Альманах "Искусство войны" Альманах Искусство войны творчество ветеранов локальных войн: стихи, проза, воспоминания. Военные новости, военное обозрение, репортажи из горячих точек, мнения экспертов. http://navoine.info Wed, 22 Nov 2017 09:00:32 +0400 ru-ru Пакистану больше не нужны США? http://navoine.info/pak-vs-us.html http://navoine.info/pak-vs-us.html Азия/Океания ВПК/Hi-Tech/Оружие Афганистан
Среда, 06 Сентябрь 2017

Президент США сделал свой выбор и в Афганистан отправились дополнительные американские силы. Все это на фоне обвинений Трампа, что Пакистан укрывает террористов, и что пора бы Пакистану продемонстрировать свою приверженность цивилизации, порядку и миру.

Если это не произойдет, то США могут ввести санкции против ряда пакистанских официальных лиц и расширить сферу ударов американских беспилотников на территории Пакистана (в провинциях Белуджистан и Хайбер-Пахтунхва), а в кулуарах муссируются со всеми вытекающими последствиями идеи назвать Пакистан страной, спонсирующей терроризм. 

В Пакистане речь Трампа на этот раз на удивление не вызвала привычного эффекта. Обычно после уже стандартных американских обвинений в поддержке талибов в Исламабаде развивали бешеную дипломатическую активность, чтобы оправдать себя и не потерять поддержку США.

На этот раз всё иначе.

Официальные власти сначала лениво и дежурно отвергли обвинения, затем 30 августа Национальная ассамблея Пакистана приняла резолюцию, в которой осудила несправедливость и враждебность слов американского президента, Пакистан отменил ряд визитов своих чиновников в США, включая визит министра иностранных дел, который вообще призвал правительство страны приостановить с Вашингтоном все двусторонние визиты на высоком уровне, а премьер-министр Пакистана и другие высокопоставленные лица страны заявили, что «время США, угроз и финансового шантажа» вышло. 

Можно также отметить, что в этот раз на улицы страны вышло всего несколько сотен протестующих людей, хотя раньше разъяренные тысячи пакистанцев на камеру жгли бы американские флаги у посольства США. В этот раз Пакистан решил, что не стоит играть в привычную игру, напрягаться и демонстративно показывать, что слова американцев вызывают в народе неприятие. 

Возмущение американцев с одной стороны понятно. С 2002 года они влили в Пакистан около 33 млрд долларов. Но справедливости ради надо отметить, что из этой суммы только около 8 млрд ушло непосредственно на обеспечение безопасности и военную поддержку, а 14 млрд пошли на оплату логистической активности сил Коалиции и 11 млрд на гуманитарные и экономические проекты. В 2016 году Конгресс США одобрил выделение Пакистану еще 1,1 млрд долларов, и в рамках этого пакета было забронировано 255 млн долларов непосредственно на военные нужды. Но доступ к этим деньгам Пакистан получит лишь при соблюдении ряда условий по ужесточению борьбы с террористами. 

Почему Пакистан не реагирует как обычно? 

Частично ответ лежит в экономической плоскости и растущих связях с Китаем. 

Частные американские компании инвестировали за этот год в Пакистан около 700 млн долларов, в то время как китайские — 1,23 млрд долларов. Торговый оборот между Пакистаном и США составляет 5,78 млрд долларов, а между Пакистаном и Китаем — превысил 13 млрд долларов. Также надо учитывать, что в рамках проекта по созданию китайско-пакистанского экономического коридора Китай инвестирует в инфраструктуру Пакистана более 65 млрд долларов. Цифры говорят сами за себя, хотя для Пакистана есть и слабое звено: в США Пакистан экспортирует товаров на сумму 3,68 млрд долларов, а в Китай пока всего на 1,76 млрд. Но это все может быстро измениться.

Начальник штаба сухопутных войск Пакистана генерал Камар Джавед Баджва (Qamar Javed Bajwa) заявил, что Пакистан больше не нуждается в финансовой поддержки США, вместо этого Пакистан хотел бы видеть доверие и уважение. 

Кроме укрепляющихся экономических связей с Китаем еще один фактор становится важным для Пакистана — это растущая уверенность в своих вооруженных силах. Объединённый королевский институт по исследованию вопросов безопасности и обороны (RUSI) отметил, что армии Пакистана удается наводить порядок и сокращать количество террористических атак в стране. Сыграла и свою роль операция «Зарб-э-Азб», проведенная пакистанской армией летом 2014 года против террористических группировок в Северном Вазиристане. Английский генералитет даже заявил, что пакистанской армии удалось добиться там того, чего не смогли англичане за 200 лет. 

Бывший командующий сухопутными войсками Пакистана генерал Рахиль Шариф (Raheel Sharif) вызывает восхищение главы Генштаба Великобритании генерала Ника Картера (Nicholas Carter), а пакистанский майор Укба Малик (Ukbah Malik) стал первым выходцем не из стран Запада, который был приглашен обучать борьбе с террористами английских военных в знаменитой академии в Сандхерсте. Пакистанских офицеров в качестве преподавателей хотят видеть в своих военных академиях в Германии и Чехии, а Турция желала бы видеть пакистанских летчиков в качестве инструкторов по пилотированию F-16. 

Деньги идут от Китая, вооруженные силы Пакистана стали более эффективны. Остается вопрос вооружений. 

Сегодня на 80% Пакистан удовлетворяет военные нужды с помощью собственного производства и стремится стать всё более независимым от американского оружия. Здесь снова на помощь приходит Китай, который совместно с Пакистаном работает над созданием самолетов, беспилотников, танков и подводных лодок. 

Кроме развития своего и совместного с Китаем производства Пакистан активно диверсифицирует покупки вооружений. Буквально на днях Пакистан получил заказанные в 2015 году у России вертолеты Ми-35М. Есть все шансы, что военное сотрудничество России и Пакистана будет нарастать. У Исламабада есть интерес к турецкой и израильской продукции. Закупаются вооружения во Франции, Италии, Испании, Швеции, Швейцарии, Сербии, Бразилии. И если еще 7 лет назад США и Китай занимали равные позиции (38-39%) в импорте вооружений Пакистаном, то сегодня доля американского импорта оружия упала до 19%, а доля китайского выросла до 63%. 

Пакистан, по словам представителей оборонной промышленности Пакистана, также продает свою продукцию в более чем 40 стран, в первую очередь в Саудовскую Аравию. Военной продукцией Пакистана интересуются и те страны, которым отказывают в поставках тех или иных вооружений США (например, Нигерия и Филиппины). 

Таким образом зависимость Пакистана от американских денег, оружия и военной помощи в борьбе с терроризмом стремительно сокращается. 

У Пакистана есть и свой рычаг давления на США — это логистические маршруты в Афганистан, которые могут быть перекрыты, что станет проблемой особенно в то время, как США снова наращивают свое военное присутствие в Афганистане. У США свой козырь — более активное привлечение Индии в афганскую эпопею, что в Исламабаде рассматривают как угрозу для своей безопасности. Другой аргумент американцев — это влияние на Международный валютный фонд и другие финансовые организации, которые помогают Пакистану, и, наконец, введение экономических санкций против Пакистана. 

Совокупно финансовые потери для Пакистана от разрыва с США могут превысить выгоду от развития отношений с Китаем. 

По сути, пока никому реальное обострение отношений не выгодно. Но если раньше пакистанские дипломаты бегали за американцами и просили не прекращать поддержку, то теперь посол США в Пакистане был вынужден искать встреч с пакистанскими представителями силовых структур, чтобы объяснить позицию США и слова Трампа.

Илья Плеханов

]]>
Wed, 06 Sep 2017 16:15:35 +0400
Планы Эрика Принса: 5 тысяч контракторов в Афганистане http://navoine.info/prince-5-afghan.html http://navoine.info/prince-5-afghan.html ЧВК Афганистан
Вторник, 29 Август 2017

Еще в июле Эрик Принс, бывший глава частной военной компании (ЧВК) Blackwater, публично выдвинул идею о создании в Афганистане аналога Ост-Индской компании и учреждении подобия должности вице-короля, который отвечал бы за все происходящее в стране, как это было сделано Великобританией в Индии. Вице-король, по задумке Принса, решал бы все вопросы в стране единолично без бюрократической проволочки и бесконечных совещаний с Вашингтоном и отвечал бы только перед президентом США. 

Принс предлагал отправлять в Афганистан контракторов на долгое время, чтобы они жили, несли все тяготы службы и воевали плечом к плечу с подразделениями, состоящими из местных жителей. Основными инвесторами проекта, по мнению Принса, могут стать крупные западные корпорации, которые заинтересованы в добыче природных ресурсов Афганистана. Стоимость полезных ископаемых в стране оценивают в сумму от одного до трех триллионов долларов.

Идеи Эрика Принса были донесены до президента Дональда Трампа и министра обороны США Джеймса Мэттиса и не встретили большого понимания в военном руководстве страны. Но прошел месяц и стали вырисовываться более подробные детали проекта Принса, а перед руководством США все острее встает проблема, что делать в Афганистане. 

Если напичкать Афганистан снова войсками, то это вряд ли сыграет какую-то роль. Там, где в предыдущие годы не справились 140 тысяч солдат Коалиции, не справятся и 20-25 тысяч солдат нового контингента. Можно снова по полной зайти в Афганистан, потратить еще десятки лет, потерять тысячи жизней и ничего не изменить. 

Уйти из Афганистана совсем США себе тоже не могут позволить хотя бы по репутационным причинам и из опасений, что Афганистан попадет в сферу влияния Ирана, Китая и России, или же власть целиком и полностью перейдет к талибам и Афганистан станет рассадником джихадистов. США надо искать какой-то третий путь

Поэтому к предложениям Принса стали в США относиться со все большим вниманием. Идея переложить все расходы и потери войны в Афганистане на частные компании и на контракторов выглядит все более заманчивой. 

Что же предлагает Эрик Принс? 

Отправить в Афганистан наемную армию контракторов численностью в 5500 человек. Контракторы будут находиться в Афганистане годами, значительно дольше, чем сегодня это происходит на ротационной основе в армии США. Как говорят военные эксперты, у США на самом деле нет непрерывного большого шестнадцатилетнего опыта ведения войны в Афганистане. У США есть опыт ведения войны в течение максимум одного года, но просто шестнадцать раз. 

Контракторы выучат язык, переймут обычаи местного населения, будут знать свое подразделение и всех своих афганских товарищей лично, не будут переживать, что долгое пребывание на одном месте нарушит их военную карьеру. 

Оплата — начиная с 500-600 долларов в день. Контракторов предлагается набирать не только в США, но и в Великобритании, Австралии, ЮАР, Германии, Франции, Швеции. Наемники будут не самолично, но в составе афганских подразделений, вести агрессивные наступательные действия, а не только тренировать афганскую армию далеко от передовой и охранять свои базы. Принс уверен, что за деньги он без проблем создаст армию контракторов из бывших военных, спецназовцев и действующих бойцов ЧВК, которые уже были в Афганистане и не прочь вернуться туда снова. 

Цена применения наемной армии в год, по мнению Принса, — 10 млрд долларов. В 2017 году, как ожидается, США потратят на войну в Афганистане не менее 45 млрд долларов и свыше 50 млрд в 2018 году. 

Наемную армию должна поддерживать с воздуха и частная военная авиация. Применение частной авиации Принс предложил афганскому руководству, как оказалось, еще в марте этого года. Частные ВВС использовали бы самолеты, ударные вертолеты и беспилотники общей численностью до 90 единиц, и в теории были бы готовы нанести удар в любой точке Афганистана в течение часа. Разрешение на применение оружия давали бы только сами афганцы, а не частники. 

Официальные афганские ВВС должны получить американские вертолеты Black Hawk только через два года, а афганские пилоты начнут тренироваться не ранее осени этого года. Пока афганская армия с 2015 года полагается на поддержку с воздуха американскими ВВС. То есть частные ВВС могли бы закрыть и эту проблему, пока афганская авиация не станет дееспособной. Если вообще когда-нибудь станет. 

Принс предлагает взять за основу уже работающую в Афганистане авиакомпанию Lancaster6, которая зарегистрирована в Дубаи, и занимается в Афганистане по контракту перевозкой грузов и военнослужащих, сбрасывает грузы для армии, но не является ударной силой. Главой Lancaster6 является коллега Эрика Принса по другим авиационным проектам в Африке. 

Бывший посол США в Афганистане Рональд Ньюман в свою очередь крайне скептически относится к идее частных ВВС. Ньюман заявил, что президент Афганистана Ашраф Гани сказал ему в частной беседе, что не приемлет никаких наемных ВВС у себя в стране. Также Ньюман сомневается, что частная армия и ВВС обойдутся дешевле, чем применение официальных вооруженных сил. 

Конгрессмен Дана Рорабахер напротив поддерживает делегирование войны частным компаниям и заявляет, что к предложениям Эрика Принса в Белом доме относятся серьезно и рассматривают их, хотя все понимают, что военные будут категорически против участия частников в их епархии. Принс в своих интервью утверждает, что в Конгрессе США у него есть поддержка и что Трамп лично ознакомился с его предложением и хочет знать детали. 

Поэтому, чтобы понять, кто может финансировать войну в новом формате, кто будет платить 10 млрд долларов в год, по крайне мере в зарубежных СМИ вновь вспыхнул большой интерес к природным ресурсам Афганистана. 

В июле The Diplomat сообщил, что в ходе первого телефонного разговора между Трампом и Гани обсуждались вопросы горнодобывающей отрасли и что Белый дом планирует отправить специального представителя в Афганистан для оценки необходимых инвестиций в добычу полезных ископаемых. Отдельно вспоминают и запасы лития в Афганистане, спрос на который будет увеличиваться по мере роста индустрии электромобилей и электронных гаджетов, так как литий используется в создании аккумуляторов. Афганистан даже называют «литиевой Саудовской Аравией». Сегодня же добыча природных ресурсов в Афганистане является вторым по значимости источником дохода талибов. 

Охрана месторождений, рудников, шахт, транспортировки и т. п. выглядит как идеальное применение частных военных сил, а не американских солдат в форме. В команде Трампа уже провели консультации с главой компании по добыче сырья American Elements, в теме заинтересован и миллиардер Стив Файнберг, владелец одной из самых мощных корпораций в мире военных контрактов — DynCorp International. Файнберг лично консультирует Трампа по вопросам Афганистана. 

Так что идея Принса об отправке в Афганистан наемной армии (в том числе и за счет частных корпораций) и одновременное развитие горнодобывающего сектора в том или ином формате может быть и не столь фантастическим вариантом будущего.

Илья Плеханов

]]>
Tue, 29 Aug 2017 15:20:50 +0400
Контракторы США и новая Ост-Индская компания в Афганистане? http://navoine.info/heic-prince.html http://navoine.info/heic-prince.html Афганистан
Вторник, 18 Июль 2017

Около месяца назад Дональд Трамп дал добро на отправку в Афганистан дополнительного контингента американских военнослужащих. Не все в руководстве США были довольны подобным решением. Советники Трампа предлагали президенту и другие подходы. Главный политический советник президента Стив Бэннон и зять и советник Трампа Джаред Кушнер рекомендовали послушать, что говорит Эрик Принс.

Идеи Принса до Трампа

Эрик Принс – человек более чем известный. Он – бывший глава частной военной компании (ЧВК) Blackwater, которая после Ирака стала воплощением негативного отношения к контракторам как к таковым. После нескольких лет в тени и не особо освещаемой деятельности на Ближнем Востоке, в Африке и работой с Китаем сегодня Эрик снова становится заметной фигурой в США. 

Частично это связано и с тем, что Бетси ДеВос, родная сестра Эрика Принса, занимает пост министра образования в администрации Трампа, а сам Принс дружен со Стивом Бэнноном и вице-президентом Майклом Пенсом. 

Но в основном Принс стал заметен своими публичными громкими и неугомонными предложениями по решению вопросов глобальной безопасности с помощью контракторов. 

В 2006 году он предлагал создать атакующие «миротворческие» наемные силы, которые бы заменили медленные и нерешительные силы ООН и агрессивно, быстро и эффективно наводили бы порядок в горячих точках по всему миру. В 2014 году Принс побывал в Нигерии и предложил за 1,5 миллиарда долларов с помощью ЧВК уничтожить «Боко Харам»*, а также прекратить воровство нефти в стране. В 2015 году Принс предложил создать в Ливии частную береговую службу, которая бы за четыре месяца остановила поток беженцев в Европу. Финансировать проект в теории должны были ЕС и Ливия, для которой бы ЕС разморозил арестованные старые банковские счета. В ЕС идея Принса не нашла поддержки. Принс также предлагал создать и укомплектовать хорошо оплачиваемую армию наемных солдат, которая бы за короткий срок без лишних геополитических игрищ расправилась бы с ИГ* в Ираке и Сирии. Принс был уверен, что это обошлось бы дешевле, чем все текущие операции по борьбе с исламистами, и было бы сделано контракторами в кратчайшие сроки. У политиков эта идея тоже не нашла отклика. 

Даже если США и Коалиция доведут численность своих войск в Афганистане до 20-25 тысяч человек, нет никаких оснований верить, что они сегодня сделают что-то лучше, чем 140 тысяч солдат в предыдущие годы. 

Поэтому Бэннон и Кушнер захотели организовать встречу главы Пентагона генерала Джеймса Мэттиса с Эриком Принсом и миллиардером Стивом Файнбергом, владельцем одной из самых мощных корпораций в мире военных контрактов — DynCorp International. Стив Файнберг, кстати, уже встречался с Трампом, чтобы обсудить вопросы политики в Афганистане и работу разведывательных агентств, а Эрик Принс консультировал официальных представителей Белого дома и встречался с генералом Макмастером, советником Трампа по вопросам национальной безопасности. 

Новые предложения по Афганистану

Эрик Принс считает, что в Афганистане американцам необходимо создать аналог Ост-Индской компании и учредить подобие должности вице-короля, который отвечал бы за все происходящее в стране, как это было сделано Великобританией в Индии. Вице-король решал бы все вопросы непосредственно единолично в стране без бюрократической проволочки и бесконечных совещаний с Вашингтоном и отвечал бы только перед президентом США. 

Вице-король имел бы полномочия принимать решения по законодательству, бюджету, инфраструктурным проектам, контрактам, политике, военным действиям и т.п. Принс приводит в пример действия генерала Макартура в послевоенной Японии, когда главнокомандующий оккупационными войсками союзников смог искоренить коррупцию и внес вклад в создание новой конституции страны.

Принс предлагает отправлять по контракту в Афганистан военных наемных профессионалов не на временной ротационной основе на несколько месяцев, как сейчас отправляют военнослужащих, а на долгие годы (если не всю жизнь), чтобы они жили, несли все тяготы службы, воевали вместе с подразделениями, состоящими из местных жителей. 

Западные наемные военные бы выступали в качестве командиров своих отрядов, но при этом бы становились полноценной частью афганского мира, знали бы языки и культуры, рисковали бы также, как и сами афганцы, смешивались с населением. Этот подход бы вернул веру афганцев, по мнению Принса, в реальную помощь Запада и делал их дисциплинированными и лояльными своим подразделениям. 

В Афганистане бы оставались спецподразделения Запада для выполнения точечных силовых задач, но совокупная цена присутствия наемных военных и ограниченных сил спецназа была бы в разы меньше, чем содержание большого официального контингента. Принс считает, что его подход обходился бы США менее чем в 10 млрд долларов в год. 

Основными инвесторами проекта, по мнению Принса, должны стать крупные западные корпорации, которые были бы заинтересованы в добыче природных ресурсов Афганистана и вытеснении торговли опиумом с рынка. DynCorp International, которая выполняет в том числе и логистические, ремонтные и строительные задачи, в Афганистане уже получила от Госдепа США контракты на 2,5 миллиардов долларов. Поэтому должен измениться подход ко всей афганской кампании. США должны сосредоточиться не на контроле над населением и большими городами, а на контроле над источниками доходов, а именно над природными ресурсами страны, рудниками, шахтами, карьерами, которые не приносят прибыли стране, но эксплуатируются Талибаном. 

Критики предложения Принса о новой Ост-Индской компании в прессе назвали возрождением колониализма. Также многих в США пугает, что при таком подходе слишком большую власть получат частные корпорации, которые будут работать в Афганистане под прикрытием наемных военных лишь ради выгоды без оглядки на долгосрочные перспективы.

Принс, впрочем, уверен в обратном. По его же словам, там, где делаются деньги, замолкает свинец, и торговать выгоднее, чем воевать. По этой же причине, кстати, он уверен, что между Китаем (а Принс сегодня работает на китайскую компанию) и США не будет военного конфликта.

Считается, что министр обороны США генерал Джеймс Мэттис прохладно отнесся к идеям Принса. Мэттис думает, что полагаться в Афганистане только на контракторов — это уже перебор, но сам факт подобных разговоров с частным сектором говорит о том, что в руководстве США пытаются найти помимо военных какие-либо коммерческие пути выхода из афганского кризиса. 

Так или иначе Мэттис в этом месяце должен представить Трампу свои дальнейшие рекомендации по Афганистану. Бывший спецпосланник США в Афганистане и Пакистане Лорел Миллер, оставившая свой пост в июне, заявила, что статус-кво в Афганистане никого не устраивает и американцам важно рассматривать все возможные варианты для влияния на ситуацию. Даже самые экстравагантные.  

* запрещенные в РФ террористические организации

Илья Плеханов

]]>
Tue, 18 Jul 2017 09:19:30 +0400
«Афганская утечка»: в чем обвиняют спецназ Австралии http://navoine.info/ozsas-afghan-files.html http://navoine.info/ozsas-afghan-files.html Азия/Океания Армия Афганистан
Пятница, 14 Июль 2017

На этой неделе австралийская медиа-корпорация ABC (Australian Broadcasting Corporation), благодаря утечке секретных документов из министерства обороны, начала публикацию скандальных материалов о том, как проводились операции сил специального назначения Австралии в Афганистане. Серия разоблачительных статей была названа «Афганские файлы», и сегодня она вызывает большой резонанс в австралийском и британском обществе. 

Можно также отметить, что публикация ABC очень похожа на расследование в начале этого года, которое провел американский ресурс The Intercept. Тогда The Intercept опубликовал большой материал, прямолинейно называвшийся «Преступления SEAL Team 6». В статье речь шла о преступлениях, которые совершили военнослужащие элитного подразделения США в Афганистане. 

Основные обвинения

Спецназ Австралии появился в Афганистане еще осенью 2001 года. К 2014 году основная масса австралийского контингента была выведена из Афганистана, но около 400 военнослужащих продолжали нести службу в стране в рамках операции «Решительная поддержка». Через войну в Афганистане прошло около 26 тысяч австралийских военных. 41 австралиец погиб и более 260 были ранены.

Судя по документам, с 2009 по 2013 годы зафиксировано как минимум десять случаев, когда спецназ Австралии в спорных ситуациях вел огонь на поражение, в результате чего погибли безоружные афганцы, включая детей. 

По двум инцидентам — оба произошли в сентябре 2013 года — ведется расследование. В одном случае в ходе рейда в доме был убит афганец и его спящий шестилетний ребенок, во втором — пленный афганец, оказавшийся наедине с австралийским солдатом, попытался завладеть его оружием и был застрелен. 

Во втором случае в подразделение прибыли следователи Следственный службы вооруженных сил Австралии и сказали, что будут выяснять причастность солдата к военным преступлениям и преднамеренным убийствам. Спецназовцы отказались сотрудничать со следствием и объявили, что ордер на расследование не является действительным. Следователи пригрозили отобрать оружие солдата силой. Оружие все же отдали на экспертизу, дело замяли, но в итоге выяснилось, что ордер и на самом деле был недействительным. 

В 2012 году австралийцы убили еще двух безоружных афганцев. В 2013 же году австралийцы открыли огонь по двум безоружным афганцам на мотоцикле: водитель был убит. После этого случая афганцы пригрозили разорвать отношения с австралийцами и афганские власти потребовали расследовать произошедшее. 

Тогда министерство обороны Австралии попыталось более четко прописать правила применения оружия, но на практике от этого было мало толку. Разрешалось, например, открывать огонь по мотоциклистам, которые разговаривали по рации, вели себя как скауты для талибов или своими передвижениями могли достичь «тактического преимущества» на местности. Решать, скаут безоружный мотоциклист или нет, приходилось солдатам самостоятельно по ситуации. 

Впрочем, были и другие истории. В 2009 году помещение с отстреливающимся афганцем, доказательств причастности которого к Талибану так и не нашли, спецназовцы забросали гранатами. В комнате находились дети. Погибло пять детей. В 2013 году австралийцы запросили удар с воздуха по противнику, находившемуся на расстоянии в 1,3 километра. Американский вертолет же нанес удар по другим людям в сотне метров от цели, убив афганских подростков и их осликов. 

В 2013 году же австралийцы в ходе зачистки здания в поиске талибов открыли огонь по человеку, направившему на них пистолет. В помещении под одеялами, как выяснилось позже, прятался мальчик. Он получил пулю в живот и скончался от ранения. Семье мальчика в качестве компенсации выплатили 1500 долларов. 

Отрезанные кисти 

В сферу особого внимания в Австралии попал случай, когда в апреле 2013 года австралийский спецназовец скальпелем отрезал кисти правых рук у трех убитых талибов. Скандал разгорелся еще в 2013 году, но только сейчас с утечкой документов стало ясно, что именно произошло. 

Напарник солдата тогда объяснил поступок коллеги тем, что это — тактическая необходимость, так как не было времени брать отпечатки пальцев или сканировать глаза убитых, и на тот момент был приказ срочно эвакуироваться с места событий на вертолетах. 

Как оказалось, за девять дней до этого Следственная служба вооруженных сил Австралии проводила в данном подразделении семинар, где разъясняла необходимость идентификации убитых и сбор отпечатков пальцев, в том числе обсуждалась и идентификация по частям тела. Скорее всего, солдаты приняли слова следователей как прямое руководство к действию. 

Из-за произошедшего серьезно обострились отношения между офицерами австралийского спецназа и Следственной службой Вооруженных сил Австралии, когда обе структуры начали обвинять друг друга в перекладывании ответственности. 

Реакция и выводы 

Пресса и общество отреагировали однозначно: новые обвинения австралийцев в совершении военных преступлений проливают свет на культуру безнаказанности, безрассудства, безразличия к жизням афганцев среди спецподразделений. 

Более того, по мнению ряда комментаторов, среда покрывательства преступлений, стремление «сначала выстрелить, а вопросы задавать потом», тактика составления «черных» списков на ликвидацию и рейдов по захвату и уничтожению выбранных целей напрямую ведет к тому, что рядовые афганцы начинают поддерживать талибов, а доверие к западным военным как таковым просто исчезает. 

Так как обвинения в военных преступлениях все чаще появляются в отношении и американских, и британских, и австралийский спецподразделений, возникают вопросы об общей эффективности карательных рейдов как таковых и повсеместном и широком использовании странами Запада спецназовцев в операциях, которые зачастую основаны на слабой недостоверной разведывательной информации.

Штурм конкретной цели и зачистка деревенских дворов одного за другим в надежде найти подозреваемых — это все же разные вещи. Специальные подразделения — это не полиция и не обычные конвенциональные войска. 

Шестнадцать лет войны в Афганистане и сотни, если не тысячи, рейдов не истребили талибов и не уменьшили их поддержку населением. В 2002 году силы Талибана определяли в 7 тысяч бойцов, в 2016 году их насчитывали уже 25 тысяч.

Рейды и многочисленные жертвы с обеих сторон так и не изменили ход войны.

Илья Плеханов

]]>
Fri, 14 Jul 2017 13:20:12 +0400
Горнодобывающая отрасль Талибана http://navoine.info/talib-mining-income.html http://navoine.info/talib-mining-income.html Афганистан
Понедельник, 10 Апрель 2017

В конце марта Талибан захватил важный район Сангин в провинции Гильменд на севере Афганистана и выпустил карту подконтрольных территорий, которую американцы признали вполне соответствующей действительности. Теперь в апреле Талибан заявляет, что в 2017 году планирует развить успех, захватить больше провинций, провести больше атак. Впервые за долгие годы войны в этом сезоне для ведения боевых действиях и захвата столиц в каждой провинции страны Талибаном создано по отдельному подразделению. Ранее Талибан не мог себе позволить такой масштаб операций и концентрированную привязку к географии.

Что изменилось? Финансы позволяют.

Финансовое обеспечение Талибана обычно связывают с доходом от наркоторговли. Но есть и другая немаловажная и вторая по прибыльности статья бюджета талибов. Это – горнодобывающая деятельность. 

Сотни миллионов

Запасы полезных ископаемых в Афганистане оцениваются от 1 до 3 трлн долларов. Талибан ведет добычу в 14 афганских провинциях из 34 и зарабатывает на этом от 200 до 300 млн долларов каждый год. В структуре Талибана в 2009 году было даже создано отдельное ведомство, «комиссия по камням», которая отвечает за добычу, выпуск лицензий на добычу, обложение налогом и сбыт.

Для сравнения, ООН считает, что талибы в 2016 году заработали 400 млн долларов на наркоторговле. То есть доходы от наркоторговли и добычи минералов сегодня могут быть уже вполне сопоставимы. 

В 2009 году США ввели дополнительные войска в Афганистан и провели ряд наступательных операций. Именно в этом году Талибан начинает активно диверсифицировать свои источники доходов и приступает к координированной добыче минералов в провинции Гильменд, а после вывода основных сил Коалиции в 2014 году талибы расширяют подконтрольную им территорию и начинают опекать горнодобывающую деятельность. По данным ООН, Талибан сегодня как вымогает деньги у официальных горнодобывающих компаний за безопасность и транзит груза, так и ведет добычу самостоятельно на юге и востоке страны и даже пытается добывать такие руды как хромит.

По данным анонимного афганского эксперта по горнодобывающей отрасли, Афганистан добывает полезных ископаемых на 2 млрд долларов в год, а Талибан контролирует 10-15% доходов этой отрасли. При этом, по данным Bloomberg, официальные власти Афганистана посчитали свой общий отраслевой доход лишь в 30 млн долларов в 2015 году, а ведь с 2009 по 2015 год только безвозмездная помощь США горнодобывающей отрасли Афганистана оценивается почти в 500 млн долларов. 

Возникает много вопросов о коррупции, отчетности и потоках денег в этой индустрии, которую долгое время считали одним из самых перспективных столпов возрождения экономики Афганистана и даже предрекали достижение финансовой независимости Афганистаном при развитии горнодобывающей отрасли. 

По данным Всемирного банка, например в 2013 году до 99% добытых драгоценных камней в Афганистане просто вывозились из страны контрабандой, и, следовательно, деньги официально никак не учитывались государственными структурами. 

Местные активисты в Афганистане насчитывают, что под контролем Талибана находится как минимум 1400 нелегальных точек добычи ископаемых в 14 из 34 провинций и свыше 10 тысяч месторождений разного масштаба. 

Мрамор Гильменда, рубины Кабула, лазурит Бадахшана 

В одной только провинции Гильменд талибы, как думают власти, добывают и контролируют перевозку мрамора на 50-60 тысяч долларов в день (до 20 млн долларов в год). В самой провинции другое мнение на этот счет и цифру властей считают сильно заниженной — как минимум в три раза. Мрамор продается талибами на внутреннем рынке (всего около 2%), но в основном отправляется в Пакистан. В день границу пересекают до 50 грузовиков с мрамором. Налогом облагается каждая перевезенная тонна (от 300 до 500 долларов за тонну в зависимости от качества мрамора). В самой провинции на рудниках компании платят как государству за лицензию, так и Талибану, порой одновременно и тем и другим. Впрочем, талибы контролируют и лицензируют свыше 35 своих собственных рудников в Гильменде. 

В 2016 году талибы заработали как минимум 6 млн долларов на добыче и контрабанде лазурита в Бадахшане, при этом практически весь он уходит покупателям в Китае. До трети всего финансирования своей деятельности в этой конкретной провинции, по данным властей Бадахшана, талибы извлекают из горнодобывающей отрасли и контрабанды лазурита.

В деревне Нили в провинции Парван, это в 25 км от Кабула и в 12 км от авиабазы Баграм, талибы контролировали весь 2016 год добычу и отправку в Пакистан жадеита, драгоценного минерала, похожего на нефрит. 

В районе Сароби в провинции Кабул талибы с 2012 по 2016 год занимались добычей и контрабандой рубинов. Им даже удалось продать один рубин ценой в 600 тысяч долларов клиенту в Дубаи. В 2014 году доход талибов от операций с рубинами в провинции Кабул оценивался в 16 млн долларов. 

В других провинциях талибы облагают налогами добычу известняка (провинция Вардак) и угля (провинция Бамиан). 

Можно также отметить, что добычей минералов интересуется не только Талибан, но и другие радикальные группировки Афганистана. По данным афганских властей, например, в 2016 году группировка «ИГ-Хорасан» в провинции Нангархар добыла тальк, который используется в производстве косметики, на 46 млн долларов. 

Перспективы 

Суммы, которые получают талибы от деятельности в горнодобывающей отрасли, впечатляют, но реалистичность оценки дохода в 200-300 млн в год доказать практически невозможно. 

Эксперты сходятся в одном: с расширением подконтрольной территории, а тем более там, где маковые поля не столь распространены, талибы будут активнее использовать этот источник дохода.

К тому же он выглядит более безопасным и более масштабным и перспективным, чем рэкет, похищения людей, выкуп или вызывающий недовольство налог на сельскохозяйственную деятельность крестьян, а действия талибов зачастую выглядят для местного населения и нелегальных частных добытчиков минералов более стабильными, понятными, бизнес-ориентированными и менее коррупционными, чем работа официальных властей.

Илья Плеханов

]]>
Mon, 10 Apr 2017 10:25:18 +0400
Кабул: город с двумя лицами http://navoine.info/two-faces-kabul.html http://navoine.info/two-faces-kabul.html Эксклюзив Переводы Афганистан
Понедельник, 27 Март 2017

Кабул: город страха и надежды

Кабул — древний город и столица Афганистана, свидетель множества взлётов и падений. Центр противостояния великих сил, точка притяжения истории, Кабул высоко ценился захватчиками и завоевателями и имел геостратегическую важность. От Александра Великого и Мухаммада Бабура Кабул управлялся множеством разных династий.

Золотым веком города был период с 1930 года по конец 70-х годов, когда Кабул был привлекательным местом для туристов. Кинозалы были полны, а парки, университеты и места для пикника кипели жизнью. Кабул в те времена был одним из самых красивых городов в мире с чистым прозрачным воздухом. Это место, окружённое красивыми горами, придавало городу белесый оттенок, а река, протекающая через центр, ещё больше украшала город. Кабул привлекал туристов с разных частей света, тех, кто хотел наслаждаться уникальной афганской культурой, гостеприимством и мульти-этничностью города. Кабульцы были достаточно религиозно, культурно и социально толерантны. В городе, в котором проживали люди разных этносов и религий, иностранцы чувствовали себя очень комфортно.

В течение периода правления коммунистов (1979-89 гг.) режим рутинно убивал и арестовывал своих оппонентов, даже внутренних, распространяя страх среди людей. Тем не менее Кабул продолжал хорошо выглядеть. Потом была вспышка гражданской войны в 1990-м, когда разные группы моджахедов начали воевать друг с другом. Город управлялся различными группировками и был свидетелем самых жутких преступлений против прав человека. Во время этого ужаса и террора множество кабульцев продало своё имущество и покинуло город, мигрируя в Пакистан, Иран или даже Европу или Америку.

В 1996 году город был захвачен Талибаном, который правил опираясь на строгое понимание Ислама. Новые правители запретили музыку, телевидение и женское образование. В это время Кабул был не просто изолирован от остального мира, но и был полностью изменён, превращён в город-призрак. 

После падения режима талибов в 2001 году город одновременно имел два лица: одно — жизни и надежды, другое — страха и ужаса. 

В 2016 году Кабул стал свидетелем множества инцидентов, связанных с безопасностью. Список их довольно длинный, включая сотни убийств. Дети, взрослые, женщины — все были потенциальными жертвами насилия в любом месте: в мечете, в школе, в университете — нигде не было безопасно. Более того, ситуация с нарушением других законов также ухудшалась. Похищения людей, грабежи и воровство стали обычным явлением в городе.

Проблемы Кабула не ограничиваются проблемами безопасности и правопорядка. Из-за высокой безработицы многие кабульцы ищут убежища и лучшей жизни в Европе. Тем не менее население растёт. В городе, который может вместить в себя едва ли один миллион человек, проживает около трёх миллионов.

Наряду с ростом загрязнения воздуха, плохая канализационная система загрязняет и воду. Рытвины на дорогах и улицах города заполнены дождевой водой, потому что нет необходимой системы водоотвода. Доступ к чистой воде осложняется тем, что каждое домовладение выкапывает колодец у себя во дворе без каких либо согласований с государством. Это привело к снижению уровня грунтовых вод, и эта проблема, если она не будет решена, грозит обернуться серьёзным водным кризисом.

Зимой причинами головной боли являются не только частые отключения электричества, но и грязный воздух из-за того, что жители сжигают дерево и уголь для отопления домов. Трафик в городе настолько перегружен, что дорога в любую часть города занимает несколько часов. Медицинского оборудования недостаточно для оказания помощи жителям города и, как следствие, люди в основном отправляются за лечением в Пакистан и Индию. Радикально растущая тенденция, вызывающая тревогу, — это рост числа наркозависимых среди молодёжи. Это серьёзная проблема, которую не может решить государство из-за противодействия мощной наркомафии.

Все эти факторы представляют ужасное лицо Кабула, то, которое обычно представляют в СМИ.

Но большинство людей, наблюдающих за Кабулом с расстояния, не знают о его ярком лице, которое полно жизни, надежды и счастья.

Утром, как и в любом другом городе мира, мальчики и девочки идут в школы и университеты, а взрослые на работу. В выходные и свободное время молодёжь ходит в гости к близким и друзьям. Играют в футбол и крикет, боулинг клубы и плавательные бассейны набирают популярность среди подростков. Люди ходят в парк Баг-и-Бала, Сады Бабура, отправляются на озеро Карга и холмы города Пагман со своими семьями и друзьями. Когда приходит Навруз, кабульцы празднуют его с большим энтузиазмом.

Новые рестораны, торговые центры и другие места отдыха открываются по всему Кабулу. Свадебные залы разбросаны по всему городу и сверкают огнями, и рядом с ними всегда многолюдно. Кабульцы не упускают возможности развлечься. 

Ситуация с правами человека также улучшается. Женщины могут свободно учиться, работать и конкурировать с мужчинами в любой сфере жизни. Есть свобода слова и различные, теле- и радио-каналы, газеты и медиа в целом активно развиваются. 

Новое поколение очень активно в образовании и спорте, и их достижения в этих областях очень важны, так как около 60% населения страны сегодня моложе 25 лет. Молодые афганцы имеют возможность учиться за границей и возвращаются с новыми знаниями и полезными навыками. Эта образованная и квалифицированная молодёжь будет занимать важные позиции в ближайшем будущем.

В течение последнего десятилетия транспорт, медицина, образование и телекоммуникации претерпели значительные изменения, благодаря частным инвестициям. Помимо государственных школ свои двери открыли и частные школы, уровень грамотности в городе достиг 64,8%. Инвестиции в медицинском секторе позволяют добиться прогресса. Например, в прошлом году был открыт центр по борьбе с раковыми заболеваниями. 

Это правда, что город сталкивается с проблемами: отсутствие безопасности, загрязнение окружающей среды, заторы на дорогах, коррупция, плохое управление и проблемы с правопорядком. 

Тем не менее государство работает над тем, чтобы преодолеть эти проблемы. Кабульцы не напуганы и наслаждаются жизнью как обычно. Они ожидают, что власть попытается решить проблемы, с которыми они сталкиваются, а сами жители Кабула полны решимости вернуть золотой век своего города.

Мухаммад Идрис, журналист фрилансер

The Diplomat

Переведено специально для Альманаха «Искусство Войны» 

]]>
Mon, 27 Mar 2017 21:43:24 +0400
Мортимер Дюран и современная борьба с терроризмом http://navoine.info/durand-nasledie.html http://navoine.info/durand-nasledie.html Судьба Афганистан
Пятница, 23 Сентябрь 2016

durand.jpg

К 1871 году британские чиновники, отправленные в Индию, научились ездить на слонах. Именно этим занимался сэр Генри Дюран, губернатор британской провинции Пенджаб, в тот день, когда он упал со слона и умер. В печальном отчете о произошедшем говорится, что сэр Генри путешествовал по «находящейся под его управлением» северо-восточной приграничной провинции в установленном на спине у слона паланкине. Слона, который принадлежал индийскому радже, вели через крытый туннель, «недостаточно высокий для прохода». В результате Дюран-младший писал: «Моего отца, человека высокого роста, снесло со спины слона, в результате чего он с размаху ударился о низкую стену, что привело к повреждению позвоночника и последовавшей в тот же день смерти».

Бесцеремонная смерть Дюрана-старшего, «человека высокого роста», может стать прекрасной иллюстрацией британского присутствия в Индии. Британцы подавили восстание 1857-го года и подчинили как плодородную провинцию Панджаб, так и южную провинцию Синдх. Однако их позиции в диком краю на северо-востоке империи оставались удивительно уязвимыми перед лицом неожиданностей. На тот момент 20-летний Мортимер Дюран собирался приручить пограничный регион, унесший жизнь его отца. Именно Мортимер, а не разъезжавший на слоне сэр Генри, станет создателем и символом границы, которая вплоть до наших дней остается передовым фронтом борьбы между сверхдержавами.

Дюран-младший прибыл в Индию вскоре после смерти его отца. Он стремился не только добиться успехов на дипломатическом поприще или должности колониального чиновника, но и найти связь со своим обожаемым, однако часто отсутствовавшим, а ныне и вовсе покойным отцом. Дюран оставил свой след в истории страны, буквально вырезая границу там, где ее раньше не было.

Сэр Генри Мортимер Дюран. Портрет: У. Томас Смит, Wikipedia

Его вторая задача — найти связь с отцом — оказалась более труднодостижимой. Перси Сайкс, дипломат и писатель, в 1925 году написавший биографию Дюрана, описывал Мортимера так: «Сложно переоценить заслуги Дюрана, великого создателя границ и поэтому великого миротворца, перед отечеством. The Spectator, назвавший его „самым сильным человеком империи“, ничуть не переборщил с похвалой». Это восхваление отражает чувства соотечественников Дюрана, воспринимавших его как героя. Сложно получить такую роскошную похвалу от немногословных британцев.

До того, как прибыть в Британскую Индию, Дюран долгие годы вел одинокую жизнь. Он был брошеным ребенком — его вместе с братьями и сестрами постоянно перекидывали от родственников к опекунам или в пансионы. Его отец служил в далекой Индии, а мать предпочла уехать с мужем.

Индия забрала у Мортимера и его мать. Его дневник повествует о том, как он узнал о ее смерти. Это произошло в конце лета 1857 года, и опекун Мортимеров-младших…

отвел моего старшего брата и меня на виноградный холм за домом и сообщил нам о маминой смерти. Она была с моим отцом, когда в Центральной Индии началось восстание, и, продемонстрировав огромное мужество, умерла во время родов, измученная своей уязвимостью и усталостью


В швейцарской школе, куда отправили Дюрана-младшего, никто не отнесся к нему с сочувствием, необходимым ребенку, чьи родители оказались в разгаре восстания. Напротив, окружавшие его швейцарцы тут же осудили британцев как «угнетателей нации, законно борющейся за свою свободу». В своем дневнике он осуждал предвзятых швейцарцев, которые, по его мнению, «не проявляли ни капли сочувствия к мужчинам и женщинам, жестоко убитым повстанцами».

Если Дюран относился так к ошибающимся швейцарцам, можно легко догадаться, что чувства, которые он испытывал непосредственно к самим повстанцам, были еще мрачнее. Британская колониальная администрация разделяла его злость, и вскоре Дюран влился в ее ряды. В некоторым смысле его прибытие в Индию стало своего рода политическим возвращением домой. Как пишет историк Виктор Кьернан в своей книге The Lords of Human Kind (1969 г.): «Индии так и не простили 1857-й, возможно, еще и из-за того, как эти события вынудили поступать британцев, или оправданием для чего они послужили».

Восстание спровоцировало вспышку жестокости со стороны британцев; милосердный лоск британского присутствия был смыт волной открытой жестокости и зверств, совершенных во время мятежа. В изданной в 1857 г. работе Карл Маркс приводит цитату молодого англичанина: «Мы вешаем или убиваем каждого ниггера, который попадается нам на пути». Если бы акты жестокости, совершенные в управляемых князьями индийских штатах, получили бы широкое освещение в прессе как предлог для британского вторжения, восстание в Индии стало бы символом, оправдывающим владычество и навязанный колонии подчиненный статус.

Неудивительно, что в пережившей восстание Индии, куда прибыл Дюран, Британия приняла все меры, чтобы подчеркнуть моральные, социальные и расовые различия между колонистами и подданными. Однако среди самих британцев также существовало классовое деление. Как новоприбывший,, Дюран переживал, что, в отличие от большинства высокопоставленных чиновников, находившихся в Индии еще до мятежа, его нельзя назвать «человеком из Хэйлбури». Хэйлбури ― так называлось принадлежавшее ныне распущенной Ист-Индийской компании учебное заведение в Хертфордшире Представители старой британской аристократии, потерявшие свое место в обществе и не приносившие никакой пользы в результате произошедших в самой Британии реформ, учились там управлять Индией.

Дюран сдал экзамен на должность чиновника гражданской администрации немногим более десяти лет до мятежа и воспринимал себя больше как «участника соревнования», не так, как чиновники предыдущих лет, принадлежавшие к «более высокому социальному классу» и, таким образом, «рожденные, чтобы править». Принятие Дюрана на службу в очередной раз подчеркивает, насколько империя цеплялась за идею морального превосходства британцев; и в самом деле, только высшим слоям британского общества могла быть доверена задача принести цивилизацию местным жителям. Хотя Дюрану и недоставало благородства происхождения, благодаря заслугам его отца их фамилия не была пустым звуком. Правила британского этикета требовали, чтобы ему было оказано соответствующее внимание со стороны правящей элиты британской Индии, лордов и вице-королей, чье расположение могло определить будущую карьеру Дюрана. Он заслужил свое положение усердным трудом, однако также воспользовался преимуществом, которое появилось после смерти отца. После кончины отца Дюрану необходимо было доказать что-то как британцам, так и местным жителям, организовавшим восстание, которое унесло жизнь его матери. И Дюран оказался на высоте. Прослужив некоторое время на должности магистрата в Калькутте и Багалуре, он получил повышение, ставшее наградой за его амбициозность и усердие. Так, к июню 1874 г. он был назначен атташе в министерстве иностранных дел. Основным направлением работы министерства была не разработка и применение на практике внешней политики в отношении иностранных государств (этим занимался Лондон), а, скорее, поддержание краеугольного камня империи: ведение отношений со множеством княжеств и территорий, находившихся под контролем Великобритании. Дюранд, стремительно продвигавшийся по карьерной лестнице, женился, завел детей и поселился за Лайнс, регионом индийских городов, предназначенным для правящей британской элиты.

В 1884 г. Дюран был назначен членом Афганской пограничной комиссии, перед демаркацией линии Дюрана. Эта должность была важна для него не только из-за ее стратегического значения (Британия, обеспокоенная попыткой России распространить свое влияние на Афганистан, стремилась установить границу, которая смогла бы сохранить за ним статус буферной зоны между Британской и Российской империями.), но также из-за того, что поставленная перед ним задача была похожа на работу, которой занимался его отец. Набеги Дюрана на земли племен — то, чем не стал бы заниматься никто иной на его должности — приближали его к человеку, которого он боготворил, однако у которого никогда при жизни не было времени на своего сына.

В 1885, через год после прибытия Комиссии, у прохода Зульфикар состоялась встреча представителей Российской и Британской империи. Русские согласились провести демаркацию границы, чтобы обеспечить контроль над истоками многочисленных каналов. Встреча была важной: две империи встретились, чтобы разделить сферы своих интересов. Теперь, если бы эмир Афганистана согласился участвовать в переговорах, решение афганской проблемы было бы не за горами. Именно этого и добился Дюран несколькими месяцами позже. В апреле 1885 года эмир Афганистана Абдур-Рахман не просто появился на приеме, организованном вице-королем в Равалпинди, но и с похвалой отозвался о дружеских отношениях между двумя странами. Лорд Дафферин, на тот момент занимавший пост вице-короля, был настолько впечатлен, что немеденно назначил Дюрана министром иностранных дел. Таким образом Дюран стал самым молодым министром иностранных дел за историю Британской империи и человеком, который впоследствии нанесет на карты границы принадежащих империи племенных земель.

Хотя угроза усиления российского влияния и сыграла значительную роль в осознании необходимости установить границу между Британской империей и Афганистаном, она не была единственной причиной. Британцам вновь и вновь не удавалось завоевать Афганистан, и им становилось все тяжелее контролировать приграничные племена горцев.

Они считали этих людей «абсолютными варварами… корыстолюбивыми, вороватыми и в высшей степени хищными», «вульгарными бандитами и позорными личностями». Согласно британской политике в их отношении, их следовало «окультурить» и «умиротворить», хотя и подчеркивалось, что традиции местных племен и их бедность представляли собой серьезное препятствие. Приручить местные племена, или, по крайней мере, часть из них, было неотъемлемой частью стратегии, призванной проиллюстрировать и утвердить моральное превосходство империи, а также особо подчеркнуть проявляемое ей милосердие.

Дюран руководствовался этими идеями в своих действиях и замыслах. В конце 1893 года он отправился к границе территорий, занятых племенами. Там он день за днем упрямо вел переговоры с афганским эмиром, пытаясь выработать границу между Британской империей и Афганистаном. Камнем преткновения служил Вазиристан — район, в настоящий момент находящийся под контролем Техрик-е Талибан — поскольку обе стороны заявляли о своих правах на эту территорию. Когда Дюран спросил у эмира, почему он отказывается уступить Вазиристан, который, по его же словам, был территорией «практически без населения и богатства», эмир ответил одним словом: «честь».

Однако честь сдалась под напором денег, которые Дюран был готов предложить. Чтобы достичь согласия по вопросу делимитации северо-западной границы между Афганистаном и Британской империей, пришлось более чем увеличить содержание эмира, возросшее от 6 лакх до 18 рупий, а также пообещать регулярно поставлять оружие и боеприпасы.

В результат, как пишет Эндрю Ро в своей книге «Ведение войны в Вазиристане» (2010), появилась «произвольная топографическая линия, протянувшаяся от Северного Гилгита до Кух-и-Малик Сиа» и «неукоснительно разделила племенные территории между Афганистаном и Британской Индией”. Согласно Ро, стратегические, экономические и политические причины демаркации предполагали принятие трех разных решений. Однако создание линии указывало на большую победу — моральную. Заявив свои права на половину племенной территории, теперь британцы могли заявить, что они усмирили и подчинили — с помощью денег в случае, если храбрость не сработала — наиболее спорные части племенных границ. Подкупив эмира Афганистана, они также получили «буферное государство», вставшее между ними и угрозой российского экспансионизма.

12 ноября 1893 года было подписано соглашение, результатом которого стало появление Линии Дюрана. Оно было составлено на английском — языке, которым сам эмир не владел. В то время действие соглашения не ограничивалось по времени, однако его содержание утверждалось заново последующими афганскими правительствами в 1905, 1919 и 1921 гг.

Линия Дюрана, граница, которую Мортимер провел для Британской империи, по-прежнему остается действующей проблемой, требующей решения. Пакистан утверждает, что Линия Дюрана представляет собой естественную границу; Афганистан считает, что она была незаконно навязана колонистами. Без всяких сомнений, это проницаемая, неэффективная граница. Более того, проект Дюрана по демаркации не случайно находится в центре войны против терроризма. Американцы, возможно, пытаются думать о Британской империи в Азии как о пережитке прошлого, однако на границе между Афганистаном и Пакистаном создается впечатление, что анго-американская империя живее всех живых.

В официальной имперской истории о создании Линии Дюрана уделяется значительное внимание британской заинтересованности в том, чтобы сдержать непримиримых лидеров племен. Руководствуясь этой логикой, можно подумать, что благодаря Линии можно было бы контролировать передвижения и повысить эффективность управления племенами. Хотя эта история весьма поучительна, она пренебрегает моральным аспектом, лежащим в основе британского империализма в Южной Азии. Попросту говоря, делимитация Линии Дюрана должна восприниматься в контексте более глобального колониального проекта по приведению хаоса в порядок, окультуриванию и приручению населения индийского субконтинента, которое британцы считали на порядок ниже себя в моральном плане. Как отмечал Киман: «британцы имели непоколебимое предубеждение», что без них Индия «скатится в анархию».

В чем заключалась мотивация Дюрана и других людей одного с ним класса и происхождения? Были ли они колонизаторами и строителями империи или бюрократами и властителями? На их плечи была возложена задача претворить в жизнь принципы британского присутствия в Индии, что, помимо прочего, подразумевало проведение физических границ. Их положение, как в английском обществе, так и в рядах колониальной администрации, принесшей им их состояния, весьма поучительно. Признание факта, что власть имеет огромное значение, и что люди, наделенные большой властью, располагают влиянием, которое будет длиться и после их смерти, идет вразрез с теорией «великих людей» (Концепция, предполагающая, что развитие истории определяется разумом и волей отдельных «великих людей»). Но это не значит, что они всегда знали, что делали.

Линия Дюрана — пример амбициозного достижения, выросшего из колониального порядка, современные итерации которой продолжают требовать внимания и ресурсов нео-колониальной империи. Линия Дюрана неоднократно демонстрировала свою неэффективность в деле территориальной делиминации между Афганистаном и Пакистаном, поскольку предусматриваемое ей разделение племенных земель пушту по сей день остается предметом разногласий. Не далее как в мае 2016 года был закрыт участок линии между Афганистаном и Пакистаном на пункте досмотра в Торкхаме, из-за чего тысячам людей и фур не удалось перейти границу. Пакистанские военные силы укрепили границу колючей проволокой; Афганистан, не признающий законности этой границы, отреагировал на действия пакистанцев как на акт агрессии. Рост напраяженности, очевидный для обеих сторон, привел к закрытию пограничного пункта в Торкхаме. Он открылся снова только после проведения ряда дипломатических встреч на высоком уровне.

В целом, Линия Дюрана представляет собой один из текущих споров, решение которого будет найдено не скоро. В июне 2016 года, сразу после возобновления работы пограничного пункта в Торкхаме, бывший президент Афганистана Хамид Карзай снова повторил афганскую позицию, заявив в интервью BBC-Урду, что Афганистан не признавал Линию с 1893 года, и что «Линия Дюрана это надувательство, которое не может забыть ни один афганец».

Вдобавок к истории конфликта и душку его искусственного происхождения, американское военное присутствие в Афганистане еще больше осложнило и увеличило в масштабе неудачи Линии Дюрана. За несколько дней до закрытия Торкхама американский дрон в небе между Афганистаном и пакистанской провинцией Балочистан выпустил боеголовку по машине, что привело к смерти двух людей, одним из которых был Мулла Мохаммед Мансур, лидер афганских талибов. США, признаюшие Линию Дюранда в качестве международной границы между Афганистаном и Пакистаном, предпочли проигнорировать этот инцидент. Они заявили, что неадекватное отношение Пакистана к границе вынудило США нарушить суверенитет Пакистана, а также позволить преступникам из Талибана спрятаться и получить убежище в Пакистане.

Если контузии и трудности кажутся компрометирующими, то это только потому, что они такие и есть. Изучение истории Линии Дюрана — истории о том, как заботы колониальной администрации отражены в демаркации — может, и не поможет найти решение, однако в действительности проливает свет на повторяющийся характер головоломок, с которыми когда-то пришлось справляться колониальным властям, и которые теперь перешли к нео-империальным управленцам. Причины беспокойства британцев ударили по американцам: граница, пересеченная местность, явно непостижимые племена — и все это представляет собой нецивилизованную границу, освоение которой каким-то образом представляется жизненно важным для превосходства самих колонизаторов.

На фоне подробностей о переговорах и соглашениях, а также осложнениях, возникающих из-за разных интересов, достаточно легко вспомнить, что демаркация границ считалась основным методом контроля над колонией. Особое значение укрепления соглашения о Линии Дюрана было важно не только потому что оно создавало границу, но и потому что контролирующие линии прежде всего отвечали британскому чувству моральной правильности их колониальной власти. Таким образом, демаркация новых границ, эффективное создание границ для наций, у которых их раньше не было, осталась подтверждением принципа о создании порядка из хаоса.

Контраст между мародерством в племенах и стабильным колониальным порядком нигде не чувствовался так остро, как в вопросе о Линии Дюрана — зловещий знак того, что сегодня США не особо удовлетворены состоянием своей уязвимой реальности. Согласно британским стретегическим вычислениям, установление контроля над частью границы — несмотря на создание государства-рантье и прибыль, приносимую бывшей топографической враждой между племенами — иллюстрировала способность империи ввести в действие моральные ценности, которые якобы существовали только в абстрактном смысле.

Таким образом, кооперация «варварских» племен стала последней границей на пути к акту колониального доминирования. Пока британцы уставали и терпели неудачи, пытаясь на самом деле завоевать афганские земли несколько десятилетий назад, это новое решение не только свело Афганистан до статуса государства-вассала без необходимости собирать военную кампанию для его сокрушения; оно также создало явную племенную границу, обитатели которой, как бы трудно это ни было, были подданными Британской короны.

Мораль племенных обществ представляет собой контраст по отношению к современным и цивилизующим миссиям гегемонистических держав и централизующих государств, которые продолжаются и сегодня и, возможно, могут считаться основой постоянной обеспокоенности Линией Дюрана. Пакистан, наследник британских территорий, желает сохранить контроль над частью племенных территорий со своей стороны линии, однако он не в состоянии выплачивать ренту или поставлять оружие, то есть осуществлять привилегии, выигранные афганским согласием учредить линию во времена британского правления. Именно поэтому Афганистан не видит особой ценности в том, чтобы признать эту линию законной. Роль, сыгранная британцами более сотни лет назад, предположительно была подхвачена США, которые сегодня воспринимают Афганистан как свою собственную буферную территорию, призванную защитить их от растущих амбиций России и Китая в регионе.

Как и британцы в былые времена, сегодня американцы тоже считают дикие афганские племена моральным злом, с которым нужно бороться, которое нужно контролировать и, в конечном счете, окультурировать, чтобы объявить о своей мировой мощи. Именно поэтому Линия Дюрана представляет собой не только стратегическую, но и моральную территорию, колонизация которой необходима в Войне против терроризма.

Автор: Рафия Закария — юрист, политический философ и писатель, работы которой были опубликованы в Al Jazeera America, Dissent and Guernica, помимо прочих. Из-под ее пера вышла книга The Upstairs Wife: An Intimate History of Pakistan («Жена этажом выше: личная история Пакистана», 2015).

Источник
Aeon

]]>
Fri, 23 Sep 2016 10:22:56 +0400
Движение «Талибан»: от Кандагара до Герата. Отрывок из книги http://navoine.info/akimbek-talib.html http://navoine.info/akimbek-talib.html Россия/СНГ Афганистан
Четверг, 02 Июнь 2016

Отрывок из книги историка Султана Акимбекова об истории движения «Талибан», отношениях Пакистана с Ираном и суфийских традициях.

***

Движение «Талибан»: от Кандагара до Герата (1994–1996)

Афганистан и Пакистан: накануне

В первую очередь следует подчеркнуть, что до сих пор нет однозначного ответа на вопрос о феномене движения «Талибан» и обстоятельствах его появления в Афганистане. Безусловно, это связано с тем, что данная организация до нашего времени в том или ином виде все еще является весьма активным участником политических процессов. Причем не только в Афганистане, но также уже и в Пакистане. Кроме того, движение «Талибан» в свое время появилось в результате сложных внутри- и внешнеполитических комбинаций, часто носивших закрытый характер. При этом в афганской политике и вокруг нее до сих пор участвуют многие из тех людей и организаций, кто был активно задействован в ней в течение последних 20 лет. Естественно, что это не способствует поиску ответов на многие вопросы о появлении движения «Талибан» и многих деталях проводимой им политики. Несомненно также, что никуда не делись те геополитические противоречия в регионе вокруг Афганистана, которые, собственно, и создали условия для столь ожесточенной борьбы интересов великих и региональных держав. Приходу «Талибана» способствовало обострение указанных противоречий. В определенной степени данная борьба интересов до сих пор продолжается и по-прежнему влияет на ситуацию в Афганистане, точно так же, как она влияла на нее в 1990-х. В некотором смысле это продолжение доброй старой Большой игры, просто в новом формате и с новыми участниками.

В целом продолжающиеся современные политические процессы не дают возможности объективно ответить на многие вопросы истории движения «Талибан». Во многом потому, что она еще далека от своего завершения, как и текущая политическая действительность. «Талибан» сегодня – это один из субъектов афганской политики, с его представителями ведутся переговоры, эту организацию часто рассматривают в качестве одного из возможных претендентов на власть в случае ухода США из Афганистана. Соответственно, такая перспектива не может не привлекать внимания к истории движения радикальных исламистов, которое однажды практически реализовали свою довольно жесткую программу в Афганистане. Теоретически в недалеком будущем они могут составить проблему для соседей. Особенно это актуально для Новых независимых государств Центральной Азии (ННГ), которые особенно уязвимы перед вызовами со стороны различных движений политического ислама.

К 1994 году, времени появления на афганской политической сцене «Талибана», общая ситуация в Афганистане явно зашла в тупик. На территории страны сложилось неустойчивое равновесие сил сторон. Президентом Афганистана продолжал оставаться Бурхануддин Раббани, который отказался покидать эту должность, нарушив тем самым условия Пешаварского соглашения от 24 апреля 1992 года. Согласно данным соглашениям Раббани сменил своего предшественника Моджадедди только на шесть месяцев. Отказ от достигнутых условий, естественно, снизил уровень легитимности правительства Раббани, но наличие в его распоряжении внушительных вооруженных сил во главе с Ахмад Шах Масудом обеспечивало его правительству необходимый уровень устойчивости.

В частности, правительство практически полностью контролировало Кабул, отсюда после январских боев 1994 года были вытеснены узбекские войска Дустума. Кроме того, оно распоряжалось эмиссией афганской валюты и занимало место Афганистана в ООН. Хотя помимо Кабула его влияние распространялось только на некоторые провинции. После конфликта с Дустумом для центрального правительства в Кабуле были потеряны находившиеся под его контролем территории на севере Афганистана, включавшие провинции Балх, Джаузджан, Фарьяб и другие. В то же время противостояние с частью шиитов-хазарейцев создало для Кабула проблемы в западном направлении от столицы – в провинции Бамиан. Понятно, что и до начала январского противостояния Дустум и хазарейцы контролировали каждый свою территорию, но, по крайней мере, таджикскому правительству Раббани не приходилось отвлекать на них свои силы. Власти в Кабуле больше не могли рассматривать эти территории в качестве надежного тыла, как это было в 1992 году.

Тем не менее таджикские формирования Масуда прочно удерживали Кабул и свои позиции на севере и в центре страны, даже в условиях острого конфликта с другими национальными меньшинствами и продолжающимся противостоянием с Хекматиаром. Несомненно, что большую роль в этом сыграли те значительные военные и материальные ресурсы, которые были накоплены в районе Кабула бывшим коммунистическим правительством Наджибуллы в последние годы его существования. Кроме того, таджикская община, от кабули до горцев Панджшера и Бадахшана, проявила высокую степень сплоченности и этнической солидарности в поддержке правительства, несмотря на то что оказалась фактически в окружении. В условиях острейшего конфликта, который происходил на уровне этнических и религиозных общин, у отдельных групп населения и персоналий не было другого выхода, кроме как примкнуть к своим. В связи с тем, что таджики играли большую роль при афганских коммунистах, уровень их сплоченности оказался одним из самых высоких.

При этом все попытки Хекматиара захватить Кабул заканчивались неудачей. Хотя ему, как и Масуду, также достались от афганских коммунистов в наследство внушительные военные ресурсы, в частности на его сторону встали пуштунская часть армии и спецслужб. Кроме того, у него была поддержка со стороны Пакистана. Периодически у него появлялись новые союзники вроде Дустума и шиитов-хазарейцев, что было прямым следствием предпринимаемых Пакистаном в отношении урегулирования ситуации дипломатических усилий. Однако несмотря на все условия, Хекматиар так и не смог за два года взять столицу и изменить расстановку сил в стране.

Показательно, что в этой эпической двухлетней битве за контроль над Кабулом по сути погибла созданная некогда при поддержке СССР бывшая централизованная афганская армия, которая в 1992 году условно разделилась на две части по этническому признаку – таджикскую и пуштунскую. Напомним, что в XX веке армия была, возможно, самым важным государственным институтом в Афганистане. С ее делением на две части, а затем и фактической гибелью в боях за контроль над столицей, восстановление централизованной государственности оказалось под большим вопросом.

Однако в самом сложном положении в итоге оказался Пакистан. После 1992 года, в тот момент, когда интерес великих держав к Афганистану заметно снизился, что было характерно и для США, и для новой России, Пакистан оказался практически единственным активным внешним игроком на афганской политической сцене. Главные события в Афганистане разворачивались по сценарию Пакистана. Все выглядело так, что именно эта страна и получила максимальные дивиденды от конечного результата войны 1979–1992 годов в Афганистане. Однако в связи с неудачей Хекматиара пакистанские планы по установлению полного контроля над Афганистаном все же оказались невыполненными. Хотя, с одной стороны, казалось, что Пакистан смог все-таки решить одну стратегически важную задачу. Он не допустил в 1992 году прихода к власти в Кабуле пуштунских традиционалистов, в том числе близких к бывшему эмиру Захир-шаху. Соответственно, Исламабад мог не опасаться возобновления дискуссии с афганскими властями по вопросу о прохождении границы между двумя странами по линии Дюранда. Понятно, что таджикскому правительству Раббани этот вопрос был менее интересен, чем пуштунам. Но, с другой стороны, гражданская война внутри Афганистана создавала очевидные проблемы для Пакистана. Во-первых, нестабильность в Афганистане не только не способствовала возвращению на родину афганских беженцев из Пакистана, но и провоцировала появление новых, например, в результате боев за Кабул. При том, что после 1992 года резко сократилась внешняя поддержка Пакистану. Он использовал ее в том числе и для оказания помощи беженцам. Во-вторых, общее экономическое положение Пакистана оставалось крайне сложным. Территориально он находился между Индией и Ираном. Политические отношения с Дели у Исламабада были весьма напряженными. Конфликт в Кашмире продолжал оставаться главной проблемой для индийско-пакистанских отношений.

Кроме того, у Пакистана были также довольно непростые отношения и с Ираном. Среди причин этого были противоречия между суннитами и шиитами как внутри Пакистана, так и на межгосударственном уровне. Обе страны пытались реализовать идею строительства исламского государства. Но у них были разные подходы, которые были основаны на различиях между суннитской и шиитской версиями ислама. Это сказывалось на отношениях между двумя странами. Нельзя было исключать и конкуренцию между двумя странами на влияние.

Очевидно, что в такой ситуации новые возможности, открывшиеся после распада СССР на севере в Центральной Азии, выглядели весьма привлекательными для Пакистана. В первую очередь это, конечно, доступ к новым рынкам сбыта и источникам сырья. Несомненно, это представляло большой интерес для Исламабада. Но, возможно, большее значение имело повышение роли Пакистана в качестве влиятельной региональной державы. «Энергетика Центрально-Азиатского региона и ее рынок не только должны были помочь Пакистану с экономической точки зрения. Они должны были также обеспечить возможность конкурировать с Ираном и Индией в игре региональных сил». Естественно, что нестабильность в Афганистане мешала реализовать эти весьма привлекательные возможности. Поэтому логично было добиться решения афганской проблемы для реализации пакистанских интересов в региональной политике.

С октября 1990 года у власти в Пакистане находилось правительство во главе с Навазом Шарифом. Это правительство отвечало за проведение политики в Афганистане в момент падения режима Наджибуллы и сразу после него. В то время Наваз Шариф возглавлял Исламский демократический альянс (ИДА). В состав данного альянса входила также влиятельная религиозная партия «Джамиат ислами». Роль этой религиозной партии была весьма велика как в Пакистане, так и в Афганистане. Именно она стояла за «Хезбе-и ислами» Гульбеддина Хекматиара. «Поддержка «Джамиат ислами» и признание важного лидерства Пакистана помогло Хекматиару сформировать наиболее организованную вооруженную и политическую группу среди афганских беженцев».

В 1993 году в результате конфликта между премьер-министром Наваз Шарифом и президентом Гулам Исхак Ханом представители «Джамиат ислами» покинули ряды ИДА. Пока «Джамиат ислами» входила в состав ИДА, ее участие в афганских делах было частью общей пакистанской государственной политики. В частности, когда «в марте 1993 года Раббани проводил переговоры с Хекматиаром, посредниками выступили глава ISI генерал Хамид Голь и лидер пакистанской партии Джамиат ислами». Естественно, что уход «Джамиат ислами» из ИДА Наваз Шарифа, а затем и падение правительства последнего ослабили влияние этой организации на политику Пакистана, в том числе и на афганском направлении.

В октябре 1993 года премьер-министром Пакистана стала лидер Партии пакистанского народа (ППН) Беназир Бхутто. Естественно, что новое правительство среди прочих, поставило также вопрос об эффективности афганской политики Пакистана. За нее фактически отвечали местные спецслужбы (ISI), а также «Джамиат ислами», общим клиентом и ставленником которых в Афганистане был Хекматиар. Очевидно, что с точки зрения нового правительства постоянные неудачи Хекматиара в борьбе за власть в Афганистане выглядели как явный провал одновременно и пакистанской межведомственной разведки ISI, и «Джамиат ислами». Поэтому новое правительство вполне логично поставило вопрос о смене тактики действий на афганском направлении. В первую очередь правительство Бхутто должно было задаться вопросом: почему при всей массированной поддержке со стороны Пакистана Хекматиар так и не смог добиться успеха?

«Почему Хекматиар, который также имел эксклюзивный доступ к молодым афганцам в лагерях беженцев и медресе, хорошие связи, а также стабильное финансирование, оказался не способен сформировать стабильную систему». От ответа на этот вопрос зависело дальнейшее развитие событий, что, собственно, Исламабад мог сделать, чтобы изменить ситуацию.

Можно предположить, что главные сложности Хекматиара заключались в его позиционировании на афганской политической сцене. Вопрос даже не в его личных амбициях и претензиях на доминирование, что поссорило его со многими влиятельными полевыми командирами. Более важно то, что с точки зрения идеологии Хекматиар был исламистом модернистского толка. Его учителями в Кабуле были выходцы из египетского университета «Аль-Азхар», которые были близки к идеологии движения «Братья-мусульмане». Поэтому в Пакистане он был тесно связан именно с «Джамиат-и ислами», которая опиралась на идеи видных представителей исламского политического проекта – аль-Банны, Кутба и Маудуди. Между прочим, выходец из Хайдарабада в бывшей Британской Индии Маудуди был основателем «Джамиат-и ислами».

В самом общем смысле исламисты-модернисты выступали против любой сложившейся традиции, которая мешает построению исламского государства, в рамках которого они признавали равенство всех мусульман. К примеру, по мнению Маудуди «в общине нет ни каст, ни классов, ни священников. В исламском государстве члены сообщества избирают законодательную и исполнительную власть. Каждый может участвовать в законодательном процессе, если он обладает способностями, необходимыми для иджтихада (авторитетного суждения)». Последнее обстоятельство было очень важно для модернистов, потому что иджтихад предполагает возможность интерпретации по богословским и правовым вопросам, право вынесения суждений по тем вопросам, которые не были отражены в Коране и Сунне.

Возможность выносить такие суждения была закрыта для мусульман в X–XI веках (были закрыты врата иджтихада. – Прим. авт.). Вместо нее был утвержден принцип таклида – безусловного следования авторитетам прошлого. Несомненно, что появление этого принципа тесно связано с усилением и окончательным оформлением сословия улемов, которые де-факто заняли место духовного сословия в мусульманских государствах. При том, что изначально в общине не было разделения на светскую и духовную власть. Со временем для улемов главным фактором стала защита установившейся традиции и своего положения в обществе. Принцип таклида способствовал обеспечению устойчивости их положения. В то время как «призыв к восстановлению практики иджтихада означал отрицание авторитета ортодоксального духовенства, то есть почти революцию в исламе».7 Для улемов это означало появление серьезной угрозы их статуса, который был защищен традицией. Естественно, что в отношениях между традиционными улемами и различными движениями исламских модернистов в связи с этим не могло не возникнуть напряжения.

Фактически Хекматиар и стоявшие за ним исламисты из пакистанской «Джамиат ислами» призывали к исламскому государству, где будет не только строгое соблюдение правил шариата, но также есть место выборам, разделению исполнительной и законодательной властей. Но это означало отказ от традиции, которая включала не только влияние улемов, но также и традиционные подходы к племенной организации афганского общества. Во многом поэтому у Хекматиара не было широкой поддержки даже среди пуштунов, особенно среди племен.

Его попытки захватить власть в стране были негативно восприняты не только национальными меньшинствами, но и традиционными пуштунскими племенами, включая элиту гильзаев, не говоря уже о дуррани. Не поддерживали Хекматиара и многие улемы. Поэтому он не мог возглавить общепуштунское движение. Племена не хотели участвовать в его борьбе за власть. Последнее обстоятельство имело ключевое значение. Потому что племена не могли согласиться с идеологическими подходами Хекматиара, отрицавшего основные традиции их существования, которые включали обычное право (пуштунвали), многие обычаи, включая поклонение могилам святых. При этом его происхождение из числа пуштунов-гильзаев не могло ему здесь помочь. Потому что он был выходцем с афганского севера, продуктом светского кабульского образования и не был связан с племенами.

В этой ситуации простое усиление Хекматиара за счет многочисленных афганских беженцев, выпускников медресе в Пакистане, не обеспечивало нужного результата. Хекматиар не смог бы обеспечить их содержания за счет эксплуатации скудных ресурсов находившихся под его контролем территорий. Это пришлось бы делать Пакистану. Кроме того, все пуштунские территории находились под контролем местных командиров, которые возглавляли племенные ополчения. Большинство из них, как и местные улемы, критически относились к Хекматиару.

По большому счету в Афганистане главная проблема для Пакистана заключалась в племенах. Необходимо было найти способ встать над племенными связями, снизить их значение в жизни пуштунского общества. В то же время необходимо было использовать их немалый военный потенциал для борьбы за такое общепуштунское движение, которое бы не привело к восстановлению национально ориентированного пуштунского государства. Соответственно идеология «Джамиат-и ислами» здесь не подходила. Она вызывала слишком сильное неприятие в пуштунской среде. Возможно, что она встретила бы больше поддержки среди национальных меньшинств, многие из которых поддерживали афганскую партию «Джамиат» под руководством Раббани, которая де-факто управляла Кабулом.

Но дело в том, что Пакистан не мог обойтись без пуштунов. С одной стороны, смысл борьбы Исламабада за Афганистан во многом заключался в том, чтобы решить для себя пуштунскую проблему. Для этого необходимо было организовать и возглавить местных пуштунов. С другой стороны, в самом Пакистане в истеблишменте страны было также много этнических пуштунов, особенно в армии и спецслужбах. Соответственно необходимо было учитывать их интересы. Кроме того, их наличие в пакистанской элите обеспечивало широкие возможности для проведения политики в пуштунской среде. В некотором смысле здесь можно провести параллель с бывшим СССР. Наличие в Советском Союзе фарсиязычных таджиков открывало большие возможности для взаимодействия в первую очередь с северными меньшинствами Афганистана, которые говорили на языке дари, чрезвычайно близком к фарси. Это накладывало свой отпечаток на политику СССР в Афганистане. Подобная тенденция отчасти сохранилась также и в современной России, военно-политические круги которой во многом смотрят на афганскую ситуацию через призму взглядов афганских таджиков.

В связи с тем, что усилия Хекматиара и «Джамиат-и ислами» не привели к успеху в Афганистане, перед правительством Бхутто встал вопрос о поиске возможной альтернативы. В Пакистане было достаточно много религиозных партий и движений разной направленности, но наибольшим авторитетом обладали две основные партии – «Джамиат-и ислами» и «Джамиат-и улема-и ислами». «В Пакистане значительную роль играли две религиозные партии. Первая – это «Джамиат-и ислами Пакистан» (Jamiat Islami Pakistan – JIP) во главе с Кази Хусейном Ахмедом и вторая — «Джамиат-и улема-и ислами Пакистан» (Jamiat-i Ulema Islami Pakistan – JUIP), лидером которой был Маулана Фазл-ур Рахман. Первая партия – JIP идеологически была связана с движением «Братья-мусульмане», она опиралась на труды Хасана аль-Банны, Саида Кутба и Маудуди. Вторая – JUIP придерживалась более традиционных для данного региона взглядов. Идеологически она была близка к известному исламскому университету Деобанд. Последняя партия – JUIP поддерживалась правительством Пакистана, с тем чтобы противопоставить ее Awami National Party — националистической пуштунской сепаратистской партии в Северо-Западной Пограничной провинции». Если «Джамиат-и ислами» выступала за исламское государство и отказ в связи с этим от многих местных традиций, то «Джамиат-и улема-и ислами», напротив, призывала к защите традиции.

«Джамиат-и улема-и ислами» была тесно связана с известным мусульманским религиозным центром в г. Деобанд в Индии, который как раз и представлял позицию традиционных улемов. В отличие от исламистов-модернистов деобандийцы призывали к возврату к прежней роли ислама в обществе, к буквальному прочтению старой религиозной традиции, идеализации прошлого. Отсюда стремление следовать весьма жесткой религиозной практике времен Средневековья, которая затем стала фирменным стилем «Талибана» в Афганистане. Характерно, что при «Талибане» государством фактически управляли религиозные деятели, так как все руководители движения имели статус мулл. Таким образом они демонстрировали, что государством управляют представители сословия улемов.

С одной стороны, здесь очевидно влияние Ирана, который с 1979 года реализовал программу построения государства с теократическим правлением. Но с другой – идеологи «Талибана» и «Джамиат-и улема-и ислами» могли таким образом стремиться к восстановлению единства духовного и светского начала в жизни мусульманского общества, что было характерно для жизни первоначальной мусульманской общины. Просто в связи с тем, что с их точки зрения только улемы обладали пониманием основ ислама, восстановление единства должно было произойти под руководством сословия улемов.

Естественно, что между двумя указанными весьма масштабными проектами по проведению реформ в исламе были весьма существенные противоречия в идеологических подходах. В целом модернисты-исламисты и традиционалисты очень часто сталкивались друг с другом в разных частях мусульманского мира. Это началось примерно с XIX века, когда мир ислама оказался затронут модернизацией, проводимой по западным образцам, и пытался найти ответ на связанные с этим вызовы. Выше упоминалось, как в российской Средней Азии в начале XX века друг другу противостояли традиционные улемы и джадиды-модернисты. Аналогичным образом в наши дни улемы и исламисты ведут друг с другом борьбу на российском Северном Кавказе.

Очень важно, что радикальные исламисты появились как реакция на модернизацию восточных обществ, в то время как их оппоненты – радикально настроенные традиционалисты, в свою очередь, стали реакцией на появление исламистов. Традиционалисты намеревались остаться в рамках существующей практики, но при этом настаивали на буквальном соблюдении традиции. Если у них не было ограничений в лице авторитетной светской власти, как это произошло в случае с «Талибаном» в Афганистане, то, как выяснилось, традиционалисты могут привести общество и к средневековой архаике. Со своей стороны радикальные исламисты-модернисты призывали отказаться от традиции, которая обеспечивала влияние улемов и традиционной элиты, включая племенную. Они выступали за исламское государство в целом. Фактически обе стороны объединяло стремление усилить роль ислама в жизни общества, но пути к достижению этой цели у них были разные.

Здесь стоит обратить внимание на роль суфизма в происходивших процессах. Это очень интересное обстоятельство, потому что в тех районах, где идет борьба между традиционалистами и исламистами-модернистами, суфии традиционно воспринимаются как сила, противостоящая радикальным исламистам (в частности салафитам). Например, на Северном Кавказе именно местные суфийские тарикаты возглавили борьбу с влиянием тех, кого здесь называют ваххабитами (салафитами). Известная история была связана с переходом во второй чеченской войне на сторону России муфтия Чечни Ахмата Кадырова. Он имел отношение к тарикату кадирийя. Его конфликт с чеченскими политиками, связанными с ваххабитами (салафитами), был связан с разным пониманием существующей в Чечне местной религиозной традиции.

При этом характерно, что традиционалисты часто бывают тесно связаны с суфийскими традициями. Это справедливо и для деобандийского движения «Дар уль-улам Деобанд», которое стало известно из-за своего традиционализма и в то же время была тесно связано с суфизмом (в основном накшбандийя и кадирийя). Для большинства преподавателей отношения между маулави и талибом соответствовали отношениям между пирами и мюридами». Здесь стоит отметить, что практически все улемы огромного региона, включавшего Пакистан, мусульманские районы Индии, Афганистан, историческую Среднюю Азию, Северный Кавказ, изначально были суфиями. «Когда мы смотрим на Индийский субконтинент, откуда исторически оказывалось большое влияние на Афганистан, то заметно, что связь между фундаменталистскими движениями и мистическими орденами не была прервана. Величайшие реформаторы фундаменталистского толка находились под влиянием мистических орденов». Поэтому когда улемы на всем данном пространстве защищают традицию, они защищают собственное ее понимание, которое не исключает суфийских подходов к религии. Именно на этом основании суфии обычно рассматриваются в качестве возможной альтернативы различным модернистским движениям радикальных исламистов. Потому что суфии защищают местную традицию, а значит, и теоретически выступают за власть традиционных элит. На этой почве у них возникают противоречия с новыми исламистскими течениями, которые стремятся ослабить традицию, а значит, и влияние тарикатов и улемов. Это характерно и для Северного Кавказа, и для Центральной Азии, и для других мусульманских государств. К примеру, «в разных странах «Братья-мусульмане» опираются на разные классы, но в целом они всегда были враждебны орденам и немало способствовали их упадку».

Однако очевидно, что традиция также не стоит на месте. Столкнувшись с новыми вызовами со стороны исламистов, которые угрожают положению улемов в обществе, последние также начинают менять свою линию поведения и тактику борьбы за свои интересы. Здесь еще раз стоит отметить, что хотя в исламе в отличие от христианства нет духовного сословия, тем не менее по мере развития государственности произошло разделение светской и духовной власти. В первоначальной мусульманской общине светская и духовная власть были едины. Затем в мусульманских государствах де-факто сформировалось духовное сословие улемов, которое защищало свое положение в обществе с помощью целой системы институтов. Например, это было духовное образование, которое являлось условием для занятия места улема в той или иной общине. Одновременно такое место приносило весьма существенный материальный доход в связи с наличием института вакфа. И, наконец, улемы обеспечивали признание власти того или иного мусульманского правителя над той или иной общиной. Для этой цели использовалось упоминание имени правителя в хутбе, которую улемы читали в мечети. В более поздние времена государство платило улемам зарплату. Напомним, что одной из причин недовольства афганских улемов эмиром Амануллой был отказ от выплат им зарплат.

Поэтому традиционные улемы обычно лояльны государству и господствующей традиции. В частности, в Афганистане «муллы ранее признавали возможность сосуществования и часто преобладание пуштунвали (традиционного обычного права пуштунов. – Прим. авт.) над исламом». Это характерно, к примеру, для Пакистана, где местные улемы могут выражать недовольство, но в целом они следуют в русле государственной политики. Но необходимость конкурировать с движениями политического ислама (модернистами) ведет к росту самостоятельности улемов. Они стремятся быть не просто придатком государственной религиозной политики, а самостоятельной политической силой. Но такая возможность возникает у них только в моменты ослабления государства и его институтов.

Соответственно возникает определенная тенденция. Улемы могут стремиться встать во главе государства, но только в том случае, если это государство по тем или иным причинам было серьезно ослаблено. И здесь суннитские улемы не могут не наблюдать за опытом теократического управления Ираном после революции 1979 года. «Исламская революция в Иране предоставила прекрасный пример перевода исламской народной традиции в новый революционный политический дискурс». Во многом из иранского опыта происходит попытка «Талибана» реализовать власть улемов в отдельно взятой стране. Но так как «Талибан» был близко к деобандийскому движению, радикализм организации все же не затрагивал многие суфийские традиции.

Правда, мнения по этому поводу расходятся. С одной стороны, есть мнение, что «талибы, захватив столицу Афганистана и создав на подконтрольной им территории Исламский Эмират, демонстрировали самое благожелательное отношение к суфизму». Еще одна точка зрения о том, что «деобандийцы были противниками салафитов, отвергавших культ святых, не признававших таклид». Существует также очень интересное описание празднования Муллой Омаром и его ближайшими сподвижниками своих первых успехов, сделанное со слов очевидца. Они отмечали его с помощью «аттана, очень интенсивного пуштунского военного танца, который сопровождался ударами в барабан, называемый дхол. Мужчины собирались в большой круг, двигаясь все быстрее и быстрее и стреляя из ружей в воздух». Фактически налицо так называемый громкий зикр, который является составной частью суфийской практики. «Коллективный зикр – совокупность ритмических движений, контроля дыхания и физических упражнений с целью вызвать экстаз – конечную цель церемонии». То есть, по свидетельству очевидца, основатель «Талибана» с самого начала своей деятельности не был чужд мистическим практикам суфиев.

С другой стороны, известно, что «талибы запретили празднование Навруза. Радио «Талибана» «Голос Шариата» объявило праздники не соответствующими исламу, полиция запретила афганцам посещать могилы предков».19 Последнее обстоятельство очень важно, потому что распространенный в суфизме культ поклонения могилам святых, к примеру, в казахской традиции называется аулие, признается радикальными исламистами в качестве греха многобожия – ширк. Известно, что ваххабиты в Саудовской Аравии в начале XIX века разрушали могилы известных деятелей ислама. Аналогичным образом действовали исламисты в Мали, где они в 2013 году разрушали мазары святых в городе Тимбукту.

В свою очередь, «Талибан» при всем своем радикализме и запретах все же не разрушал могилы святых. Даже на севере Афганистана, где пуштуны-талибы часто вели себя как на оккупированной территории, все мазары остались на месте, включая известную мечеть в Мазари-Шарифе. Здесь по преданию был похоронен почитаемый шиитами зять пророка Али. Талибы разрушали языческие памятники вроде статуй Будды в Бамиане, но не делали того же с мазарами мусульманских святых. С учетом того, что в Пакистане святые места охраняет армия, можно представить, что талибы в отношении к суфизму следовали своим учителям из «Джамиат-и улема-и ислами». Однако это не исключало запретов на празднование Навруза или посещение могил.

Можно предположить, что радикальные улемы, в том числе из «Талибана», в своем стремлении вернуться к средневековым практикам фактически двигались в прошлое параллельно с исламистами. Соответственно, у них могли быть общие требования к обществу, основанные на все более строгом выполнении религиозных предписаний. Но различия в подходах к политической и религиозной практике также сохранялись. Например, талибы все равно признавали свою принадлежность к ханафитскому мазхабу. «Большинство талибов были сунниты ханафитского мазхаба и в большинстве принадлежали к линии (силсила) кадирийя».

Так что суфийские движения также могут быть весьма радикальными, что демонстрирует эволюция взглядов улемов из числа суфиев в Пакистане и Афганистане. Потому что принадлежность к тому же ханафитскому мазхабу, который считается более толерантным, чем другие, является общей для мусульман большей части нашего региона. В частности, «Талибан» также относится к данному мазхабу. Вопрос в том, что суфии обычно проявляют себя в моменты ослабления государства. Поэтому улемы в Пакистане находятся в русле государственной политики, хотя и влияют на нее, а в Афганистане они создали с помощью своих учеников (талибов) теократическое суннитское государство.

Главное преимущество любых суфийских структур – это их организация. «Более того, основываясь на анализе военной структуры талибов, можно говорить о том, что руководство движения «Талибан» пыталось внедрить в свои боевые части принципы организации суфийских орденов, отличавшихся высокой дисциплиной». Собственно, в условиях слабого государства любые строго организованные структуры приобретают большее влияние. Особенно если они получают внешнюю поддержку. Собственно, это и произошло в начале 1994 года, когда на политическую сцену Афганистана неожиданно вышло движение «Талибан».

Отдельная история с ваххабитами. Так называют сторонников так называемого «чистого ислама», тех, кто призывает вернуться к ценностям первоначальной исламской общины. При этом ваххабиты связаны с исторической традицией Саудовской Аравии, где светская и духовная власть де-факто разделены между правящей семьей Сауда и потомками основателя ваххабитского движения аль-Ваххаба. Саудовская династия нуждается в поддержке в виде фетв, которые выпускают местные ваххабитские улемы. Кроме того, ваххабиты относятся к ханбалитскому мазхабу. То есть они не отказываются от всей прежней традиции. В отличие от салафитов, которые часто вообще отрицают необходимость существования мазхабов. С учетом того, что Саудовская Аравия активно участвовала в политических процессах в Афганистане, она стремилась оказывать здесь и идеологическое влияние. В Афганистане недолгое время просуществовали территории, контролируемые местными салафитскими движениями. Некоторые из них пользовались поддержкой Саудовской Аравии. В частности, это был эмират Джамила ал-Рахмана в провинции Кунар, «государство» Маулави Афзала в Нуристане, а также эмират последователей Маулави Шариги в Бадахшане. Однако затем они были ликвидированы не без участия исламистов Хекматиара и местных традиционалистов еще до появления движения «Талибан». В целом к 1994 году в Афганистане политическая инициатива принадлежала различным представителям политического модернистского исламистского движения. Если вспомнить, что Хекматиар, Раббани, Сайяф, Масуд в годы учебы в высших учебных заведениях Кабула воспринимали именно идеи «Братьев-мусульман», которые им преподавали выходцы из египетского университета «Аль-Азхар», то неудивительно, что Хекматиар был тесно связан именно с пакистанской «Джамиат ислами». Также неудивительно, что Раббани в марте 1993 года пошел на соглашение с Пакистаном. Одной из причин этого было то, что посредником на переговорах выступал именно представитель

«Джамиат ислами».

При этом традиционалисты – от суфиев до племенных вождей оказались на периферии политического процесса. Однако инерция местной традиции была весьма значительной и с учетом раздробленности страны, именно традиционные ценности определяли жизнь людей на местах и регулировали отношения между ними. Кроме того, национальный вопрос, как известно, расколол даже исламистов, для которых теоретически он не должен был иметь особого значения. Поэтому таджики Раббани и Масуд вели борьбу против пуштуна Хекматиара, с которым они вместе в 1970-х годах в Кабуле состояли в одной организации «Мусульманская молодежь».

В этой сложной обстановке новые власти Пакистана и провели изменения в тактике своих действий на афганском направлении. Премьер-министру Беназир Бхутто было необходимо найти сравнительно быстрое решение афганской проблемы. Но ее возможности объективно были ограничены. Предыдущее правительство Наваза Шарифа использовало все возможные варианты. С одной стороны, оно неоднократно пыталось силой привести Хекматиара к власти в Кабуле. С другой – предпринимались попытки урегулировать ситуацию через достижение договоренностей с другими заинтересованными странами – Саудовской Аравией, Ираном и новым игроком на геополитическом поле региона – Узбекистаном. Но все эти попытки закончились неудачей. К 1994 году у Пакистана оставался единственный вариант – прямого военного вмешательства в Афганистане, но это было неприемлемо для пакистанского руководства из-за слишком высоких издержек.

В результате Бхутто и министр внутренних дел генерал Насрулла Бабар, который был этническим пуштуном, нашли нестандартный ход. Они вывели на афганскую политическую сцену принципиально нового игрока, который должен был в кратчайшие сроки переломить неблагоприятную для Пакистана тенденцию в Афганистане. В связи с тем что большое количество афганцев было сконцентрировано в лагерях беженцев, только здесь можно было найти значительное пополнение для ведения войны в Афганистане. Беженцы проходили обучение во множестве созданных в предшествующие годы медресе в афгано-пакистанском приграничье. Управление религиозными учреждениями в приграничье главным образом находилось в руках указанных двух партий. Из них партия «Джамиат ислами» была тесно связана с правительством Наваза Шарифа и ISI и уже активно участвовала в афганских делах. Вполне логично, что Бхутто и Бабар решили использовать возможности другой религиозной партии «Джамиат-и улема-и ислами». Уровень ее влияния демонстрирует тот факт, что в 1999 году в одной провинции Пенджаб действовали 2512 религиозные школы, из которых 928 контролировались улемами из Деобанда. Здесь деобандийцы имели преимущество перед исламистами, которые критически зависели от внешней помощи. У традиционных улемов были также собственные источники доходов. «Афганские исламистские группы были не в состоянии финансировать основанные ими религиозные школы. Большая часть этих школ перешла под контроль «Джамиат-и улема-и ислами». Кроме того, с идеологической точки зрения данная партия не должна была вызвать большого неприятия среди традиционалистов в Афганистане. В частности, подходы «Джамиат-и улема-и ислами» и Деобанда не вступали в такое противоречие с местной традицией, как у модернистов из «Джамиат ислами».

При этом у семьи Бхутто была своя история отношений с «Джамиат-и улема-и ислами». «Деобандийцы играли большую роль в пакистанской политике, особенно со времени правления премьер-министра Зульфикара Бхутто, который пытался расширить общественную поддержку его правления за счет выборочного выполнения требований исламистов и улама. Под давлением со стороны политического крыла деобандийцев – «Джамиат-и улема-и ислами Пакистан» и подобных групп, пакистанские военные в период диктатур исламизировали страну и способствовали развитию системы медресе». Поэтому логично, что правительство Бхутто пыталось найти Хекматиару альтернативу среди тех афганцев, которые были близки к «Джамиат-и улема-и ислами». Так, «большая часть лидеров «Талибана» вышла из медресе, основанных JUIP, в особенности из «Джамиат-ул улюм-ал исламийя», которая находилась в Карачи. Три из шести членов совета «Талибана», включая Муллу Мохаммад Омара, окончили это медресе». При этом все будущие лидеры «Талибана» в Афганистане были ранее практически никому неизвестны. То есть движение началось практически с чистого листа, и это одна из загадок его появления.

Источник

]]>
Thu, 02 Jun 2016 22:24:11 +0400
СССР, Россия, Талибан, ИГИЛ — геополитический клубок Афганистана http://navoine.info/talib-russof.html http://navoine.info/talib-russof.html Россия/СНГ Афганистан
Среда, 03 Февраль 2016

Военные новости, не попавшие на первые полосы. Выпуск № 5 (81)

Западная пресса и различные исламистские ресурсы снова и снова поднимают вопрос вероятного сотрудничества России с Талибаном против ИГИЛ на территории Афганистана. Эта тема вызывает большой интерес.

Foreign Affairs буквально на днях 31 января публикует материал о совпадении интересов России и Талибана и снова цитирует ставшие сенсацией слова Замира Кабулова, прозвучавшие еще в декабре 2015 года. Напомним, что спецпредставитель президента РФ по Афганистану и директор департамента МИД России Замир Кабулов заявил агентству Интерфакс: «Интересы талибов и без стимулирования объективно совпадают с нашими... Я уже ранее говорил о наличии у нас с талибами каналов связи для обмена информацией». Также Foreign Affairs пишет, что Кабулов отметил важность того, что афганские и пакистанские талибы не признают Абу Бакра аль-Багдади халифом. 

После того как слова Кабулова были переведены и попали в зарубежные СМИ, началась шумиха в мировой прессе. Талибы были в итоге вынуждены опровергнуть слухи в СМИ о том, что они разговаривали об ИГИЛ с кем-либо из зарубежных партнеров или просили о помощи в борьбе с ИГИЛ, но тем не менее заявили, что выходили и будут выходить на контакт со странами в регионе, чтобы «положить конец вторжению США» в Афганистан.

Возникновение филиала ИГИЛ в Афганистане они рассматривают как деятельность собственно афганских, американских и пакистанских спецслужб, которые пытаются создать противовес Талибану в стране. Foreign Affairs отмечает, что возможная связь России с Талибаном несет риски для безопасности региона, а у самого Кабулова уже есть опыт ведения переговоров с талибами, так как именно он занимался освобождением российского экипажа самолета, захваченного Талибаном в 90-х.

The Independent пишет еще более прямолинейно, что Китай, Иран и Россия хотят видеть Талибан своим союзником. России не нужен Халифат в Средней Азии, Китай опасается пропаганды и влияния ИГИЛ среди уйгуров, Иран, уже увязший в войне в Сирии и Ираке, также не жаждет видеть еще один фронт на своих восточных границах. The Independent цитирует одного афганского представителя силовых ведомств, что Замир Кабулов, который встречался с муллой Омаром в 1995-м году, поддерживал контакты с талибами будучи послом в Пакистане, и является идеальным кандидатом для ведения переговоров: «он знает Талибан вдоль и поперек, он знает их семьи».

Опять же ссылаясь на анонимный источник среди афганских официальных лиц и на слова полевых командиров Талибана, газета пишет, что возможно талибам уже было поставлено какое-то вооружение из Таджикистана как выкуп за четырех взятых ранее в плен таджикских пограничников. Власти Таджикистана отрицают, что такая сделка имела место. В статье упоминается и информация, что представители Талибана побывали с визитом в Китае и провели с китайцами переговоры о поддержке в борьбе с ИГИЛ, а также, что Иран и вовсе тренирует талибов в Тегеране и других иранских городах и снабжает движение оружием.

Представители «Хизб ут-Тахрир» считают, что заигрывания России с талибами — это намек США, что если ИГИЛ в Афганистане начнет набирать силу, то русские помогут Талибану в его борьбе с Коалицией в Афганистане. Сама же возможность ведения каких-либо дел с Россией рассматривается отрицательно, так как может привести к дальнейшему расколу в рядах Талибана, где не все забыли о войне с советскими войсками и помощи России американцам в Афганистане с начала вторжения в 2001 году, которая оказывалась на коммерческой основе до недавнего времени.

The Washington Post обращает внимание на то, что Россия не только думает о связях с Талибаном, но и тем временем в феврале должна поставить официальному Кабулу легкое стрелковое вооружение, после того, как Индия и США, выступающие посредниками, заплатили за его поставку, а для контрактов «Рособоронэкспорта» на обслуживание российских вертолетов в Афганистане были сделаны исключения и эти контракты не попали под санкции Запада. 

Эти поставки очень не нравятся талибам. Еще в начале декабря на своем сайте «Голос джихада» они предупредили Россию, что если та будет помогать официальному Кабулу экономически или военными действиями в борьбе против ИГИЛ, то будет вовлечена в новую холодную войну, а вмешательство России вызовет негодование афганского народа. Талибы опасаются очередного появления на арене в Афганистане новых активных иностранных игроков — соседних держав, а также того, что оружие, поставляемое Россией для использования против ИГИЛ, будет применено Кабулом против Талибана.

Неслучайно, что месяц назад Талибан вновь напомнил, что в декабре 1979 года СССР начал ввод своих войск в Афганистан. Свой новый текст-воззвание талибы озаглавили «Вторжение и поражение СССР — урок захватчикам». Помимо того, что в тексте в деталях расписаны ужасы того времени, талибы отмечают, что СССР все же хватило ума вывести войска из Афганистана через 9 с лишним лет, а США этого не делают и через 14 лет, то ведя переговоры о мире, то вновь возобновляя боевые действия, то выводя частично свои войска, то вновь бросая их в атаки на Талибан. В своем воззвании талибы призывают всех афганцев сражаться до тех пор, пока все иностранные захватчики не покинут страну.

]]>
Wed, 03 Feb 2016 13:15:29 +0400
Радио-слон джихада http://navoine.info/radio-slon-jihad.html http://navoine.info/radio-slon-jihad.html Эксклюзив ВПК/Hi-Tech/Оружие Афганистан
Среда, 23 Декабрь 2015

СМИ РФ наводнили устрашающие и громкие перепечатки из западных изданий о появлении радиостанции Халифата в провинции Нангахар: “вещание начинается каждый день в шесть часов вечера, и жители города Джелалабад и близлежащих областей слышат по радио звон мечей и звуки пулемета, после этого диктор начинает читать Коран, призывает молодых афганцев присоединиться к ИГ и угрожает неверным”. Радиостанцию не могут разбомбить, так как предполагается, что вещают с грузовика, который все время меняет дислокацию.

В принципе, ничего нового в пропаганде Халифата. У Халифата работают радиостанции в Мосуле и в Ракке. Причем радиостанция в Мосуле доводит просто до белого каления курдов, так как ее в Северном Ираке слышно очень хорошо, а программы полны оскорблениями в сторону Пешмерги. Курды радиостанцию глушат своими силами, а еще весной просили силы Коалиции уже разбомбить в конце концов эту проклятую станцию. Также есть станция Халифата и в ливийском Сирте.

Да и для афганских краев пиратское исламисткое радио далеко не новость. Талибы начали вещание с таких станций еще в ноябре 2001 года. С 2005 по 2006 годы Пакистан ликвидировал окло 40 пиратских радиостанций джихада. Или вспомнить хотя бы “Радио-Муллу” Мавлана Фазлуллу, который в 2005 году в долине Сват в Пакистане создал пиратскую радиостанцию, за два года своими речами охмурил всю округу (причем охмурил голосом сначала женщин, которые спонсировали станцию и несли пожертвования, а потом сами же и стали жертвами пропаганды и шариата) и добился введения шариата в долине. Его выдворили оттуда после войсковых операций только в 2009 году. В 2014 году заработало “Радио Шариата” под Газни в Афганистане.

Историю джихадистских пиратских радиостанций можно долго исследовать. Были такие радиостанции у исламистов в Индонезии уже в 1969-м году, станции работали в Йемене в начале нулевых, у Аш-Шабаб было три радиостанции в Сомали, и вот там была настоящая война радиостанций и т.д. и т.п.

Так что нет ничего нового под луной. Очередной слон из мухи.

]]>
Wed, 23 Dec 2015 13:54:28 +0400