сэр, — насмешливо сказал Томас. Никто не рассмеялся.

Томас установил связь, и Долл коротко доложил лейтенанту об утренних боевых действиях. Лейтенант Колдрон пришел в восторг от сообщения, что лощина очищена от противника, и еще раз похвалил Долла и солдат за участие в операции, обещав доложить результаты командиру роты. Пользуясь моментом, Долл попросил разрешения преследовать противника на холмах, подчеркнув, что тот обессилен и бежит и что мы можем нанести ему новые потери. К нашему удивлению, лейтенант Колдрон проявил трезвое понимание обстановки.

— Где вы сейчас находитесь? — спросил лейтенант.

— На краю лощины, у подножия холмов.

— Вы продвинулись достаточно далеко. Для наступления на холмы у вас мало людей.

— Но противник понес большие потери. Если мы его догоним на склонах, можно будет его уничтожить.

— Вас самих могут уничтожить. У него наверху достаточно огневых средств, чтобы обрушиться на вас.

— Он не станет обстреливать собственные позиции.

— Вы видите противника на склонах?

— Нет, сэр. Здесь очень густые заросли. Но он там, я знаю.

— Отходите назад, капрал, пока он не очистит склоны и не начнет вас обстреливать.

— Слушаюсь, сэр. Но все же я хочу сказать…

— Выводите оттуда людей. Вы выполнили свою задачу. Когда командование решит взять холмы, вам сообщат.

— Слушаюсь, сэр.

— Доложите, когда вернетесь на рисовое поле, и мы обработаем склоны артиллерией. Если противник еще там, мы выполним эту работу за вас.

— Но, лейтенант, к этому времени он будет на вершине.

— Черт возьми, бросьте мне перечить! Приказываю немедленно отходить. Я не хочу больше терять людей. Командование довольно операцией. Не хочу, чтобы теперь вы ее провалили.

— Слушаюсь, сэр.

— А теперь пошевеливайтесь.

Несколько солдат двинулись обратно через лощину, не дожидаясь распоряжения Долла. Это его взбесило, и он приказал им подождать, пока он и Томас не станут в голове и не поведут их. Он был явно раздражен решением лейтенанта и громко жаловался Томасу, что так не воюют: сначала нанесут противнику удар, а потом дадут задний ход, как раз когда он на грани поражения. Вертолеты и артиллерия нужны для того, чтобы разрушить сооружения и ослабить сопротивление, но для захвата и удержания территории противника необходима пехота. На кой черт весь этот бой, если не закрепить успех?

— Завтра чарли вернется в эту проклятую лощину, и нам снова придется ее очищать.

— Да, — безразлично согласился Томас, — так оно и будет.

— Но так не должно быть. Мы захватили лощину в должны ее удержать, а потом взять эти холмы.

— Кто это мы?

— Армия Соединенных Штатов. Мы.

— Я не Армия Соединенных Штатов. Я просто капрал Джефферсон Томас, отслуживающий свой срок. Что ты кипятишься? Ты такой же ничтожный капрал, как я, приятель. Оставь стратегию для начальства. Это его война. Неужели тебе еще не ясно?

— Раз ты здесь, это твоя война.

— Моя война — это остаться живым. Я воюю за это каждый божий день, а Армия Соединенных Штатов мне не помогает.

Идти обратно было легче: настроение повысилось, не надо было бояться мин, потому что мы держались той же тропинки, по которой уже прошли. Даже у Долла поднялось настроение. Его разгоряченный мозг начал отмечать удовлетворение лейтенанта выполненным заданием, стремление во что бы то ни стало уничтожить противника испарилось, и он стал возбужденно болтать об успехе операции и о том, что, вероятно, мы все получим благодарность в приказе, а может быть, и продвижение. А почему бы нет?

Неожиданная перемена в настроении Долла действовала мне на нервы. Я никак не мог его раскусить, если не считать, что он просто ненормальный. За полтора суток, что я его знал, он, проявлял последовательность только в одном: в ненависти к вьетнамцам. Я видел, с каким наслаждением он отпиливал палец у убитого снайпера, и потом, когда он отрезал ухо у солдата в лощине. Я подумал о его трофеях. За год он мог бы собрать внушительную коллекцию. Украсит ли он ими свой дом? Я представил себе стену с ушами и другую, с пальцами, и услышал его комментарии к каждому предмету: «Я отрезал этот палец у гука, убитого на дереве, который прижал нас к земле на Центральном плато. А это ухо. принадлежало маленькому джинку, которого мы нашли в воронке с оторванными ракетой руками. Вот это был денек! Надо было вам быть там. Мы очистили от противника всю лощину со складами военных материалов и боеприпасов. Мы потеряли пять-шесть человек, но победа стоила этого. Мы обратили гуков в бегство, но глупый начальник заставил нас отступить. А ведь можно было захватить холмы. Мы, что называется, прижали противника к канату».

Мои размышления о капрале Долле внезапно оборвались. Мы вышли на поляну, где оставили убитого солдата. По приказанию Долла два солдата стали поднимать тело, как вдруг прямо им в лицо разорвалась мина и вырвала мертвого солдата из рук. Силой взрыва их отбросило на несколько футов. Они упали на землю, закрыв руками лица. Заминированный труп лежал между ними вверх лицом, в его груди зияла новая рана. Бегая вокруг поляны, Долл искал в зарослях противника. Хотя кругом было тихо, он держал винтовку у пояса и поливал кусты короткими очередями, пока не кончился магазин. Испуганные солдаты открыли огонь в том же направлении. Пули щелкали и свистели в кустах. Рядом со мной стрелял Блонди, и я впервые открыл огонь из своей винтовки. Я был так взвинчен, что не отпускал спусковой крючок, и винтовка прыгала у меня в руках, пока я не опустошил магазин. Когда я пытался перезарядить, у меня тряслись руки. Беспорядочная стрельба продолжалась несколько минут, пока грохот не покрыл голос Долла:

— Прекратить огонь!

Прошла почти минута, пока солдаты поняли, что никакого противника нет, что неистовство Долла побудило их вести бессмысленный огонь по безобидным джунглям.

— Ты что делаешь, черт тебя дери? — закричал Томас на Долла. — Там ведь никого нет!

— Там чарли, — прохрипел Долл и вставил в винтовку новый магазин. — Он заминировал этот проклятый труп и ранил еще двух солдат. — Он уставился на раненых солдат, словно вдруг вспомнил об их существовании: — Поднимите их на ноги.

Солдат, оказывающий первую помощь, сказал:

— Они истекают кровью.

— Вижу, поднимите их.

— Пошли отсюда к чертовой матери! — крикнул Томас.

Долл сердито посмотрел на него:

— Свяжись со штабом и скажи, чтобы прислали за ранеными вертолет. Через десять минут выступаем к рисовому полю. Через десять минут, слышишь? А потом я хочу стереть эту сволочную лощину с карты. Так и скажи им!

Два солдата стали поднимать тело убитого, когда Долл заорал на них:

— Оставьте его! Возьмите его собачий жетон и патронташ. Больше нам ничего не надо.

До рисового поля оставалось меньше ста метров, и мы все еще продирались через кусты, когда послышался отдаленный рокот санитарного вертолета. Это был успокаивающий звук. Мне так хотелось, чтобы меня эвакуировали вместе с ранеными, но тут справа прошелестела первая мина. Вторая разорвалась прямо перед нами, потом третья — слева. Мы попадали на землю кто где был. Закричали раненые, брошенные носильщиками. Позади, с высоты холмов, слышалось методическое хлопанье минометов, а через несколько секунд следовали разрывы, ломая ветки и выбрасывая комья земли. Мы были окружены огнем. Противник нащупал нашу позицию и вел огонь по площади. Сквозь грохот разрывов я слышал, как Томас отчаянно вызывает огонь на подавление. Просвистела мина и разорвалась в самом центре нашего расположения. Два солдата пролетели надо мной и рухнули в колючие кусты. Сзади какой-то солдат закричал:

— Господи Иисусе, пошли отсюда к чертовой матери! — Он пробрался мимо нас в кусты и направился к полю.

Долл закричал, чтобы он остановился, но тот не обратил на это никакого внимания и скрылся в кустах. Другие солдаты повскакали на ноги и бросились за ним. Началась паника.

Долл рассвирепел, он орал на солдат, приказывая оставаться на месте, пока не начнется артиллерийская поддержка, но вскоре понял, что это безнадежно. Методически, с треском рвались мины, никто его не слушал. С ним остались только Томас, Блонди и я. Долл, не веря своим глазам, смотрел вслед убегающим солдатам.

— Трусливые свиньи! — бушевал он. — Я отдам вас всех под суд!

Мина разорвалась в пяти метрах, обсыпав нас землей. Блонди вскочил на ноги.

— Лучше уходить, чем ждать, — пока в тебя попадет, — сказал он Доллу.

— Оставаться на месте! — закричал Долл, но Блонди уже бросился за остальными.

Долл мгновенно поднял винтовку и прицелился в кусты, где скрылся Блонди. Лежавший рядом Томас протянул руку и крепко ухватил ствол винтовки. Долл попытался ее вырвать.

— Успокойся, капрал, — сказал Томас. — Ты не сделаешь этого.

Красное лицо Долла побледнело под холодным пристальным взглядом Томаса.

— У тебя два свидетеля, Долл. Ведь мы не хотим причинять тебе неприятности.

Глаза Долла сузились.

— Отпусти винтовку.

— Пожалуйста, приятель, — Томас разжал руку. — А теперь давай уносить отсюда ноги и догоним солдат. — Он согнувшись встал позади Долла. Я поднялся и встал рядом с ним. — Ты командир, — сказал он, — я пойду за тобой.

Не говоря ни слова, Долл прыгнул в заросли, мы последовали за ним.

Неся раненых, мы пробивались через колючие заросли, не обращая внимания на рвущиеся со всех сторон мины, и каким-то образом нам удалось достигнуть рисового поля без новых потерь. Санитарный вертолет кружился высоко над головой, вне досягаемости для вражеских минометов, которые теперь перенесли огонь на поле. Мы распластались в высокой траве, ожидая, пока прекратится огонь. Ничего больше не оставалось, как молиться и ругаться, и солдаты делали то и другое, подавленные и обозленные нашим беспомощным положением.

Гнев солдат, всех до одного, был открыто направлен против Долла за то, что он повел их до конца лощины и на обратном пути завел в западню. Его скверный неуравновешенный характер привел к неправильной постановке задачи и напрасным потерям. Злость стала сильнее воинской дисциплины, которую им вдалбливали. Раздавались угрозы «расправиться» с Доллом, если не прекратится обстрел. Нервы у всех были напряжены до крайности. Я чувствовал, что солдаты готовы взбунтоваться. Это меня испугало. Должно быть, Долл тоже это почувствовал. Он отчаянно старался вновь обрести власть и спасти свою шкуру. Он связался по радио с командиром взвода и закричал на лейтенанта, требуя артиллерийского огня.

— Распоряжение отдано! — рявкнул лейтенант Колдрон.

— Где же огонь, черт его возьми? Гуки не дают нам житья. У нас есть раненые, которых надо вывезти, а вертолет не может сесть.

— Без паники, капрал. Огонь сейчас будет.

— Скорее бы, а то через пять минут нас всех перебьют.

— Не теряйте головы, капрал. Вы отвечаете за безопасность своих солдат.

— Да, да.

— Когда улетит вертолет, выводите людей через поле. Холмами мы займемся. Ваше подразделение должно вернуться к исходу дня. Понятно?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. Сейчас будет открыт артиллерийский огонь.

Долл сделал глубокий выдох.

— Выключи это чёртово радио, — сказал он Томасу. Потом поднялся в траве и стал всматриваться в небо.

Вдали раздались глухие удары нашей артиллерии, потом с визгом пронеслись снаряды и разорвались на холмах. Минометный обстрел сразу прекратился.

— Вертолет подходит! — закричал Долл. — Как только он загрузится, пойдем к опушке леса и там приведем себя в порядок. Мы возвращаемся в лагерь.

Послышались вздохи облегчения. Угроза для жизни Долла пока что миновала.

После того как вертолет забрал раненых, мы быстро пересекли поле. Идти по открытому месту было легче, и подбадривало сознание, что мы возвращаемся в лагерь. Правее разорвалось еще несколько мин, не причинив вреда. Это были последние мины противника, на которого теперь обрушилась вся мощь нашего артиллерийского огня.

На опушке леса мы уселись перекусить и полюбоваться зрелищем, развернувшимся на холмах. Изменение обстановки подняло дух солдат. Как болельщики во время игры, они бурно радовались при виде разрывов, рвавших вьетконговскую землю.

— Теперь эти гады получат свое! — гоготал один. — Бей их! Дави!

Я вглядывался в их настороженные, улыбающиеся теперь лица — страх и страдание, которые я видел в лощине, исчезли. Их реакция была естественной после того, что мы пережили. Я завидовал их простодушию, но не разделял его. Глядя на холмы, я не испытывал ненависти к засевшим там людям. Это были их холмы, их долина, их страна. Почему мы стараемся отобрать у них все это?

Во время начальной боевой подготовки нам не говорили о мотивах войны. В восемнадцать лет, привыкший к благопристойности приютского мира, я мало знал о порочности внешнего мира — мира, в котором люди с готовностью убивают людей, чтобы не быть убитыми. О, со времени моего первого патруля я узнал кое-что о действиях государств и людей и о политике, определяющей их действия. Но тогда, в том лесу, глядя через поле на насилие, свершающееся на холмах, я воспринимал жизнь и смерть с простодушной ясностью, которой мне было достаточно. Я отвергал жестокость и безрассудное честолюбие капрала Долла и понимал ненависть солдат к врагу, который лишал их жизни, и к командиру, который использовал их в своих интересах. Но я сознавал свою невиновность и не поддавался окружающей меня жестокости. Именно в этот момент, должно быть, я понял, почему не хотел стрелять из своей винтовки: я не хотел лишать человека жизни, не зная, за что. И именно тогда я решил не убивать ни одного вьетнамца, кроме как для спасения своей жизни.

Лежа под деревьями, потягивая сигарету с марихуаной, которую дал мне Блонди, и наблюдая за обстрелом холмов, я сводил в таблицу дебет и кредит нашей боевой операции.

Наши потери: сержант Стоун — убит; один вертолет с экипажем — уничтожен; четверо убитых и пятеро раненых в засаде; один убитый и один раненный от минометного огня. Это составляло в итоге шесть убитых и десять раненых плюс экипаж вертолета.

Потери противника: один мальчик — убит; один снайпер — убит; один вьетконговец, убитый в лощине, — без рук, без ушей, без носа, без пальцев. Итого: три трупа. Удары «кобр» и нашей артиллерии, возможно, добавили неизвестное нам число убитых и раненых врагов, но это меня не утешало.

Я был сыт по горло смертями и, весь дрожа, жадно вдыхал дым сигареты, переносясь в тихий мир, наполненный пением птиц и болтовней обезьян на деревьях. Мне было легко и радостно от травки — моего единственного утешения.

Не помню, сколько времени нам потребовалось, чтобы пройти через лес, — час или больше; знаю только, что мы, должно быть, шли обратно тем же путем, потому что нам попался убитый буйвол, и я подумал: за чью сторону он погиб? Помню также, что Долл предупредил солдат, чтобы не трогали животное, опасаясь, что его заминировали. Но в этом не было необходимости: никому не были нужны сувениры от буйвола.

К тому времени, когда мы вышли к реке в том же месте, где ее переходили, — голова моя прояснилась. Убитого снайпера без пальца на дереве не оказалось, но Старика мы нашли в кустах, куда его затащили, только раздетого догола и без головы. Голова за палец!

Не было смысла вызывать за ним вертолет. Он больше никому не был нужен. Мы оставили его на месте — пусть черви узнают, заминирован ли труп, — и поспешили перейти реку, держась в стороне от мелей.

Мы шли через высокую траву колонной по одному — Долл во главе, в трех ярдах за ним Томас, потом остальные, соблюдая такую же дистанцию. Было неимоверно жарко, как в парной бане. Пот обжигал глаза и струился по лицам. Трава хлестала по рукам и лицам, больно царапая. Мы, спотыкаясь, шли вперед, забыв обо всем на свете, кроме страшной усталости и пульсирующей боли в ногах. Время от времени какой-нибудь солдат оступался и тяжело падал, и идущий сзади такой же усталый солдат помогал ему подняться. Кто-то предложил остановиться отдохнуть, но Долл настаивал, что надо скорее возвращаться на плато, на свою базу. Он твердо решил выполнить приказ лейтенанта и к исходу дня прибыть в лагерь. Это было неразумное решение. Мы не могли преодолеть подъем по тропинке меньше чем за четыре часа, а к тому времени уже стемнеет. Солдаты это понимали, и их враждебное отношение к Доллу ожило. Цепочка людей, шедших позади него, источала ненависть. Но если Долл и слышал, он не обращал внимания и продолжал упорный, мучительный марш, словно ему доставляло удовольствие испытывать терпение и выносливость солдат. Упорства ему было не занимать. Только Томас стоически шагал, сохраняя молчание. Несмотря на дополнительный груз — рацию и две трофейные винтовки, — он продолжал упорно идти по пятам за Доллом. Через некоторое время они еще больше оторвались от других, но мы не старались их догнать. Если они попадут в беду, мы достаточно скоро об этом узнаем, а если нет, им просто придется подождать. Черт с ними! Вряд ли капрал Долл намерен явиться к вечеру без остальной части своей потрепанной команды. Ему хотелось вступить в лагерь во главе колонны.

Спереди донесся скрипучий голос Долла:

— Шире шаг! Мы не можем тащиться весь день. Скоро стемнеет.

— Пошел ты к… — прокричал один солдат. Другие поддержали его в столь же красочных выражениях.

— В чем дело?! — воскликнул Долл.

Блонди и я догнали его первыми. Он ждал нас; его красное веснушчатое лицо блестело от пота. Томас стоял рядом с каской в руке и вытирал рукавом пот. Не знаю, было ли у Долла такое красное лицо от жары или от еле сдерживаемого гнева.

— Хочешь что-то сказать, Гласс?

— Ничего.

— Выкладывай мне в лицо, слышишь!

— Он ничего не сказал, — вступился Блонди.

— Тебя не спрашивают, бездельник!

— Легче, капрал, — спокойно сказал Томас.

— Заткни свою пасть! И не зови меня капралом. Ты не какой-нибудь лейтенантишка.

Томас удивленно посмотрел на него:

— Спокойно, парень. Не нарывайся на лишние неприятности. Мало, что ли, у тебя их было?

— Я пока еще командую и не хочу больше слышать никаких возражений от этого сброда. — Долл поглядел мимо нас на столпившихся в траве солдат. — Нам осталось еще четыре-пять часов ходу. Так обстоит дело, и чтобы больше никто не смел брюзжать. Вам еще предстоят большие неприятности, когда вернемся. Понятно? И мы еще не избавились от чарли. Пикник еще не кончился. Гуки бродят по всей этой сволочной долине. — А теперь построиться в линию — и шагом марш!

Он повернулся к нам спиной и зашагал через траву. Томас, надев каску, пошел следом.

— Всадить бы пулю в его поганую толстую рожу, — сказал какой-то солдат.

Кто-то еще проворчал. Я отвернулся от их ненавидящих лиц и пошел за Блонди.

Покрытое травой поле казалось бесконечным, и я подумал, что наше задание тоже бесконечно. Трудно было поверить, что прошло меньше двух дней, с тех пор как мы вышли из лагеря. Моей натерпевшейся страха голове и ноющему телу казалось, что прошел целый месяц.

Неожиданности случаются во Вьетнаме так быстро, что не успеешь моргнуть глазом, — быстрее, чем успеешь выстрелить из винтовки. Прошло пять минут, и продвинулись мы на каких-нибудь пятьдесят метров после накачки Долла, как справа затрещали автоматные очереди и в траве засвистели пули. Мы уже лежали на пузе, когда один солдат закричал: «Чарли строго справа!» Это был запоздалый сигнал, к тому же сквозь густую траву ничего нельзя было увидеть. Долл заорал, чтобы мы не стреляли.

Мы лежали не шевелясь и слушали. Огонь прекратился, потом возобновился и снова стих.

— Два вьетконговца, может быть, три! — закричал Долл.

Они не могли видеть нас, так же как мы их, однако, будучи в меньшинстве, все же решили напасть. Я не мог понять почему. Тактика противника была мне непонятна. Долл передал, что сейчас откроет огонь, и приказал всем стрелкам встать и прочесать огнем поле по дуге в сорок пять градусов. Когда затрещала первая очередь, мы вскочили и открыли сосредоточенный огонь из восемнадцати автоматических винтовок. Весь огонь был в одну сторону. Ответного огня не последовало. Солдаты перезаряжали винтовки и продолжали стрелять. Я выпустил магазин в воздух, как раз поверх травы. Это принесло мне удовлетворение.

Через три-четыре минуты Долл приказал прекратить огонь. Поле снова стало тихим, мирным и чужим. Мы слушали, ожидая ответного огня противника. Но его не последовало. Долл был уверен, что мы убили вьетконговцев, и поспешил один через траву к тому месту, откуда стреляли. Это показалось мне глупым, но к тому времени никакие поступки Долла меня уже не удивляли. Однако меня удивило, когда через минуту за ним последовал Томас. Все остальные оставались на месте и ждали. Вдруг мы услышали одиночный винтовочный выстрел, а потом короткую автоматную очередь, и снова наступила тишина. Блонди с тревогой взглянул на меня. По всей цепочке солдаты беспокойно забормотали, недоумевая, что случилось. Мы ожидали новой вспышки огня, но ее не было. Наконец мы услышали шорох в траве и голос Томаса:

— Это я. Не стрелять!

В траве показался Томас; тяжело дыша, он хлопнулся на землю рядом с Блонди и со мной.

— Что случилось? — спросил Блонди.

— Один из гуков убил Долла. Гук лежал, притворившись мертвым, и, когда Долл отвернулся, выстрелил в него из винтовки. Я прикончил его. Там еще двое убитых.

— Бог ты мой! — воскликнул Блонди. — Спятил он, что ли, лезть туда? Сам напросился.

— Да.

— Тебе повезло.

— Да.

— Что же теперь делать? Томас глубоко вздохнул.

— Вы с Глассом возьмите Долла. Отнесем его в лагерь. Нечего ждать вертолета. Капрал всего метрах в тридцати. Я вызову лейтенанта и расскажу ему.

.Блонди кивнул мне:

— Пошли.

Взволнованный, я пошел за ним через траву. Мы увидели Долла, лежащего на животе. У него был снесен весь затылок. Рядом с ним лежал на спине вьетнамец. Его мертвые глаза уставились на меня. На лбу, чуть выше переносицы, зияло круглое пулевое отверстие. Оно было похоже на третий, сердито глядящий глаз. Он мог быть старшим братом мальчика, убитого на берегу реки, — так велико было сходство. Два других убитых вьетнамца в черных пижамах, съежившись, лежали в траве голова к голове, как будто спали.

Не говоря ни слова, мы перевернули Долла на спину. Я взялся за ноги, Блонди — за руки, и мы понесли его через траву. Он оказался гораздо тяжелее, чем я ожидал. С каждым шагом его голова покачивалась, как у живого. Я так и ждал, что он обругает нас за неловкое обращение.

Когда мы вернулись на место, Томас рассказал, что лейтенант взбешен и ругает Долла за то, что тот связался с противником. Нам было приказано по возможности избегать перестрелки. Лейтенант не хотел больше потерь.

— Но мы убили троих, а потеряли только одного, — заметил Блонди. — Ты сказал ему это?

— Да, сказал. Это его немного успокоило. Я недоверчиво покачал головой.

— Ты что, Гласс? — резко спросил Томас.

— Ничего.

— Говори, парень.

— Ведь Доллу теперь наплевать, что лейтенант ругался.

— Долл старался для себя, а не для пользы подразделения. Испортил все дело. Запомни это, Гласс.

Мы несли Долла, сменяясь по двое. Солдат злил добавочный груз, и они небрежно обращались с телом. К тому времени, когда мы дошли до базы, все лицо покойника было покрыто синяками и порезами от хлеставшей острой травы. Но всем было наплевать.

Прежде чем начать крутой подъем к лагерю, мы отдохнули в конце тропинки. Становилось темно, но теперь впереди не таилась опасность, и мы почувствовали облегчение. Я наблюдал, как Томас закурил марихуану и уставился в темнеющее небо. Я восхищался им. Раньше я недооценивал его, считал простоватым, послушным «вторым номером». Теперь меня поразило, что он оказался гораздо проницательнее и сложнее. Старик был мертв, и Долл был мертв, а Томас, который рисковал так же, как они, остался жив. Я уважал его за это. Он рассчитал все шансы и заставил их работать на себя. Меня тревожили мысли о том, что все-таки случилось с Доллом там, в поле, но я выбросил эти сомнения из головы. Не время об этом думать.

Мы медленно поднимались по склону: тяжело было нести мертвое тело. Потребовалось четыре часа, чтобы добраться до вершины плато, и еще полчаса, чтобы дойти до лагеря. Когда мы около половины девятого вступили на его территорию, там было заметно значительное оживление. Одни солдаты готовились к выходу в ночную засаду. Другие, стоя у своих палаток, курили и подавали советы уходящим. Никто не обратил на нас особого внимания, пока кто-то не заметил убитого и не закричал:

— Кто это?

— Капрал Долл, — ответил Блонди. Его ответ пробудил интерес.

— Не тот ли это парень, который взял на себя командование в лощине?

— Он самый.

— Должно быть, вам пришлось туго. Сколько людей вы потеряли?

— Десять — двенадцать.

Окруженные солдатами, мы направились к палатке лейтенанта Колдрона.

— Сколько гуков вы ухлопали? — спросил один из солдат, заметивший висящие на плече Томаса вьетнамские автоматы.

— Достаточно, — буркнул Томас. Солдат настаивал:

. — А все же?

— Не сосчитать.

Брехня! Где же их винтовки? У вас только две.

— Отвяжись, — сказал Томас.

— Мы очистили лощину от вьетконговцев, — похвалился одна из солдат.

— Да, мы слышали. Лейтенант утром плясал джигу. Вас представляют к благодарности в приказе.

— Плевать. Столовая еще открыта?

— Только для тех, кто уходит в засаду.

— А для тех, кто выбрался из засады?

— Палатка священника всегда открыта.

— Болван!

Подойдя к палатке командира, Томас приказал двум солдатам отнести тело Долла в медпункт. Потом распустил нас и вошел в палатку для доклада. Несколько солдат поспешили в столовую в надежде выпросить горячей пищи. Остальные устало поплелись в свои палатки, чтобы выспаться перед завтрашней войной.

Я остался один и глядел, как Блонди удаляется в сторону палаточного лагеря. Я физически выдохся, но сохранял ясность мыслей, в мозгу проносились события этих двух дней. Мне надо было с кем-то поговорить. Я поспешил за Блонди и догнал его у палатки.

— У тебя нет еще одной сигаретки? — попросил я. — Мне надо успокоиться.

Он усмехнулся:

— Я и сам не прочь покурить. Еще одну дам, а потом добывай сам. Это нетрудно. Все достают это добро.

Блонди увел меня за палатку, и мы сели на землю.

— Я открыто не курю, только в патруле. — Тут всегда крутится пара усердных сержантов, которые, стараются еще больше отравить жизнь. Я не хочу давать им пищу.

Мы закурили. Марихуана действовала хорошо. Мой мозг отделялся от ноющих костей. Мы молча сидели, наслаждаясь прохладным ночным воздухом. Приятно было освежиться после удушающей жары долины. С каждой затяжкой образы смерти медленно отступали. Я погружался в какое-то туманное небытие. По-иному действовала травка на Блонди. Словно издалека до меня доносилось жужжание ею голоса. Он был в своем раю, мечтая о плотских наслаждениях. Меня с ним не было. Потом он вернулся во Вьетнам.

— Тридцать дней, Гласс. Один несчастный месяц — это все, что мне осталось пройти.

— Надеюсь, что пройдешь, — сказал я.

— Надейся, черт возьми!

— Доллу не пришлось…

— Плевать на Долла. Сам виноват. А я не убийца. Ты что, хочешь меня напугать?

— Нет. Ты меня не так понял. Я хочу, чтобы ты выжил. Ты хороший парень.

Блонди хмыкнул, и мы опять замолчали, докуривая остатки сигарет. Наконец я спросил:

— Что значит «сам виноват»?

— Это значит, что убийцы обычно получают по заслугам. Так часто, случается.

Я еще больше заинтересовался:

— В конце концов их убивают вьетконговцы, да?

— Вьетконговцы, как бы не так! — Он закурил новую сигарету и передал мне: — Выкурим вместе. Что-то паршиво на душе.

Я медленно, глубоко затянулся и вернул ему сигарету.

— Но ведь Долла убил вьетконговец? Он хитро улыбнулся:

— Тебе еще многому надо поучиться, Гласс. И времени для этого предостаточно.

Я беззлобно ухмыльнулся:

— Ты что, хочешь меня напугать, Блонди?

Он покачал головой, затянулся и уставился на догорающую сигарету.

— Эта штука проясняет и прочищает мозги; как-то резче видишь вещи. Понимаешь меня? А с тобой тоже так?

— Да. — Я бежал впереди и терпеливо ждал, пока он догонит.

Он передал мне сигарету:

— Докуривай. Я больше не хочу. — Он закрыл глаза и откинул голову на угловой кол палатки: — Помнишь, я говорил тебе о случаях, когда свои убивают своих?

— Как же, помню.

— Так теперь ты знаешь.

— Что знаю?

— Долла убили свои.

— Почему ты так думаешь? Блонди рассмеялся:

— Ты слышал, что произошло, и видел результаты. А теперь сопоставь.

— Ты сам сопоставь.

— Пожалуйста. Долл пошел в поле, откуда стреляли вьетконговцы, так? Томас пошел сразу за ним, так? Потом мы услышали одиночный выстрел, а за ним короткую очередь. Томас возвращается один и рассказывает свою историю, а мы идем за Доллом — и что же находим?

— То, что сказал Томас.

— Да, но не совсем то. Три мертвых гука, застреленные, к чертовой матери, но у одного лишняя свежая дырка в башке. Я думаю, эту дырку пробил Долл. А потом ему разнесли голову. Я считаю, что это сделал Томас.

— Почему ты так считаешь?

— Я слышал выстрелы, как и ты. Я не могу отличить одиночный выстрел М-16 от гуковского автомата, но очередь М-16 знаю хорошо. Это была М-16. Долл не стал бы поворачиваться спиной к гуку, если бы не убедился, что он мертв. Кроме того, у него снесен весь затылок, ты видел. Такого не сделаешь одной пулей.

— Значит, Томас убил Долла?

— Да. Наверное, Долл собирался продырявить головы двум другим, когда Томас его застрелил.

— Но почему?

— Потому что Долл был садист и сволочь. Он заставил Томаса лежать под огнем рядом со Стариком, а потом вырвал у него командование и повел нас до конца этой проклятой лощины без всякой надобности, только чтобы прославиться и выглядеть героем. Все это накапливалось в душе Томаса, и он выбрал подходящий момент. Это хитрая бестия. Он замел все следы.

— Но он убил своего.

— Он убил сукина сына, подлого убийцу, который завел нас в засаду. А солдаты, убитые по вине Долла? Они в счет не идут?

— Конечно идут. Но Долл их не убивал. Тут есть разница.

— Я не хочу проливать кровь ни за какого Долла. Мы все из-за него могли погибнуть.

— И никто не узнает, что сделал Томас, кроме нас с тобой?

— Каждый солдат знает, если только это не первый его патруль, как у тебя. И медики узнают, когда достанут пулю из черепа Долла. Они умеют отличить пулю М-16 от пули гуковского автомата.

— И никому не скажут?

— Никто никому не скажет. Это не их дело. А ты собирался разболтать лейтенанту, а? Ручаюсь, что ты все еще страдаешь из-за того мальчишки у реки.

Я кивнул.

— Брось, Гласс. Не глупи. Хорошо, что ты мне рассказал.

— Мне нужно было с кем-то поговорить. Как ты можешь с этим мириться?

— Приходится мириться, парень, иначе сойдешь с ума. Я тебе говорил об этом.

— Но это неправильно: Неужели ты не понимаешь?

— Я понимаю систему, приятель. Не брыкайся, а то пропадешь.

— Система должна отвечать за то, что делается.

— Я уже сказал, Гласс, что тебе еще многому надо поучиться. Если пойдешь к лейтенанту с этой историей, тебя пристрелят или отправят в психичку, прежде чем узнаешь за что. Хочешь наделать глупостей — валяй. Но ты не видел, что сделал Томас, правда? Ведь ты не видел своими глазами? А если и видел, они не хотят этого знать. Ты бы просто навредил машине, а этого никто не хочет. Никто! Эта война — просто убийство. Все дело в том, чтобы побольше убить и иметь поменьше убитых, пока кто-нибудь не решит, что хватит. Мне осталось тридцать дней, а потом катись они все к чертовой матери.

— А что скажет Томас лейтенанту?

— Именно то, что хочет услышать лейтенант. Он справится с этим что надо.

— И Томасу ничего не будет?

— Чем тебе не нравится Томас? Он хороший парень. Делает свое дело. Он не убийца.

— Ты далеко ушел от меня, Блонди.

— Да, на триста тридцать три дня. Но ты научишься. Отслуживай, свой срок, держи язык за зубами и отсчитывай дни. Это не жизнь, а долгий, мучительный кошмар. Когда проснешься, забудешь все, что было.

— Я никогда не забуду эти два дня.

— Лучше забудь, парень, а то погубишь себя.

После разговора с Блонди я стал другим человеком. Я смотрел на вещи еще не так, как он, но иначе, чем во время своего первого патрулирования. У Блонди был жесткий, практический взгляд, с которым я не мог мириться. Но насчет системы он был прав: либо приспособишься к ней, либо пропадешь. Со временем я приспособился, но по-своему.

Я теперь часто думаю о Блонди в своей камере. После нашего разговора я его больше не видел. Слышал, что его перевели в другую роту. Я спрашивал о нем, и кто-то сказал мне, что он отслужил свои триста шестьдесят пять дней и уехал домой. Я иногда спрашивал себя, читает ли он газеты и знает ли, что со мной случилось, и что он обо всем этом думает. Иногда я слабо надеюсь, что услышу о нем, хотя знаю, что глупо на это рассчитывать. Я уверен, что ему удалось забыть обо всем случившемся и что он живет где-то, все еще отслуживая свой срок и держа язык за зубами. Надеюсь, что это так. Он был хороший парень, и я рад, что так и не рассказал ему, как Томас спас ему жизнь тогда в лощине. Он никогда не забыл бы об этом.

Когда я в тот вечер вернулся в свою палатку, мой сосед сидел, перелистывая иллюстрированный журнал с фотографиями женщин. Он прибыл в лагерь три дня назад — вместе со мной прямо из Соединенных Штатов. Я забыл его имя и не успел как следует его узнать. Он казался довольно славным парнем, с нетерпением ожидавшим первого боевого задания. Помню, когда я вошел в палатку, он отложил журнал и смотрел, как я раздеваюсь. Он терпеливо ждал, пока я заберусь в постель, прежде чем заговорить.

— Как там было? — наконец спросил он.

Я смотрел на его ясное, розовое лицо; он жадно изучал меня, а я думал обо всем, что случилось со мной с тех пор, как я оставил его спящим, когда сержант Стоун вызвал меня из палатки.

— Ты еще не выходил? — спросил я.

— Иду патрулировать завтра утром. Как там?

— Трудно.

— Да, я слышал. Нам говорили. Говорят, вас здорово обстреливали?

— Да.

— Но ты уцелел.

— Мне повезло. Но горюй. Делай то, что приказывают, и будет все в порядке.

— Вьетконговцы упорные, да?

— Да.

— Расскажи, что там было.

Что я мог ему рассказать? О мальчике на берегу реки? О сержанте Стоуне, которого взорвали и обезглавили? Об отрезанных ушах и пальцах рук и ног? О том, как мы попали в засаду? О Долле? О Томасе? О моем друге Блонди? Разве это ему поможет?

— Я страшно устал, — сказал я, — не спал двое суток.

— Извини, — сказал он.

— Послушай-ка, детка! — Я внутренне усмехнулся, назвав его так. Он был мой ровесник без двух дней патрулирования, но именно эти дни порождали огромную разницу между нами. — Ты куришь травку?

— Конечно.

— Это хорошо. Пользуйся ею в патруле. Это лучшее средство против чарли.

— А это разрешается?

— Да. В поле это как часть снаряжения. Она избавит тебя от страха.

— Спасибо.

— Не бойся. Все будет в порядке. — Я закрыл глаза и, несмотря на кружившиеся в голове мысли, быстро уснул.

Утром, когда я проснулся, его уже не было. Вечером патруль вернулся без него. Его убил снайпер единственным выстрелом в голову. Санитарный вертолет доставил его к гробу.

Жаль, что я не помню его имени.

***

Источник:

Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru
Издание: Джованитти Л. Кавалер ордена Почета. — М.: Воениздат, 1981.
Оригинал: Giovannitti L. The Man Who Won The Medal Of Honor. — N.Y.: Random House, 1973.
Книга на сайте: militera.lib.ru/memo/usa/giovannitti/index.html
OCR, правка: Андрей Кухар (plan9@kp.km.ua)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Джованитти Л. Кавалер ордена Почета / Пер. с английского П. Н. Видуэцкого — М.: Воениздат, 1981. ≡ Giovannitti L. The Man Who Won The Medal Of Honor. — N.Y.: Random House, 1973.
Социальные сети