Альманах "Искусство войны" Альманах Искусство войны творчество ветеранов локальных войн: стихи, проза, воспоминания. Военные новости, военное обозрение, репортажи из горячих точек, мнения экспертов. http://navoine.info Sun, 19 Nov 2017 04:33:36 +0400 ru-ru Как «Тойоты Хаоса» попадают в Халифат http://navoine.info/toyota-halifat.html http://navoine.info/toyota-halifat.html Лучшее Ближний Восток Ирак
Четверг, 22 Январь 2015

«Технички» давно стали символом войн на Ближнем Востоке и в Африке. Речь идет о пикапах с установленными в кузове станковыми пулеметами, зенитными установками или даже легкими безоткатными артиллерийскими орудиями и реактивными системами залпового огня. Название «техничка» появилось в 90-х годах в Сомали, когда гуманитарные организации платили местным боевикам на джипах с пулеметами за безопасность перемещения и оплата их услуг проходила в ведомостях по неброской графе «техническая поддержка».

Боевые пикапы активно использовались в конфликтах в Чаде, Сомали, Судане, Руанде, Эфиопии, Либерии, Демократической республике Конго, Йемене, Сирии, Ираке, Афганистане и т.д. 

Впрочем, их историю можно вести еще со времен боев генерала Першинга с мексиканцами Панчо Вильи или англичан с турками в Палестине в начале 20-го века, когда пулеметы устанавливались на машины Willys-Overland и Ford-T.

В 1975 году бойцы фронта «Полисарио» в Западной Сахаре использовали внедорожники с зенитными установками против войск Марокко и Мавритании.

В 1987 году Франция поставила Чаду 400 внедорожников Toyota (Toyota Land Cruiser 40-й и 70-й серий), укомплектованных пулемётами и противотанковыми ракетными комплексами Milan. Именно эти внедорожники и дали чадско-ливийскому конфликту знаменитое название «война тойот». Начштабу вооруженных сил Чада приписывают следующее высказывание: «Теперь мы знаем, что лучше иметь хорошую Тойоту, чем танк Т-55». 

В 1996 году «технички» Toyota Hilux сыграли ключевую роль в стремительном захвате Кабула талибами.

Плюсы использования «техничек» понятны: мобильность, проходимость, относительная бесшумность, высокая скорость передвижения, вместимость, обилие доступных запчастей, возможность сойти за обычный гражданский автомобиль, легкость десантирования из кузова живой силы и т. п.

У иррегулярных войск популярны пикапы Toyota, Nissan, Mitsubishi и др. Обилие Тойот в Ливии породило такой термин, как «Тойота Хаоса» — символ гражданской войны. Настоящая же «звезда» среди «техничек» — Toyota Hilux. Как ее только не воспевают. Бывший рейнджер армии США Эндрю Эксам: «Это автомобильный эквивалент автомата Калашникова». Кевин Хантер, шеф калифорнийского филиала Toyota: «Hilux — это рамный грузовик. Рама делает машину намного более прочной. Я бы назвал ее неубиваемой: у нас есть множество клиентов, которые намотали 200 и 300 тысяч миль, а машины все еще на ходу». Британский военный аналитик Аластер Финлейн: «Эти Тойоты превращаются в своего рода умножитель военной силы. Они быстрые, маневренные, а их вооружение позволяет бороться даже с легкобронированными машинами и их экипажами, чьи бронежилеты, естественно, не способны противостоять калибру 12,7-мм». Командиры Аль-Каиды любили рассекать на двухкабинных Toyota Hilux. Сомалийские пираты обожают Toyota Hilux.

Военный эксперт Дэвид Килкаллен рассказывал в 2010 году, что в Афганистан из Канады была поставлена крупная партия Hilux в отличном состоянии. Машина произвела впечатление на афганцев, со временем эта партия из рук официальных афганских структур практически целиком перешла на рынок и в итоге попала к талибам, оценившим достоинства «технички», на бортах которой были наклейки с флагом Канады. По словам пораженного Килкаллена, он даже видел татуировки в виде кленового листа с флага Канады на плечах убитых боевиков Талибана.

Сегодня «технички» — это неотъемлемая часть имиджа и основное средство передвижения бойцов Исламского Халифата в Ираке и Сирии. Возникает резонный вопрос, откуда у них данные автомобили в таком количестве? 

Безусловно, часть из них была захвачена Халифатом непосредственно в Ираке и Сирии.

Например, до захвата исламистами Мосула в июне 2014 года в Ираке официально было зарегистрировано всего полтора миллиона автомобилей. С 1960-х годов в Ирак было поставлено около 270 тысяч машин, в основном это были Toyota Land Cruisers. В 2012 году через северную границу Ирака было импортировано 140 тысяч автомобилей и около 100 тысяч через другие границы. Речь идет как о подержанных, так и о новых машинах.

Продажи новых автомобилей в последние годы составляли около 90 тысяч единиц (в 2005 году, для сравнения, было продано всего 2 тысячи автомобилей).

По разным данным, на рынке Ирака в год продается: китайских Geely и Cherry — около 30 тысяч, Hyundai — около 20 тысяч, Chrysler — 400 машин, Kia — до 50 тысяч, иранских машин — до 100 тысяч. Можно заказать дорогие машины из США. Исламистам есть, из чего выбирать.

Кстати, в 2004-2007 гг. иракские боевики через посредников специально покупали машины в США. По данным Интерпола, за это время были поставлены «дюжины» автомобилей. Их использовали для подрывов американских военных колонн и конвоев, так как, по мнению исламистов, таким машинам было легче сойти за своих: дескать, их класс говорил о том, что в них сидят скорее всего важные иракские шишки или сотрудники западных организаций, а не террорист-смертник. 

Но это все официально поставленные машины.

Сегодня процветает другой бизнес. Боевиками Халифата налажена целая система доставки «техничек» в Ирак и Сирию.

Основной источник поставок внедорожников — Турция. По данным газеты Milliyet со ссылкой на доклад турецких спеслужб, за последние два года в Турции были похищены около 2 тысяч автомобилей, которые оказались в итоге в руках исламистов Халифата. В Турции организованы банды угонщиков, которые крадут машины определенных моделей прямо по списку заказов от иракских боевиков. Машины переправляют в Сирию или сразу в Ирак. Пограничникам и таможенникам на лапу дают с каждой машины от 1 до 5 тысяч долларов. По другим данным, в руки Халифата из Турции было передано уже около 5 тысяч автомобилей. 

Кстати, во время боев за курдский Кобане на границе с Турцией курды отмечали скопление 2 тысяч «техничек» исламистов на окраинах города. Такое обилие машин — идеальная цель для авиации, но силы Коалиции так ни разу к удивлению курдов и не нанесли воздушный удар по данной технике.

Всего авиация Коалиции за все время бомбежек уничтожила на сегодняшний день около 700 «техничек» Халифата. 

Второй основной канал поставок — Иордания. Через ее границы машины идут боевикам как в Сирию, так и в Ирак. Спонсором поставок «техничек» выступает Саудовская Аравия. По не подтвержденным данным, в мае 2014 года до атаки на Мосул Саудовская Аравия помимо вооружений передала боевикам Халифата большое количество новых Тойот. 

На роликах исламистов в Ираке можно увидеть номера из Ливана, Ирана, Кувейта, Иордании, Саудовской Аравии. Встречаются и российские номера. Угнанные машины идут даже из Канады и Норвегии.

Спецсужбы Кипра также сегодня ведут расследование, поскольку у исламистов замечены двухкабинные пикапы с номерами этой страны. На Кипре внедорожники мега-популярны среди деревенских жителей, и не составляет труда перегнать машины на территорию Турецкой республики Северного Кипра (ТРСК), откуда они идут в Турцию и далее в Сирию и Ирак. Данная практика осуществляется с 2013 года. 

Недавно The New York Daily News опубликовала статью о том, что пикап Ford F-250 водопроводчика из Техаса с логотипом его компании Mark-1 Plumbing обнаружился в качестве «технички» с установкой ЗУ-23 у боевиков под Алеппо в Сирии. Техасскому шокированному происходящим водопроводчику в итоге поступали угрозы из-за его предполагаемой «поддержки джихада» после того, как старый пикап показали в ролике исламистов. Машина невезучим водопроводчиком была отдана дилеру AutoNation Ford еще в 2013 году. Дилер выставил ее на аукцион и продал, а дальше следы машины затерялись.

Но самый большой публичный резонанс вызвала поставка 43 новеньких «техничек» Toyota Hilux в апреле 2014 года Госдепом США для нужд умеренной Свободной Сирийской Армии. «Технички» же быстро оказались у Халифата, который вскоре гордо провел их парад и показал всему миру, не забыв высказать с сарказмом благодарности США за такой щедрый подарок. 

Другой относительно забавный момент — это наличие у Тойоты модели под названием Toyota Isis. Toyota Isis — это пятидверный семиместный минивэн, выпускаемый с сентября 2004 года. Девиз модели тоже по иронии судьбы в тему — «Раскрой свою жизнь!» Как мы все знаем, ISIS — это одно из предыдущих названий Халифата (обычно употребляют два варианта: Islamic State of Iraq and Syria или Islamic State of Iraq and al-Sham). Скорее всего, в Тойоте, и без того не знающей, как относиться к своей популярности среди исламистов, прокляли все, когда на Ближнем Востоке появилась еще группировка с аббревиатурой ISIS.

Так или иначе, «Тойота Хаоса» колесит по планете. Впору переименовать известный лозунг в: «У вас еще мир? Тогда мы едем к вам!»

PS. Данный материал не проплачен Тойотой.

]]>
Thu, 22 Jan 2015 12:16:32 +0400
Японские солдаты Вьетминя http://navoine.info/japsoldiers-viet.html http://navoine.info/japsoldiers-viet.html Эксклюзив Лучшее Переводы Судьба Вьетнам
Среда, 14 Январь 2015

- перевод Николая Шимкевича специально для Альманаха "Искусство Войны"

***

[Эта тема очаровала меня с тех пор, как я прочитал сообщения о том, что японский гений и военный преступник, полковник Цудзи Масанобу (1), провел свои последние годы во Вьетнаме, помогая победить американцев. Наконец, кто-то провел по этой теме серьезное исследование. Французский ученый Кристофер Гоша, используя французские архивы, концентрируется на 1945 – 1950 гг.; и разумеется, нет доказательств, что кто-то из упомянутых им личностей остался служить Северному Вьетнаму или Вьетконгу во время «Американской войны». Далее, с разрешения проф. Гоша, приводится выжимка из его статьи «Запоздалые союзники в Азии» (2), опубликованной в сборнике «Путеводитель по Вьетнамской войне», под редакцией Янга и Бузанко, Блэквелл, 2002. – Дэн Форд.]
 
ЗАПОЗДАЛЫЕ СОЮЗНИКИ В АЗИИ
 
По оценке Гоша, вероятно, 5 000 японских солдат остались во Вьетнаме осенью 1945 г. (Переводчик обозначает их статус словом «дезертиры», но я не думаю, что это честно. Как вы можете дезертировать из армии, которая сдалась?) Коммунисты, известные своей способностью подчинять средства цели, разумеется, использовали их в войне против французов. Как указывает Гоша, у Вьетминя было очень мало опыта в военном деле или в управлении (в отличие от партизанского сопротивления, наподобие того, которое они вели против японских оккупантов). Они были не против воспользоваться опытом оставшихся в стране японцев – как военных, так и гражданских.
 
Вьетнам был разделен победившими союзниками по 16-й параллели: китайцы оккупировали север, а британцы – юг. Китайцы дали Вьетминю значительную свободу действий, тогда как британцы привлекли французские войска, чтобы избавить себя от бремени оккупации; конечно, французы быстро продвинулись к тому, чтобы подавить любое движение за независимость.
 
Первая японская помощь поступила в виде оружия: на севере Во Нгуен Зяп вооружил свои войска французским оружием, которое японцы выдавали своей марионеточной индокитайской гвардии. Японское оружие появилось на черном рынке вскоре после капитуляции. И недолго пришлось ждать, пока появится возможность привлечь японских солдат и офицеров: прямого пути домой для этих людей не было, даже если они хотели уехать. Они не были побеждены на поле битвы; они не могли понять, почему император закончил войну; дома, кроме позора и разрухи, их не ждало ничего. У многих были вьетнамские жены или подружки. Когда закончилась война, они, в соответствии с традицией, ощущали себя ронинами – самураями без полководца. Как ронины, они легко присоединялись к любому работодателю, который был готов их нанять.
 
А Вьетминю были нужны они, особенно офицеры и сержанты, в качестве инструкторов. В сентябре 1945 года в северном Вьетнаме насчитывалось около 50 000 японских солдат и гражданских; в декабре 1946 около 32 000 были репатриированы и 3 000 бежали на остров Хайнань, 15 000 еще оставались в стране. Возможно треть из них, полагает Гоша, могли присоединиться к Вьетминю в качестве личного состава боевых частей или гражданских экспертов. На оккупированном британцами юге, с возвращением французов и под сильным натиском Вьетминя, японский гарнизон в гораздо большей степени был репатриирован; по оценкам Гоша, летом 1946 г. оставалось только несколько тысяч, и вероятно лишь несколько сотен присоединились к коммунистическим силам. (По всей видимости, большое количество просто растворились среди населения, в качестве фермеров и лавочников.)
 
В провинции Тхайнгуен японцы, по-видимому, управляли оружейным заводом. В Ханое японский ученый, получивший образование на западе, которого звали Кёси Комацу, руководил подконтрольным Вьетминю «Международным комитетом помощи и поддержки правительства ДРВ». В Куангнгае в офицерской школе Вьетминя было шесть японских офицеров среди преподавателей; в Южном Чунгбо 36 из 50 военных инструкторов были японцы. Майор Исии Такуо, молодой офицер 55-й дивизии в Бирме, в декабре 1945 года дезертировал с несколькими товарищами в Камбоджу и ушел во Вьетнам, где стал полковником Вьетминя, временным главой Куангнгайской военной академии, а позже – «главным советником» партизан-коммунистов на юге. Некоторые специалисты, включая врачей и экспертов по артиллерийскому вооружению, были вынуждены работать на Вьетминь против своей воли. Французы установили личности одиннадцати японских медсестер и двух врачей, работавших на Вьетминь в северном Вьетнаме в 1951 году.
 
«Одним из результатов японского присутствия в армии Вьетминя был рост французских потерь в начале войны», — пишет Гоша. В течение первых боев на севере японские солдаты служили на передовой. В 1947 г. в Хюэ французы сообщали о бое с японским штурмовым отрядом из 150 человек. Также в 1947 году полковник Исии помог устроить засаду, в которой погибли свыше 70 французских солдат.
 
Косиро Иваи командовал вьетнамскими подразделениями в бою и проводил рейды коммандос в тылу французов; в 1949 году он был заместителем командира батальона Вьетминя. Позже он занимался планированием в 174-м полку, помогая Вьетминю эксплуатировать недавно приобретенные китайские пушки.
 
В 1951 году Вьетминь начал репатриацию своих японских (и европейских) помощников, через Китай и Восточную Европу. После Женевских соглашений 1954 года, которые разделили Вьетнам на две половины, 71 японец покинул Вьетнам и отправился домой, другие вернулись годы спустя. «Горстка оставалась во Вьетнаме даже в 1970-х, — пишет Гоша. — Некоторые не вернулись никогда». Это не обязательно означает, что они помогали в войне против американцев; скорее, эти оставшиеся просто стали местными жителями.
 
ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
 
[Вот еще одно сообщение на ту же тему, от Джорджа Мура, который несколько лет назад начал модерировать конференцию о Вьетнамской войне. — ДФ]
 
Много лет назад [здесь] происходила дискуссия о солдатах японского императора, которые в 1945 и 1946 годах выразили желание служить Вьетминю в обмен на защиту от трибунала союзников по военным преступлениям во Второй мировой войне. Эта тема рассматривается в новой книге Сесила Б. Карри «Победа любой ценой: гений вьетнамского генерала Во Нгуен Зяпа» (3). Ниже приведены некоторые заметки о ней, адресованные студентам, которые хотели бы в нее заглянуть. Очень важно, что в наши дни можно легко получить копию оригинального доклада американского РУМО на эту тему. См. ниже. Имея на руках копию этого доклада, на давно забытую тему можно написать весьма интересную статью.
 
См. стр. 125, где обсуждается вопрос о репрессиях Вьетминя по отношению к оппозиционным группам сразу после того, как китайская гоминьдановская армия ушла из Ханоя и северного Вьетнама в июне 1946 года:
 
«В этих действиях Зяп получил помощь не только от регулярных кадров Вьетминя, но и от другого специального подразделения. В 1945 году Зяп взял на службу 1 500 фанатично «антибелых» японских военных, которые предложили ему свои услуги после капитуляции Японии перед союзниками. Их это привлекало больше, чем идея вернуться на побежденную и оккупированную родину. К тому же, эти солдаты под командованием 230 сержантов и сорок семь жандармов опасались японской Кэмпэйтай, потому что все они были в розыске для допроса союзниками, по подозрению в военных преступлениях. Всей группой командовал полковник Мукаяма из штаба 38-й императорской армии. Зяп организовал для всех них получение вьетнамского гражданства и фальшивые документы. Мукаяма стал одним из твердых сторонников Зяпа, и когда было нужно – охотно служил ему, как было и в этом случае, атакуя противников режима Вьетминя».
 
К сожалению, сноска к этому тексту содержит только слова: «документ РУМО». Впрочем, это не имеет значения, потому что имеется имя полковника Мукаямы. Поиск в документах РУМО по этому имени, безусловно, приводит к оригинальному докладу РУМО на эту тему. Он был написан в 1945 или 1946 году.
 
На стр. 166 этой книги [книги Карри] имеется указание, что «полковник Мукаяма был убит в декабре 1947 года в Тётю, во время боя с французскими парашютистами».
 
Быстрый поиск по указателю классической книги Филипа Девийе «История Вьетнама с 1940 по 1952» (4) приводит к тому же самому имени Мукаяма. Девийе говорит о нем как о подполковникеСм. стр. 282: «В течение всей весны и лета (1946) приготовления в «тьен кху» [в зоне войны – вьет.] были интенсифицированы. Японские техники и специалисты оказали командованию Вьетмия свое содействие в качестве технических консультантов, помощников командиров или в качестве инструкторов. Среди японских офицеров, фанатично антибелых, пришедших после капитуляции предложить свои услуги вьетнамскому правительству, фигурировал, к примеру, подполковник Мукаяма из штаба 38-й армии».
 
Под другим углом тема представлена в относительно новой книге профессора [Жака] Вайе «Индокитайская война 1945 – 1954 гг.» (5) См. стр. 27, где рассматривается роль японцев: «Из японских дезертиров, которые были взяты на службу Вьетминем, многие бежали от Кэмпэйтай. Французские службы были склонны преувеличивать их численность: ‘армия из 10 000  человек’ под Хюэ, ‘7 000 японцев’ между Намдинем и Киньоном, в Тонкине, ‘7 000, расположенных в основном в провинциях Баккан, Вьетчи и Лангшон’. Весной 1946 года они пересмотрели свои оценки: 2 000 японцев в вооруженных отрядах Вьетминя. Что касается китайцев, они были равнодушны к проблеме; пленные, которых они вербовали, одевались в гражданское, потому что это были техники».
 
Излишне говорить, что Баккан, Вьетчи и Лангшон в это время были областями, подконтрольными Вьетминю. Это была первая территория, «освобожденная» Вьетминем.
 
Сноска к этому тексту гласит: «Записка о ситуации в Хюэ. Не датировано и не подписано – составлено для нужд ДГЕР в 1946 году. Частный архив».
 
Это означает, что записка в настоящее время в распоряжении профессора Вайе. В 1994 году он был профессором Университета Пуатье во Франции и президентом комиссии по Индокитайской войне при Институте современных конфликтов. Также он автор книги о японо-французских отношениях во Вьетнаме между 1940 и 1945 годами.
 
ДГЕР – это аббревиатура названия одной из служб военной разведки эпохи Второй мировой войны, Direction des Etudes et de la Recherche, которая позже вошла в состав СДЕСЕ [Service de documentation extérieure et de contre-espionnage]. Большая часть ее старых документов, касающихся Индокитая, доступны общественности в главном архиве Французского Индокитая в Экс-ан-Провансе, на юге Франции. Этот архив, долгое время использующийся многими студентами, в настоящее время имеет свой сайт. (6)
 
- Дэниел Форд
 
Оригинал - http://www.warbirdforum.com
 
*** 
 
(1) Цудзи Масанобу – японский военный, политик и писатель. После капитуляции Японии во Второй мировой войне, несколько лет скрывался в Индокитае, опасаясь суда за военные преступления. В 1950 году издал в Японии книгу воспоминаний «Скрываясь за 3 000 ли». Как утверждает сам, в Индокитайской войне участия не принимал. С 1952 года – депутат японского парламента. В 1961 году уехал в Лаос, где его следы теряются. Существует несколько неподтвержденных версий его гибели. Место в парламенте формально сохранялось за ним до истечения полномочий в 1965 году. В 2005 году ЦРУ рассекретило документ, в котором говорилось об участии Цудзи в неосуществленном заговоре с целью убийства премьер-министра Ёсиды. Японские исследователи ставят историю с заговором под сомнение: доклад ЦРУ основан на данных, предоставленных Гоминьданом, и не имеющих подтверждения из других источников. – Прим. перев.
 
(2). A Companion to the Vietnam War (Wiley Blackwell Companions to American History). Wiley-Blackwell, 2002.
 
(3). Curry, Cecil B. Victory at Any Cost: The Genius of Viet Nam's Gen. Vo Nguyen Giap (The Warriors). Potomac Books, 2005.
 
(4). Deviller, Philippe. Histoire du Viêt-Nam de 1940 à 1952. Éditions du Seuil, 1952
 
(5). Valette, Jacques. La guerre d'Indochine, 1945-1954 (Histoires/Colin). A. Colin, 1994
 
]]>
Wed, 14 Jan 2015 10:44:24 +0400
Материалы года. Выбор редакции http://navoine.info/2014-best-oped.html http://navoine.info/2014-best-oped.html Лучшее
Пятница, 26 Декабрь 2014

Редакция Альманаха "Искусство Войны" выбрала лучшие материалы, которые были опубликованы на страницах издания за 2014 год.

***

Российский спецназ о войне на Донбассе: контрабанда, мародерство, бардак

http://navoine.info/rossiyskiy-specnaz-o-voine-na-donbasse.html

 

Всё по графику. Развал Сирии\Ирака и создание ИГИЛ спланированы 15 лет назад

http://navoine.info/isis-prophecy.html

 

Почему так много людей сегодня добровольно едут на войны?

http://navoine.info/gotowar-epidemic.html

 

Худшие кошмары сбываются. Исламисты используют начиненные взрывчаткой дроны

http://navoine.info/islamdrone-expo.html

 

Интервью с бойцом Исламского Халифата

http://navoine.info/is-inter.html

 

Западные интербригады против Халифата

http://navoine.info/interbrig-vsisis.html

 

Фотомозаики Халифата + море других фотосетов из Ирака и Сирии

http://navoine.info/halifaphoto-5.html

http://navoine.info/halifaphoto-4.html

http://navoine.info/photomix-khali-3.html

http://navoine.info/photomix-hali-2.html

http://navoine.info/is-moz.html

 

30 фотоподборок «Восток Украины» + море других фотосетов по украинским событиям

http://navoine.info/east-ukr-30.html

 

Три исповеди американских ветеранов Вьетнама

http://navoine.info/three-stories-viet.html

 

Война и время. Роковая притягательность битвы

http://navoine.info/war-and-time.html

 

Роджава: незаметная советская революция

http://navoine.info/rojava-soviet.html

 

За линией Макнамары

http://navoine.info/macnamara-line.html

 

Флаги конфликтующих сторон в Ираке и Сирии

http://navoine.info/warirsyr-flags.html

 

Помните, а когда-то нам не отрезали головы...

http://navoine.info/rad-behead.html

 

Система «крестьянин-дрон». 350 долларов за ракетный удар

http://navoine.info/drone-peas.html

 

Рассказ инсайдера о роли Южно-Африканских Сил Обороны в торговле слоновой костью

http://navoine.info/sa-porch.html

 

Если вас предали, летите в Африку с китайцами. Очередная эпопея Принса

http://navoine.info/fsg-prince.html

 

Интервью и лекция Эрика Принса (на англ.)

http://navoine.info/prince-lect.html

 

Дезертир ИГИЛ: «У меня появилось желание убивать»

http://navoine.info/wishtokill-is.html

 

Рольф Штайнер. Индокитай, Алжир, Биафра и Судан

http://navoine.info/steiner-soldner.html

 

Краудфандинг войны

http://navoine.info/crowdfunding-war.html

 

Австралия vs. Исламисты

http://navoine.info/ozz-vs-isis.html

 

Сущность зла

http://navoine.info/evil-root.html

 

Поставщики террористической пехоты

http://navoine.info/forei-jihatroops.html

  

А также смотрите рубрики: 

Фильмы

Военлит

Интервью

Фотогалерея

]]>
Fri, 26 Dec 2014 11:15:59 +0400
The Law Firm That Works with Oligarchs, Money Launderers, and Dictators http://navoine.info/law-laund.html http://navoine.info/law-laund.html Южная Америка Северная Америка Лучшее Ближний Восток
Четверг, 04 Декабрь 2014

- Illustrations by Ole Tillmann

One purpose of a so-called shell company is that the money put in it can't be traced to its owner. Say, for example, you're a dictator who wants to finance terrorism, take a bribe, or pilfer your nation's treasury. A shell company is a bogus entity that allows you to hold and move cash under a corporate name without international law enforcement or tax authorities knowing it's yours. Once the money is disguised as the assets of this enterprise—which would typically be set up by a trusted lawyer or crony in an offshore secrecy haven to further obscure ownership—you can spend it or use it for new nefarious purposes. This is the very definition of money laundering—taking dirty money and making it clean—and shell companies make it possible. They're "getaway vehicles," says former US Customs investigator Keith Prager, "for bank robbers."

Sometimes, however, international investigators are able to follow the money. Take the case of Rami Makhlouf, the richest and most powerful businessman in Syria. Makhlouf is widely believed to be the "bagman"—a person who collects and manages ill-gotten loot—for President Bashar al Assad, who during the past three years has helped cause the deaths of more than 200,000 of his citizens in the country's civil war. 

Besides Assad, there are few people more hated in Syria than Makhlouf. He's the president's cousin and the brother of the chief of Syrian intelligence. Using these connections, Makhlouf built a business network that spanned from telecommunications to energy to banking, and by the time he reached 40 he had accumulated a fortune estimated to be in the billions. When the uprising against the regime began in early 2011, protesters torched a branch of his mobile-phone company and chanted, "Makhlouf is a thief!"

In 2006 the British magazine the New Statesmen said "no foreign company can do business in Syria without Makhlouf's approval and involvement," and a classified 2008 cable from the American embassy in Damascus released by WikiLeaks described him as the "poster boy of corruption in Syria." In that same year, the US Treasury Department banned US companies from doing business with Makhlouf, saying that he'd "amassed his commercial empire by exploiting his relationships with Syrian regime members" and "used Syrian intelligence officials to intimidate his business rivals."

When the Syrian civil war kicked off in 2011 and state security forces began gunning down Assad's opponents, the US and the European Union put Makhlouf on a list of regime cronies whose international assets should be traced and seized, because, as the Treasury Department put it, he'd grown rich by bribing and "aiding the public corruption of Syrian regime officials." 

If Makhlouf was a bank robber, his getaway car was a company called Drex Technologies SA. In July 2012, the Treasury Department identified Drex—a dummy entity with a British Virgin Islands address—as the corporate vehicle Makhlouf secretly controlled and used "to facilitate and manage his international financial holdings." In other words, say Makhlouf had skimmed a few million dollars off the top of a secret business deal with a crooked Syrian official. He wouldn't put it into a bank account that he could be linked to; instead, he'd funnel it through Drex so the money couldn't be connected to him.

In late October, I obtained several documents about Drex from the British Virgin Islands business-registration office. The records reveal very little—Makhlouf's name, for example, is nowhere on them. It was only because the Syrian civil war had prompted international investigations to try to track down and freeze the assets of Makhlouf and other Assad regime bandits that the US Treasury discovered that he controlled the company and was its owner, officer, and shareholder. But by the time the Treasury Department did it was too late, as Drex had by then disappeared from the British Virgin Islands' corporate registry. In other words, Drex Technologies SA was a vehicle that hid Makhlouf's shadowy financial activities, and before that was discovered Makhlouf had had plenty of time to move its operations and assets to another offshore jurisdiction.

Yet who makes these fictitious entities possible? To conduct business, shell companies like Drex need a registered agent, sometimes an attorney, who files the required incorporation papers and whose office usually serves as the shell's address. This process creates a layer between the shell and its owner, especially if the dummy company is filed in a secrecy haven where ownership information is guarded behind an impenetrable wall of laws and regulations. In Makhlouf's case—and, I discovered, in the case of various other crooked businessmen and international gangsters—the organization that helped incorporate his shell company and shield it from international scrutiny was a law firm called Mossack Fonseca, which had served as Drex's registered agent from July 4, 2000, to late 2011.

Founded in Panama in 1977 by German-born Jurgen Mossack and a Panamanian man named Ramón Fonseca, a vice president of the country's current ruling party, it later added a third director, Swiss lawyer Christoph Zollinger. Since the 70s the law firm has expanded operations and now works with affiliated offices in 44 countries, including the Bahamas, Cyprus, Hong Kong, Switzerland, Brazil, Jersey, Luxembourg, the British Virgin Islands, and—perhaps most troubling—the US, specifically the states of Wyoming, Florida, and Nevada.

Mossack Fonseca, of course, is not alone in setting up shell companies used by the world's crooks and tax evaders. Across the globe, there are vast numbers of competing firms, and many of them register shells that are every bit as shady as Drex. Proof of this includes the case of Viktor Bout, who, in the 1990s, peddled arms to the Taliban through a Delaware-registered shell. More recently, in 2010, a man named Khalid Ouazzani pleaded guilty to using a Kansas City, Missouri, firm called Truman Used Auto Parts to move money for Al Qaeda.

Scattered news accounts and international investigations have pointed to Mossack Fonseca as one of the widest-reaching creators of shell companies in the world, but it has, until now, used an array of legal and accounting tricks that have allowed it and its clients to mostly fly under the radar.

(The company disputes this claim and asserted in an email that "there is no court or government record that has ever identified Mossack Fonseca as the creator of 'shell' companies. Anything tying our group to 'criminal activity' is unfounded, inasmuch as we have not actually been notified of the existence of any legal proceeding... thus far.")

But a yearlong investigation reveals that Mossack Fonseca—which the Economist has described as a remarkably "tight-lipped" industry leader in offshore finance—has served as the registered agent for front companies tied to an array of notorious gangsters and thieves that, in addition to Makhlouf, includes associates of Muammar Gaddafi and Robert Mugabe, as well as an Israeli billionaire who has plundered one of Africa's poorest countries, and a business oligarch named Lázaro Báez, who, according to US court records and reports by a federal prosecutor in Argentina, allegedly laundered tens of millions of dollars through a network of shell firms, some which Mossack Fonseca had helped register in Las Vegas.

Documents and interviews I've conducted also show that Mossack Fonseca is happy to help clients set up so-called shelf companies—which are the vintage wines of the money-laundering business, hated by law enforcement and beloved by crooks because they are "aged" for years before being sold, so that they appear to be established corporations with solid track records—including in Las Vegas. One international asset manager who talked to Mossack Fonseca about doing business with them told me that the firm offered to sell a 50-year-old shelf company for $100,000.

If shell companies are getaway cars for bank robbers, then Mossack Fonseca may be the world's shadiest car dealership. 

Last March, I flew to Panama City, home to Mossack Fonseca's headquarters. Victor, a local journalist, drove me around town, past the lush golf courses and mansions in the old US-run Canal Zone, by dingy apartment buildings in the shantytown of El Chorrillo, and through the skyscraper-lined central business district. At the time of my visit Panama was preparing for national elections, and campaign posters plastered every telephone pole and whitewashed wall. Victor offered a running commentary as we drove. "That guy's an asshole," he said, pointing to a billboard for a candidate for the national assembly who, he claimed, was linked to the local drug trade. "Well, they're all assholes. But he's areal asshole."

Panama has been run by assholes for more than a century. In 1903, the administration of Theodore Roosevelt created the country after bullying Colombia to hand over what was then the province of Panama. Roosevelt acted at the behest of various banking groups, among them J. P. Morgan & Co., which was appointed as the country's official "fiscal agent," in charge of managing $10 million in aid that the US rushed down to the new nation.

American banks helped turn Panama into a financial center, and the country emerged as a tax and money-laundering haven in the 1970s after the government passed some of the world's strictest financial-secrecy rules. That likely encouraged Mossack Fonseca to establish itself here in 1977. The financial-secrecy rules didn't just promise foreign investors confidentiality—they made it a crime for banks to disclose any information about clients unless they were ordered to by a court in a case that involved terrorism, drug trafficking, or another serious offense (tax evasion was specifically excluded from that category). These laws attracted a long line of dirtbags and dictators who used Panama to hide their stolen loot, including Ferdinand Marcos, "Baby Doc" Duvalier, and Augusto Pinochet.

When Manuel Noriega, commander of the Panama Defense Forces, took power in 1983, he essentially nationalized the money-laundering business by partnering with the Medellín drug cartel and giving it free rein to operate in the country. Noriega reliably supported American foreign policy in the region—and for years the CIA had him on its payroll—but the US lost patience when he opposed American efforts to topple the leftist Sandinista government in neighboring Nicaragua. That helped lead to the 1989 invasion of Panama that ousted Noriega and returned to power the old banking elites, heirs of the J.P. Morgan legacy. 

The new government of President Guillermo Endara, a corporate lawyer who was sworn in on an American military base a few hours after the invasion began on December 20, 1989, offered a kinder, gentler face than Noriega's regime. But since then he and his democratically elected successors have done little to address the country's most obvious problems: corruption and poverty. A recent US government report said that Panama is "plagued" by fraud and international tax evasion, all of which are "major sources of illicit funds."

Today, Panama's financial laws remain extraordinarily lax. Foreign firms can bring unlimited amounts of money into the country without paying taxes, and an International Monetary Fund report earlier this year said that of 40 recommended steps countries should take to combat money laundering and terrorism financing, Panama had fully implemented only one. In September, the New York Timesreported that cronies of Russian president Vladimir Putin had funneled money offshore though shell structures in Panama. "When it comes to money laundering, we offer full service: rinse, wash, and dry," said Miguel Antonio Bernal, a prominent local lawyer and political analyst. "You can go to any law firm in the city, from the smallest to the biggest, and open up a shell company with no questions asked."

In Panama City I was comfortably shacked up in a mammoth 16th-floor studio suite at the Waldorf Astoria hotel, a glittering tower with a panoramic view of Panama Bay. I'd timed my arrival to coincide with a two-day conference at the hotel of about 70 international financial consultants to the über-rich—high-net-worth individuals, in financial-industry parlance—and I'd discovered that one of the featured speakers was Ramses Owens, a lawyer and financial expert who had worked for Mossack Fonseca.

On the second morning after I arrived, I awoke and lifted my head from one of the fluffy feather pillows on my king-size bed, climbed out from under the 300-thread-count sheets, dressed, and took the elevator down to the conference locale: the hotel's Diamond Ballroom.

Although the affair was private, I was able to snoop on the proceedings and get a list of participants and copies of talks and presentations. Seated at tables topped with pitchers of ice water and flower-filled vases, the attendees were overwhelmingly middle-aged men with graying hair and thickening waistlines, dressed in dark wool business suits that would have induced immediate heat stroke on the sweltering streets of Panama City but were just right in the Diamond Ballroom, which was chilled to about 65 degrees.

There were corporate tax attorneys, accountants, bankers, and trust administrators, and they faced a small stage with a podium for speakers and a screen to show PowerPoint presentations. About half the attendees were Panamanians; a quarter had flown in from the United States, Europe, and South America; and another quarter had come from traditional offshore havens like the Turks and Caicos Islands, the Bahamas, St. Lucia, and Belize. These are "really bad people," Jack Blum, a former US Senate investigator and Washington lawyer specializing in money laundering, had told me before my trip. "And they want to learn how to become even worse people."

"I see you're playing the Lone Ranger," ruddy-faced Edward Brendan Lynch, a Bahamas-based financial adviser, said to me during a break in the proceedings. I sat at the bar spying on attendees, and he waited for a Scotch on the rocks. "Where are you from?"

When I told him I hailed from Washington, DC, Lynch, who looked like Thurston Howell III from Gilligan's Island, said he'd visited the city many years ago. "Saw the cherry blossoms," he reminisced. "Lunched at the Jockey Club. Lovely place."

Back in the Diamond Ballroom, Ramses Owens took to the podium. Immaculately dressed and groomed with hair that was perfectly trimmed and parted, he embodied the banality of modern financial evil. Owens, who was billed in the conference program as a master of "tax planning," joked with the audience that he preferred to describe his work for clients as "asset optimization."

When he worked at Mossack Fonseca, Owens drew on his expertise about the competitive advantages of incorporating companies on the South Pacific island of Niue. In 1996 the firm won exclusive rights to set up shell firms on the island, and within four years, 6,000 shell firms were registered there, some reportedly controlled by Eastern European crime syndicates and international drug cartels, according to international investigations and news accounts. The findings led to the imposition of international sanctions in 2001 that forced the island to shut down its corporate-registration business five years later. Mossack Fonseca turned lemons into lemonade for its clients by moving their accounts out of Niue and into other secrecy havens, including Samoa and, as revealed in court records that Mossack Fonseca was ordered to turn over, Nevada. (There is no proof that the firms they moved were engaged in criminal activity, though the identities of the owners of those companies remain unknown.)

The crackdown on Niue was part of a broader international effort led by the US, Britain, and other Western nations. Originally prompted by concerns about terrorism and organized crime, the initiative has intensified recently due to hemorrhaging budget deficits, which have swelled in no small part because of widespread tax evasion. Americans are believed to hold more than $1 trillion secreted in offshore havens, with annual losses to the IRS alone coming to some $100 billion. In 2010, the US government passed the Foreign Account Tax Compliance Act after hitting Swiss giant UBS with a $780 million fine for helping thousands of American account holders hide their assets (in one case, a UBS banker smuggled a client's diamonds across borders in a toothpaste tube). FATCA, which is being rolled out in stages and whose full implementation has been delayed due to fierce opposition from the financial industry, already requires foreign banks to notify the IRS about accounts held by US taxpayers.

Naturally, FATCA was worrying to those seated in the Diamond Ballroom—among them Marie Fucci, an adviser to American and European clients who righteously denounced the act as a form of financial "apartheid"—but Owens sought to calm their fears. As he clicked through PowerPoint slides with images of bank vaults, piles of hundred-dollar bills, and other financial-porn shots, Owens outlined ways to evade onerous and annoying international regulations. FATCA, he confidently averred, wouldn't bring down the offshore system, and it certainly wouldn't do so in Panama, where lawyers, accountants, and other shell-firm enablers have powerful political allies (like the country's then finance minister, who also spoke at the event). Owens estimated that nine out of every ten business entities registered in the country were foreign-owned and said that Panamanian private foundations—a local creation that in the offshore world is as beloved as traditional favorites like the Swiss bank account—would still be able to hold money anonymously, even when FATCA is fully implemented. Audience members wagged their heads in approval.

The morning after Owens's speech, I headed out of the Waldorf to the offices of Mossack Fonseca. I had no expectation of meeting with anyone at the firm, as I'd made numerous requests for an audience and had been politely but firmly rebuffed. "We have decided not to participate in this interview," spokeswoman Lexa de Wittgreen wrote me in a brush-off email, which at least demonstrated that Mossack Fonseca is capable of performing due diligence, on journalists if not clients.

I was using a hotel map and soon got lost in Panama City's crowded business district, which resembles a miniature Hong Kong in tropical tones. As I looked around to orient myself, I saw a young man dressed in dark slacks and a green pinstripe shirt stride out of an office building—Edificio Omega—and open the driver's door of a black Mitsubishi Sportero pickup.

"It's not that close," he said in flawless English when I asked him if he knew how I could get to Mossack Fonseca's building. "Do you have an appointment with them? Because I do similar work and might be able to help you." He pulled out a business card and handed it to me with an ear-to-ear smile.

By coincidence, he turned out to be Alejandro Watson Jr. of Owens & Watson, where Ramses Owens is a name partner. "I work right over there," he said, pointing toward the firm's second-floor office. "I'm late for a meeting, but I can see you later today, or I can take you in now and introduce you to one of my colleagues."

Before my trip, I'd wondered if I should contact a local law firm to test how easy it would be to set up a shell company. This was too good an opportunity to pass up.

"I'm down from the States for a few days looking at real estate," I ad-libbed as traffic whizzed by and car horns blared. "I need to set up a company here to make the purchase. What sort of information would you need?" 

"All I need to have is your passport, a driver's license, something that shows your home address, and a letter of reference from any bank," Watson said. "We don't push you for information about your business. We just want to help you do business so you continue to work with us."

"Will my name appear anywhere in the paperwork?" I asked.

I thought my bluntness might trigger at least mild concern on his part—after all, it was the very same promise of anonymity that had attracted all those dodgy clients to Niue when Watson's current boss was employed by Mossack Fonseca. But he remained as cheery and eager as a Mister Softee driver dispensing soft-serve cones. "You have a FATCA problem," Watson said with a smile and a knowing look. "We can work that out. I might recommend you set up a trust, because that can be legally owned by someone else entirely."

I asked whether I'd be able to open a bank account for my shell firm so I could access my money. After all, there's no point in hiding cash offshore if you can't spend it.

"Absolutely," Watson said, enthusiastically. He reached into the Sportero and pulled out a brochure from a small stack jammed between the two front seats. "We have a global banking network," he said, and pointed to a page listing a few dozen financial institutions his firm worked with. 

The network included small banks in Panama, the Cayman Islands, Monaco, and Andorra, and brand-name players like HSBC and the diamond smugglers at UBS. A US Senate committee report described the former as a major conduit for "drug kingpins and rogue nations," and last year the bank signed a $1.92 billion settlement with the Justice Department after admitting to helping launder millions of dollars through shell firms for Colombian and Mexican cartels. There was even a US component to Owens & Watson's network: Helm Bank in Miami. In 2012, US regulators hit Helm with a consent order for multiple violations of the Bank Secrecy Act and anti-money-laundering rules.

This was a list that would certainly inspire confidence, at least if I were a crook looking to hide my money from the IRS or law enforcement.

The whole process would take only a few days, Watson said, and my costs would be negligible: About $1,200 to incorporate my shell, $300 to cover government fees, and a few hundred dollars more for Owens & Watson to provide nominee directors, if necessary. If I wanted to buy a shelf company—the aged variety—it would cost me a little extra.

"And my name won't appear anywhere, right?" I asked, deciding I might as well push as far as possible.

"No, no, no," Watson exclaimed. "That's not a problem."

Soon after my conversation with Watson I found the offices of Mossack Fonseca, which occupies the top three floors of a four-story glass building that has a dental clinic at ground level. Though I'd hoped to get inside, I abandoned the idea when I spotted a guard at the entrance, vetting all the building's visitors.

At least, I thought, I'd take a picture of the office, whose glass exterior reflected the city's landmark Revolution Tower, a hideous corkscrew-shaped office building. But Mossack Fonseca apparently guards its headquarters as zealously as it protects its clients' identities. "He's taking a picture!" a woman, who was returning to the building with a restaurant takeout bag, shouted when she spotted me snapping a photo with my iPhone. She screamed again and pointed at me. "He's taking a picture!"

Next, I decided to try my luck in Las Vegas. Mossack Fonseca describes Nevada as "one of the best jurisdictions" in the United States to set up a company because of the state's "versatility, low costs, and fast service." America is a great place for Mossack Fonseca to do business since it's the second-easiest country to register a dummy company—behind Kenya—according to a DC group called Global Financial Integrity. And crooks love registering companies here, too, because owning a US company provides them with a phony gloss of respectability that can help divert attention from their criminal deeds, Heather Lowe, the group's director of government affairs, told me.

Since Mossack Fonseca began offering services in the state more than a decade ago, it has used a closely linked local firm called MF Corporate Services to register more than 1,000 Nevada companies, most of them managed from offshore destinations like Geneva, Bangkok, and the British Virgin Islands, according to records on file with the secretary of state. Under Nevada law the only names that must appear on a shell firm's public records are those of a resident agent and a "manager," and neither has to be a human being. The resident agent is typically the company that registers the shell firm, and the manager can be yet another anonymous company. That makes it virtually impossible to discover who actually controls a Nevada shell unless law enforcement or the courts compel disclosure.

Technically, MF Corporate Services is independent of Mossack Fonseca. But in practice, court papers, incorporation records, and other confidential documents show it functions as Mossack Fonseca's local branch office, with its main employee reporting directly to Panama City. This sort of bogus separation is a tactic employed by many big shell-firm incorporators, because it allows the parent company to disavow any connection to its local offices if the shit hits the fan from a legal standpoint. It's sort of like how Walmart might operate in Bangladesh, distancing itself from sweatshops by long and complex supply chains. (Like Walmart, Mossack Fonseca has never been directly prosecuted for the actions of its affiliates.) "These are seamless, vertically integrated top-down organizations until the minute that a cop or investigator comes along," says Jack Blum, the money-laundering expert. "Then they disintegrate into a series of unconnected entities, and everyone swears they don't know anything about anyone else in the system. It's like a jigsaw puzzle that's assembled but suddenly falls apart when someone starts investigating."

Indeed, this is exactly how Mossack Fonseca has replied when questioned about shady activities it's been connected to in Las Vegas. While there's no way to know precisely who's behind the vast majority of dummy companies the firm has been helping to create there, an ongoing criminal investigation in Argentina and a related case before the United States District Court of Nevada involving the oligarch Lázaro Báez offer an idea. The investigation and court records allege that Báez is the secret owner of more than 100 shell firms that Mossack Fonseca has helped establish in Nevada. All of them were managed by Aldyne Ltd., an anonymous company that Mossack Fonseca registered in the Seychelles Islands, according to prosecutors. (Mossack Fonseca has not been charged to date in either Argentina or Nevada, but one of its operatives in Las Vegas has been deposed in the legal case, and the district court has told the firm to turn over records related to the Báez shell companies, an order with which it has refused to fully comply.)

A former bank teller, Báez built a vast business empire through contracts awarded by his close friends Cristina and Néstor Kirchner, the current and previous presidents of Argentina, respectively, and their political allies in his home province, according to news reports and investigators. Báez was so bereft when his patron Néstor died, in 2010, that he erected a three-story mausoleum to house his remains. Prosecutors allege that the Nevada shells were part of a network that Báez used to move offshore more than $65 million in funds diverted from public infrastructure projects.

The Báez-linked firms in Nevada were registered by MF Corporate Services, whose assistant manager, Patricia Amunategui, was asked by Mossack Fonseca headquarters to also serve as secretary of Aldyne Ltd., according to a source close to the issue. When questioned about the illegal activities of past client firms, Mossack Fonseca's reply was to remind me in an email that "registered agents are not liable in any way for the business transactions or any other dealings of the companies they incorporate." For her part, Amunategui—a native Chilean who previously worked as a casino cocktail waitress and, based on her Facebook page, enjoys yoga, spiritualism, and hiking and admires the Dalai Lama, the Tea Party, and former Chilean dictator Augusto Pinochet—has claimed that MF Corporate Services does "not have, nor have we ever had, any kind of relationship with Lázaro Báez." She also claims she has no employment relationship with Mossack Fonseca, even though a few years ago she provided a testimonial used in a University of Nevada, Las Vegas, catalogue that said right after she graduated from its paralegal program she "landed a great job as the vice president of Mossack Fonseca, an international law firm." (She claims she was misquoted.) Amunategui was the person I most hoped to meet when I flew to Las Vegas in early November.

"Your car is in space B-15," the twentysomething woman at Avis told me after I'd landed at McCarran International Airport. "B like in brothel."

Her face was expressionless, so I wasn't sure whether to be insulted or merely amused. But I'd been traveling all day from Washington, on two long flights in economy class, so at that point I didn't really care. It was good to have landed in Vegas, even if the airport is named for Pat McCarran, the casino-loving, Jew-hating, racist politician whom the corrupt Nevada senator in The Godfather: Part II was allegedly modeled on.

Nevada had become the headquarters for a variety of Ponzi schemers, corporate crooks, pump-and-dump penny-stock promoters, internet swindlers, and tax evaders.

In 2001, the Nevada legislature considered a bill that would encourage companies to incorporate in the state by shielding them from disclosure and liability laws. "We are holding up a sign that says, 'Sleaze balls and rip-off artists welcome here,'" then state senator Dina Titus said during debate on the bill, whose supporters argued that it would gin up badly needed revenues.

Titus, who now serves in the US House of Representatives, rather bizarrely proceeded to vote "Yes" on the bill, and her prophecy duly unfolded. Within a few years Nevada had become the headquarters for a variety of Ponzi schemers, corporate crooks, pump-and-dump penny-stock promoters, internet swindlers, and tax evaders. Among them were Donald McGhan, who in 2009 received a ten-year sentence for bilking investors of almost $100 million through a scam real estate venture called Southwest Exchange, and defense contractor Mitchell Wade, who used a Nevada-registered shell to funnel a bribe to then congressman Randy Cunningham. (The pair were doomed during a lunch when Cunningham diagrammed on his own congressional stationery a fatal list of bribes he'd received from Wade and the corresponding federal contracts he'd steered his way in exchange.)

The secretary of state's website offers a host of reasons for companies to incorporate in Nevada, trumpeting the lack of corporate income tax and the near impossibility of piercing the "corporate veil." Those sorts of rules have helped draw some 300,000 active companies to the state, one for every nine residents, and netted revenues of $133 million in 2012 alone. So much of that activity is potentially criminal that Deputy Secretary of State Scott Anderson says his office has taken a number of steps to clamp down on abuses, including a rule that strictly prohibits anyone from creating a Nevada corporation to commit a crime. "Granted, if someone is going to do something illegal," Anderson conceded, "they probably wouldn't disclose it."

One day during my trip I interviewed Cort Christie, head of Nevada Corporate Headquarters, one of the state's most prolific shell-firm incorporators. His company is located in an oversize, sterile office building in an area called Spring Valley. Christie is a former board member of the powerful, politically connected Nevada Registered Agent Association (MF Corporate Services is a member), which "is working to ensure the state's future as America's incorporation center," according to the group's website. It warns that if Nevada's "current tax-advantaged, pro-business environment is lost, the state's reputation... will be lost as well. Once that public trust is damaged, it cannot be easily replaced."

Last year, the NRAA lobbied against a proposal by the secretary of state that would have tightened up rules discouraging corporate secrecy. The bill, which Christie told me "would've curbed the appearance that people can come out here and hide out," was overwhelmingly rejected.

On the morning of November 4, I cruised down S. Casino Center Boulevard through the heart of downtown Las Vegas, past the Golden Nugget and El Cortez (the original mob-owned casino) and the heaviest concentration in America of restaurants offering $9.99 prime-rib dinners. Then I got on Interstate 15 and headed south to Henderson, a suburb where gigantic malls give way to a seamless blur of stucco and adobe-style tract houses.

MF Corporate Services is situated in the Parc Place Professional Complex, home to several identical, single-story buildings with red-tile roofs. There were only a few cars in the parking lot, and I didn't see anyone outside. A red-and-white metal MF Corporate Services sign, planted into a patch of rocks and cactuses, blew forlornly in the warm breeze.

As far as I could tell from public records and court documents, MF Corporate Services doesn't do any drop-in work—its only purpose seems to be setting up Nevada shells for Mossack Fonseca clients—and the remote setting did nothing to dispel that impression. Amunategui runs day-to-day operations, though internal company documents I found in court records show she works closely with Mossack Fonseca employees in Panama, such as Leticia Montoya, the custodian of record for dozens of shell firms linked to Lázaro Báez.

Montoya has quite a checkered career, having previously registered or served as a nominee director for at least six anonymous companies that were involved in major international corruption scandals. Among those is a Panamanian shell firm called Nicstate, whose beneficial owners turned out to include former Nicaraguan president Arnoldo "Fat Man" Alemán. He used Nicstate and other offshore vehicles to divert nearly $100 million of state funds into his own pockets. Montoya also helped set up Mirror Development Inc., which Siemens of Germany employed to funnel bribes to Argentine government officials who helped it win a $1 billion contract to produce national identity cards. This was just one component of a global scheme by Siemens, which also used corporate cutouts to pay off government officials in Bangladesh, Venezuela, and Iraq, where the recipients included Saddam Hussein.

I figured that my best chance to speak to Amunategui would be if I dropped in unexpectedly, so I hadn't called ahead. When I knocked on the glass door of MF Corporate Services, a man holding a clipboard, sitting in a randomly placed blue chair in the office's lobby, waved me in. A white plastic trash bag filled with shredded documents sat just inside the door, and a framed map of the world hung on a wall. There were four clocks above it, showing the time in Las Vegas, Hong Kong, Switzerland, and Panama. 

The man on the chair—a locksmith, it turned out—called to Amunategui when I asked to speak with her, and she emerged from a back room. Her face was splashed with freckles, and she wore her long brown hair in a bun. She frowned softly and declined to talk when I told her I was a journalist interested in MF Corporate Services' work for Báez. "Give me your name, and I'll see if our attorney can talk to you," she said while shaking a finger in the negative.

"The attorney for Mossack Fonseca?" I asked. 

"No, my company's attorney," she replied, referring to MF Corporate Services. "They're separate."

I stood there for a moment beneath the bright glow of the ceiling lights, desperately trying to figure out a way to keep the conversation going. There was so much I still wanted to know, and Amunategui was the closest I'd come to being able to speak directly with someone actually affiliated with Mossack Fonseca. 

I wanted to ask her about specific people who'd been linked to Mossack Fonseca–incorporated shell firms by the US government, court records, international investigators, and my year of research: Billy Rautenbach, an alleged bagman for Robert Mugabe, the longtime ruler of Zimbabwe; Yulia Tymoshenko, a former Ukrainian prime minister and oligarch nicknamed the "gas princess"; Beny Steinmetz, an Israeli billionaire who'd reportedly used a Mossack Fonseca–incorporated shell firm in the British Virgin Islands to pay a bribe to a wife of the homicidal dictator of Guinea, where Steinmetz was seeking (and subsequently got) a huge mining concession. I even wanted to ask her about Mossack Fonseca's feel-good Facebook page and Twitter feed, which feature pictures of smiling recipients of the firm's charitable contributions and platitudes from the likes of Thomas Edison and Dr. Seuss ("Today you are you! That is truer than true!").

But Amunategui wouldn't say a word after taking down my contact information. She promised she'd pass it on to her lawyer. She didn't even bother to escort me out the door but ducked into her personal office, sat at a desk sprinkled with a few folders and FedEx packages, and picked up the phone. I could hear her talking from the hallway, and though I couldn't make out what she was saying, she was clearly speaking in an agitated manner, presumably with the company's aforementioned lawyer (whom I never heard from). 

Amunategui's refusal to answer questions was frustrating, but unsurprising. When you work with Mossack Fonseca there are a lot of dirty secrets to keep, so being tight-lipped is perhaps the most essential part of doing your job.

- Ken Silverstein

Source - http://www.vice.com

]]>
Thu, 04 Dec 2014 10:15:52 +0400
И еще о финансовой системе Исламского Халифата http://navoine.info/is-banka.html http://navoine.info/is-banka.html Эксклюзив Лучшее Ближний Восток Ирак
Четверг, 27 Ноябрь 2014

- пилотный дизайн кредитной карты Исламского Халифата

В продолжение темы:

http://navoine.info/isis-currr.html

http://navoine.info/khalif-curr-2.html

По данным ювелиров Ближнего Востока, Исламский Халифат после объявления о выпуске своей валюты 11 ноября 2014 года начал активно скупать на рынках золото, серебро и медь для чеканки своих монет. Скупают в первую очередь всё имеющееся в наличие золото.

Для удовлетворения спроса исламистов местные прожженные дельцы в Ираке челночным способом везут золото и серебро из Багдада в Фаллуджу и из Эрбиля и Сулеймании сразу в Мосул.

Бизнес процветает. Некоторые мелкие ювелирные магазинчики вынуждены были закрыться, так как не вписались в новые-бизнес реалии и исламисты скупили все их запасы.

В связи с предстоящей чеканкой монет Халифата также начал расцветать и бизнес по воровству или сбору драгметаллов. Целые бригады начали воровать кабели и провода и продавать медь исламистам. По местам боев Исламского Халифата с курдами и иракской армией и разрушенным населенным пунктам рыщут целые банды мародеров в поисках драгмета.

Ниже перевод на русский язык указа о создании валюты Халифата:

]]>
Thu, 27 Nov 2014 11:27:47 +0400
Всё по графику. Развал Сирии\Ирака и создание ИГИЛ спланированы 15 лет назад http://navoine.info/isis-prophecy.html http://navoine.info/isis-prophecy.html Эксклюзив Лучшее Ближний Восток
Четверг, 13 Ноябрь 2014

Альманах «Искусство войны» решил вытащить для читателей из небытия одну книгу.

В далеком 2005 году иорданский журналист Фуад Хусейн опубликовал скромную книгу на арабском языке. Книга называлась «Аль-Заркави: второе поколение Аль-Каиды» и была основана на интервью, взятых журналистом у первых лиц Аль-Каиды, в частности, у самого Заркави, с которым Фуад Хусейн некоторое время отбывал срок в иорданской тюрьме в 1996 году, у Абу Мухаммада аль-Макдиси, а также у Саифа аль-Аделя, который позже временно заменил Усаму бин Ладена на посту главы Аль-Каиды в 2011 году.

Во введении иорданский журналист пишет: «Я взял интервью у целого ряда членов Аль-Каиды с различными идеологиями, чтобы получить представление о том, как будет развиваться в будущем война между террористами и Вашингтоном».

Фуада Хусейна сложно причислить к фантазёрам. Его книга «Аль-Заркави: второе поколение Аль-Каиды» после выхода в свет считалась одним из лучших, если не лучшим, арабским текстом об Аль-Каиде и Заркави.

В книге на страницах 202-213 был изложен план действий исламистов на ближайшие годы. Вплоть до 2020-го.

В том же 2005-м году другой известный немецкий журналист иорданского происхождения Яссин Мухарбах, тоже не псих, не «желтый» журналист и не конспиролог, на страницах уважаемого немецкого «Шпигеля» опубликовал выборочные отрывки из этого плана.

По мнению Мухарбаха в 2005 году (не подвергавшего, кстати, сомнению информацию Фуада Хусейна и видевшего сканы письма Саифа аль-Аделя к Хусейну) изложенный в книге план исламистов — это чистый абсурд, «лунатичный план фанатиков», живущих в своем закрытом мирке.

Мухарбах пишет в «Шпигеле», что абсурдно думать, что мир к 2020-му году будет руководствоваться в массовом порядке радикальными религиозными доктринами, что может быть создан новый Халифат. Мухарбах был уверен, что Халифат не может появиться, потому что банально у исламистов нет централизованной структуры и нет реального единого командования. Так что, как считал тогда Яссин Мухарбах, не стоит слишком серьезно воспринимать поэтапный план исламистов. 

Рецензию в «Шпигеле» на Западе прочли, посудачили, посмеялись, покрутили пальцем у виска и сочли текст конспирологической фантазией. На английский и другие языки, насколько известно, книгу не стали и переводить. С 2005 года о книге Хусейна забыли. До недавнего времени.

Что же, давайте взглянем на тот план 2005-го года сегодня, почти десять лет спустя. Что сбылось, а что не сбылось?

Семь этапов на пути к завоеванию планеты

Первый этап. «Фаза пробуждения». 2000 — 2003 гг. Начинается с подготовки террористических атак 11 сентября 2001 г., призванных спровоцировать США на войну против исламского мира, и завершается падением Багдада. Вызов брошен, битва начинается. США объявляют войну исламскому миру и это пробуждает мусульман от спячки.

Второй этап. «Открытие глаз». 2003 — 2006 гг. К этому времени Аль-Каида должна стать массовым движением, объединив в своих рядах множество молодых мужчин. В Ираке будет сформирована основная база для исламистов, в других арабских странах также будут созданы базы. Запад поймет, что на мировой политической арене появилось новое «исламское общество».

Третий этап. «Подъем на ноги». 2007 — 2010 гг. Основная арена действий — Сирия, где сконцентрируются готовые в боевым действиям солдаты Ислама. Планируются атаки также и в Турции и Израиле. Атаки на Израиль сделают исламистов международным актором, в организацию потянутся бойцы со всего мира. Под угрозу попадут и страны вокруг Ирака, особенно Иордания. 

Четвертый этап. 2010 — 2013 гг. Будут свергнуты ненавистные арабские правительства, что повлечет еще больший приток кадров к исламистам. Будут атакованы поставщики-нефти, американской экономике начнет угрожать кибертерроризм.

Пятый этап. 2013—2016 гг. Будет создано единое исламское государство (Халифат). К этому времени влияние Запада в мусульманском мире сойдет почти на нет, а Израиль ослабеет настолько, что не сможет предпринять реальных ответных шагов по уничтожению Халифата. Провозглашение Исламского Халифата изменит весь мировой порядок.

Шестой этап. 2016—2018 гг. Тотальная конфронтация. «Исламская армия» развяжет «битву между правоверными и неверными», предсказанную еще Усамой бин Ладеном.

Седьмой этап. 2018-2020 гг. Окончательная победа Халифата. Мир неверных не справится войне с полуторами миллиардами мусульман. Война с неверными будет продолжаться не более двух лет и завершится в 2020 г.

«Арабская весна» и свержение правительств, развал Сирии и Ирака, возникновение Исламского Халифата, угроза Иордании (на днях советник президента США по национальной безопасности Сюзан Райс заявила, что больше всего проблем сегодня на Ближнем Востоке у Иордании и именно эта страна — ключевая в регионе) и Ливану, потеря влияния Запада в исламском мире, приток десятков тысяч молодых исламистов (третье поколение Аль-Каиды) со всего мира на земли Ирака и Сирии, атаки на Западе «одиноких волков», беспрецедентные для западных демократий антитеррористические меры в Австралии... Где-то мы это видели в реальном мире...

Любопытно, что Мухарбах отмечает, что в перечисленных этапах нет акцента на завоевании Запада.

Битву правоверных и неверных можно трактовать как войну против отступников от «правильной веры».

Именно поэтому у нынешнего Исламского Халифата в почете Абу Бакр, который был бескомпромиссен к отступникам, и в первую очередь был сосредоточен на «зачистке» отколовшихся племен. Именно поэтому новый Халифат наших дней пока не штурмует Иерусалим или Мадрид, а перед большим рывком укрепляет свои позиции в Сирии и Ираке, массово уничтожая сначала «неправильных» мусульман или склоняя их на свою сторону.

Так или иначе, какие бы мнения не ходили о книге «Аль-Заркави: второе поколение Аль-Каиды» на Западе, тот же ливанский медиа-ресурс Al-Akhbar пишет, что данная книга 2005-го года выпуска имеет бешеную популярность в среде исламистов и воспринимается ими как прямое руководство к действию.

Решайте сами , всё ли идёт по графику.

- специально для Альманаха "Искусство Войны"

]]>
Thu, 13 Nov 2014 20:33:19 +0400
Рассказ инсайдера о роли Южно-Африканских Сил Обороны в торговле слоновой костью http://navoine.info/sa-porch.html http://navoine.info/sa-porch.html Эксклюзив Интервью Африка Лучшее Переводы
Понедельник, 10 Ноябрь 2014

Рос Рив и Стивен Эллис [1]

 

Помимо того, что война – или войны, гремевшие на юге Африки с середины 1960-х до 1990-х, принесли для миллионов людей, они оказали заметное влияние на популяцию слонов и торговлю слоновой костью. 

С конца 1980-х постепенно стал очевидным, что крупномасштабное браконьерство и торговля слоновой костью – это нечто большее, чем реакция отдельных индивидов на бедность и милитаризацию. Части многочисленных армий, находившиеся в полях Мозамбика, Анголы, Зимбабве и вообще где угодно, охотились на слонов организованно и заключали официальные (хотя и подпольные) сделки по продаже слоновой кости. Очевидно, что важнейшим элементом передела рынка слоновой кости на субконтиненте в течение большей части этого периода были Южно-Африканские Силы Обороны (ЮАСО) и прежде всего сети, организованные Разведкой начальника штаба. Эти сети привлекали союзников – из числа Resistência National Moçambicana (РЕНАМО), União National para a Independência Total de Angola (УНИТА) и родезийских Скаутов Селу – к добыче и продаже слоновой кости; частично это была плата за южноафриканскую помощь оружием и другие услуги, а частично — самостоятельная техника дестабилизации (Ellis, 1994: 53 — 69).

Южноафриканские силы безопасности были непосредственно вовлечены в эти войны в 1967–1968 гг., после того как «Умконто ве Сизве» (Umkhonto we Sizwe, вооруженное крыло Африканского Национального Конгресса из ЮАР) развернуло ванкийскую кампанию на северо-западе Родезии, совместно с Zimbabwe African People's Union (ЗАПУ). ЮАР отправила полицейский контингент для работы в Родезии и получения опыта контрпартизанской борьбы. Родезия стала тренировочной площадкой для многих будущих специалистов по контрпартизанским действиям, включая офицеров, создавших в Намибии куфут (контрпартизанское подразделение), и тех, кто позже организовывал полицейские эскадроны смерти, базировавшиеся на ферме Влакплаас (Pauw, 1991: 76, 113). ЮАСО держали офицеров связи при португальских вооруженных силах в Анголе и Мозамбике (Van der Waals, 1993: 208 — 12) [2]. Имеются доказательства того, что с начала или с середины 1970-х структуры правительства и сил безопасности Южно-Африканской Республики активно подталкивали своих союзников в Родезии, Мозамбике и Анголе к добыче слоновой кости и ее продаже через ЮАР. Похоже, это было не столько частное предприятие, сколько осознанная попытка превратить Йоханнесбург в центр оптовой торговли слоновой костью на юге Африки. За короткое время южноафриканские спецслужбы достигли успеха в становлении Йоханнесбурга как центра торговли стратегическим сырьем. Экономики Южной и Центральной Африки были — и до сих пор остаются — связаны протяженными путями торговли особо ценными товарами: не только слоновой костью, но также рогом носорога, метаквалоном [метаквалон или мандракс (т. е. «мандрагора») – популярный в ЮАР клубный наркотик. – прим. перев.], драгоценными камнями и валютой (Baynham, 1992). Доступ к этим торговым сетям давал сотрудникам секретных служб ЮАР выход на ценные источники информации, равно как и деньги.

Долгое время интерес ЮАР к торговле слоновой костью и сопутствующей ей деятельности контрабандистов был мало известен за пределами очень узкого круга лиц. Хотя слухов было достаточно для того, чтобы в 1988 г. ЮАСО прошли через официальное расследование, которое пришло к выводу, что обвинения ЮАСО в причастности к торговле слоновой костью безосновательны.

Первые действительно авторитетные сведения о том, что ЮАСО все же были глубоко вовлечены в торговлю слоновой костью, особенно в Анголе, поступили от одного из наиболее опытных солдат ЮАР, полковника Яна Брейтенбаха. Брейтенбах вступил в южноафриканскую армию в 1950, через пять лет покинул ее, перейдя в воздушные силы Британского Королевского ВМФ – в составе которых, в 1956 г., принял участие в высадке в Суэце. В 1961 снова поступает в армию ЮАР, становится парашютистом, через некоторое время назначается на работу с португальскими колониальными силами в Анголе. В 1972 — один из основателей Южно-Африканских Специальных сил, первый командир 1-го разведывательного отряда. В 1975 подключается к формированию и становится первым командиром 32-го батальона «Буффало», вспомогательного подразделения, состоящего главным образом из южноафриканских офицеров и ангольских солдат, специализирующегося на операциях в Анголе. Также он основал и впоследствии возглавлял 44-ю парашютную бригаду. Покинул ЮАСО в 1987 г., однако продолжал работать на различных должностях в сфере безопасности [3].

С 1970, но особенно после первого вторжения ЮАР в Анголу в 1975, Брейтенбах провел много времени на действительной службе на юге Анголы, в результате чего основательно изучил регион. В ноябре 1989 он снискал широкую известность в ЮАР, дав интервью крупнейшей газете страны, где обвинил ангольскую организацию УНИТА в контрабанде слоновой кости в огромных масштабах, в течение многих лет, в соучастии с офицерами ЮАСО (Potgieter, 1989). Интервью, приведенное ниже, записано после того и дает значительно больше деталей этого обвинения. Интервью с полковником Яном Брейтенбахом проведено в его доме в Капской провинции, 8 декабря 1989 года. Интервьюер — Рос Рив (РР), представлял Агентство экологических расследований (АЭР). [Environmental Investigation Agency, неправительственная организация, основанная в 1984 г. в Великобритании. — прим. перев.] Полковник Брейтенбах предоставил АЭР неограниченные права на использование содержания интервью любым способом, и АЭР любезно согласилось на публикацию его здесь. Мы отредактировали интервью, главным образом ограничившись исправлением речевых ошибок. Места, где были опущены длинноты, отмечены как: (….). В остальном, интервью представлено настолько близко к исходной записи насколько возможно, в надежде, что оно представляет собой ценный первоисточник по теме организации торговли слоновой костью на юге Африки.

 

Интервью с полковником Брейтенбахом

РР: Можете описать, на что была похожа ситуация [в Квандо-Кубанго], когда вы впервые были направлены в это место? 

ЯБ: Это была военная операция. Квандо-Кубанго использовалась СВАПО [South-West African People's Organisation] для инфильтрации – из Замбии в Квандо-Кубанго, затем с севера в провинцию Кунене и оттуда в Овамболенд.

РР: И это было в 70-х?

ЯБ: 1970 год. Идея была искать возможные маршруты. Если вы нашли возможный маршрут, то ищете, где находятся источники воды, потому что очевидно, что они двигаются от источника к источнику, когда они вдали от рек. Это был первый раз, когда я познакомился с охотой в Квандо-Кубанго. Мы перекрыли всю юго-восточную часть Квандо-Кубанго ниже реки Луяны, до реки Квито на западе и реки Кубанго на юге, и до границы Анголы и ЮЗА.

РР: Вы командовали одним из батальонов?

ЯБ: Я был командиром Специальных сил. Моя группа Специальных сил осуществляла эту работу. Мы контролировали источники воды на всей этой территории, включая Западный Каприви. Мы обнаружили в этой области богатые охотничьи угодья, частично вдоль реки Луяны, затем вдоль Лугене, Квито и Квандо. Мы работали в августе-сентябре, когда заканчивается сухой сезон. Водоемы пересыхают, поэтому все животные, в частности слоны, должны стекаться к рекам, где они могут найти воду. И там были буквально тысячи и тысячи слонов только в этой области, помимо прочей дичи – типа саблерогов, буйволов и так далее. Я часто говорил в те дни, что в этой местности дичи было больше, чем в национальном парке Крюгера. Она была в изобилии, действительно было абсолютное изобилие.

Португальцы имели там охотничью концессию. У них были какие-то клиенты, знаете, американцы там охотились, но они приезжали только на очень короткий период времени, потому что вся территория кишела мухами цеце, так что людям это очень не нравилось.

В течение следующих нескольких лет я работал в этом регионе против СВАПО. Я работал с португальцами, не столько против ФАПЛА [Forças Armadas Populares de Libertação de Angola], сколько против СВАПО. У них был гарнизон в Котада-ду-Мукусо. Еще один был в Луяне и небольшой взвод в Луэнге. Мы работали с этими людьми, так что я бывал там достаточно часто и охота была обильной. Португальцы охотились для своего стола, но какого-то другого браконьерства, или крупномасштабной охоты не было вообще.

Вся область в те дни была полностью лишена какой-либо инфраструктуры. По факту, Луяна была просто маленькой базой, несколько земляных хижин и так далее. В Котада-ду-Мукусо было несколько хижин, и даже этих уже нет. Все, что вы там найдете сейчас это сгоревший грузовик. В Луэнге было несколько хижин и все. Я имею в виду, что это не города, как они обозначены на карте. Просто небольшие точки на карте. 

Я работал с бушменами-следопытами. Они знали местность очень хорошо. Также они знали об охоте, и знали, что происходит. В семидесятых, до 1976-го, я там часто бывал в ходе моих военных операций.

РР: А вы базировались в Западном Каприви?

ЯБ: У Специальных сил был тренировочный лагерь в месте под названием Форт Доппис, в Западном Каприви. И я был в 32-м батальоне. Мы построили базу на реке Кубанго. Я покинул Специальные силы в 75-м, и затем с 75 по 76-й фактически работал с 32 батальоном. И потом мы работали в районе реки Кубанго, еще в Западном Каприви. Также я формировал войска, в те же годы, до самой Вила-Нова-да-Армада. У меня были войска в Ксивонге. Были войска в Мавинге, и были войска недалеко от Каюндо. Во всех этих местах была обильная охота, кроме тех участков, когда подходишь ближе к реке Кубанго, напротив Каванго.

Потом я на некоторое время уехал. Я поступил в 44-ю парашютную бригаду. Так что я не особенно соприкасался с этой частью мира. Я вернулся, кажется, в 1982. Опять приехал в Западный Каприви. До меня начали доходить слухи о том, что охота здесь истощилась. Когда я был в Западном Каприви, я создал базу на реке Кубанго, где тренировал людей для партизанской войны. Тогда я работал в Разведке начальника штаба. Мы занимались поддержкой УНИТА. Я приступил к обучению УНИТА к 1984 году. Начал обучать УНИТА на своей базе. 

«Фрама Интер-Трейдинг Компани»

Поскольку я работал с УНИТА, и поскольку я был вовлечен в операции УНИТА, я узнал о многих внутренних вещах, которые касались Си-эс-ай – Разведки начальника штаба, на которую я работал. Я знал, например, что они открыли организацию Фрама, и я знал, что они в Анголе рубили тик на экспорт [имеется в виду ироко, т. н. «африканский тик». — прим. перев.], так что они могли делать на этом деньги. Я не знаю, что они делали с деньгами, потому что мы снабжали их всем: оружием, боеприпасами, военной формой, даже пайками; а когда они шли в бой – топливом, транспортом, грузовиками. Все тыловое обеспечение армии УНИТА осуществляли мы, платить за это они были не должны. Сотни миллионов рандов – и я это точно знаю – тратились каждый год на поддержку УНИТА. Они не должны были платить Южной Африке за предоставление всего этого. Так что куда шли деньги, которые они получали за тик, я не знаю. Тем не менее они запустили «Фрама», которая начала вывозить тик из Анголы. И среди прочего, у них была лесопилка, в местности под названием Бвабвата.

РР: Когда была открыта «Фрама», примерно?

ЯБ: Я там не был, когда это началось, но я бы сказал, это началось в восьмидесятых или в конце семидесятых, 78 – 79-й, в это время. Но когда я начинал с Си-эс-ай, «Фрама» уже существовала. И люди, которые управляли «Фрама» – это были парень по имени Лопес, «Лоббс», и парень по имени Майя. Лоббс находился в Рунду, Майя в Йоханнесбурге. [4] 

Мы обычно называли его «Лоббс», вы поняли. Но масса других людей звала его Лопес. Я знал Лопеса довольно хорошо. Он жил в Анголе. Когда в Анголе все обвалилось, он выбрался оттуда ни с чем, он и его семья. Но потом он работал на Си-эс-ай, сначала как пилот. У нас был самолет, и мы летали туда-сюда, еще когда я был в 32 батальоне, летали над территорией Анголы, когда надо было поговорить с Савимби (лидер УНИТА) и так далее, на его маленьком самолете. Он довольно хороший пилот, но потом у него начались проблемы с сердцем и он перестал летать. Но он и после этого состоял на жаловании в Си-эс-ай. 

Я сейчас говорю о 76 – 77-м. Похоже, они начали эту историю с «Фрама» после того, как я оставил 32 батальон в 77-м. Возможно, в конце 79-го или около того. В любом случае, у Лоббса была эта лесопилка в Бвабвате и еще одна, как я полагаю, в Рунду. Ту, которая в Рунду, я никогда не видел, но я видел ту, которая в Бвабвате, на которой они распиливали тик. И они вывозили товар в грузовиках, которые не полагалось дсматривать. ЮАП [Южно-африканской полиции] их досматривать не разрешалось, армии ЮАР их досматривать не разрешалось, никому их досматривать не разрешалось.

Если от Кубанго вы поедете на юг, то попадете на КПП Окаванго, это так называемая «красная линия». Там вы найдете пост полиции и пост ветеринарной службы. Там вас досмотрят. Полиция. Разумеется, на предмет всего, чего они захотят. Контрабанды марихуаны или еще чего-то такого, или алмазов, или слоновой кости. И ветеринары обследуют ваш автомобиль на предмет мяса, потому что «красная линия» является границей между зоной ящура и зоной не-ящура. Так что ваш автомобиль остановят и осмотрят. Но эти парни, они все имели пропуск, по которому проезжали так.

Ладно, я знал об истории с тиком. Это была открытая информация, официальная. Но потом до меня начали доходить слухи, что они вывозили также и слоновую кость. Это была запрещенная вещь; потому что было легко погрузить все, что хотите – хоть слоновую кость, хоть алмазы, хоть даже марихуану – потому что никто не досмотрит вас в пути. Всю дорогу до Южной Африки вы можете ехать без досмотра. Это простой способ для провоза товара. 

Это то, что я думал изначально: что они используют этот канал. Но потом я начал улавливать другие флюиды, в том числе от некоторых офицеров, которые работали с Си-эс-ай. Не буду упоминать имя этого офицера, потому что в противном случае он может пострадать. Но этот человек пришел ко мне. В Рунду у Си-эс-ай была крупная база для поддержки УНИТА. И «Фрама» также базировалась в Рунду, хоть и не дверь в дверь, но довольно-таки близко. Он вернулся с операции в Анголе, и хотел пополнить боеприпасы. Он подошел на складе Си-эс-ай – не на складе «Фрама», а на складе Си-эс-ай – к ящику с патронами, открыл ящик, а внутри были бивни. Тогда он подошел к другому, и опять бивни, и опять бивни, и опять бивни, и опять бивни. Тогда он был молодым капитаном. Потом он пошел к своему начальнику, который был подполковником, и сказал ему: «Сэр, известно ли вам о том факте, что на нашем складе сотни ящиков слоновой кости? Потому что я пошел туда взять патроны, а все, что я там смог найти была слоновая кость. Я не смог найти никаких патронов, одна слоновая кость.» А тот мужик на него наорал и говорит: «Лучше тебе заткнуться. Это тебя вообще не касается. Если будешь совать свой нос в наши дела, с тобой разберутся». Это человек, работающий в Си-эс-ай.

Вскоре после этого он был отправлен назад в Южную Африку – как страдающий галлюцинациями, в виду полученной в боях психологической травмы. В любом случае, этот товар был потом отправлен на юг, переправлен по воздуху как медицинский зубной инструмент – которым он возможно и был: действительно и инструмент, и зубной – но в этот раз его увезли. Я не знаю, куда его отправили. Но отправили военным транспортом, разумеется. Я убежден, что ВВС не знали, что они везут. Потому что могу сказать следующее: ВВС и армию никогда не впутывали. Они сами себе не позволяли впутывать себя в контрабанду слоновой кости. Я имею в виду прежде всего армию, ребят на земле, которые работали в буше. Потому что мы проводили в буше всю нашу жизнь, мы учились уважать буш и любить буш и животных из него. (….) То же самое с ВВСОни этого не делают. Но эти парни, о которых я говорил сейчас выше, в основе своей не являются сражающимися солдатами. Это просто штатские, которые нацепили форму.

РР: Разведка начальника штаба, Си-эс-ай?

ЯБ: Да. Большинство из них были гражданскими, действительно. Они получили звание и все прочее – такой вступает в Силы обороны, надевает форму, и теперь он полковник, или он майор, или он бригадир, или он капрал или еще кто-нибудь. В общем, у него теперь статус. Но он не боец. 

Итак, он мне об этом сообщил. Потом убыл в Южную Африку. Там он прошел несколько курсов. И снова получил назначение в Рунду, правда не в Си-эс-ай, а в армию. Потому что у армии там тоже было свое командование, называлось Сектор Два-Ноль, армейское командование. Оно не имело ничего общего с Си-эс-ай. Фактически, ему даже не полагалось знать, что делается в Си-эс-ай, потому что Си-эс-ай это разведка, а разведка это всегда секретность. А когда у вас секретность вы можете делать любого рода странные и чудесные вещи, и никто не знает, что вы делаете. 

Значит, он прибыл в Сектор Два-Ноль как офицер разведки при армии. Си-эс-ай, Разведка начальника штаба, называется почти как ГРУ в русской армии. [5] Каждое подразделение получает офицера разведки, который занимается тактической разведкой. И этот парень прибыл в Сектор Два-Ноль для того, чтобы заниматься тактической разведкой. Но поскольку мы работали против СВАПО, у него были свои агенты на земле. И он мне сообщал, что люди Си-эс-ай занимаются контрабандой – и охотой на слонов в Западном Каприви.

РР: Мы сейчас о каком времени? Середина 80-х?

ЯБ: Мы говорим о 1982 – 83, около того. Значит, он отправился в это конкретное место, на западную окраину Западного Каприви, недалеко от места под названием Багани, и он пришел к подозреваемому в браконьерстве, который был бушменом. Он нашел ружье – охотничье ружье. И нашел бивни, и пробил эту винтовку до конкретного офицера, который работал на Си-эс-ай в Рунду, по имени Жозе д'Оливьера. И что: Жозе д'Оливьера — бывший португалец из ПИДЕ [португальская секретная полиция], [6] из ДГС [наследник ПИДЕ]. [7] И у него тоже был самолет. Получалось, после запросов, которые он сделал, что этот бушмен стрелял слонов и обеспечивал [д'Оливьеру] бивнями, а Жозе обеспечивал его ружьем и патронами. И он должен был отвозить эти бивни на юг, в Виндхук, на своем частном самолете. А еще Жозе д'Оливьера состоял в том же подразделении, где состояли другие люди из Си-эс-ай, которые подерживали УНИТА. Также Жозе д'Оливьера пытался получить боеприпасы через Силы обороны – охотничьи боеприпасы, таких калибров, какие были в общем и недоступны. В общем, он забрал бивни, и ружье забрал, и пошел в полицию. Он заявил в полицию в Виндхуке и сказал: «Вот смотрите, этот человек браконьерит, организовывает браконьерство в Западном Каприви». Вот такая история. 

Он тогда был майором, этот парень. Он пошел увидеться с Жозе д'Оливьерой, а Жозе д'Оливьера сказал: «Это вас совершенно не касается. Вы не знаете, что вы делаете. Это не браконьерство. Но если вы продолжите совать свой нос в это дело, то кое-кто, кто гораздо выше меня, с вами разберется, [кое-кто] из организации с вами разберется.» Во всяком случае, дело замяли. Полиции приказали сверху — я не знаю кто это был — оставить эту историю. Уголовного преследования не было.

Жозе Д'Оливьера вскоре после этого исчез. Он самовольно оставил подразделение. Полиция искала его по другому делу. Но они его не смогли найти. Тогда они пошли в Си-эс-ай и спросили: «Что случилось с Жозе д'Оливьерой? Мы хотим с ним поговорить.» [Си-эс-ай] им сказали, что они не знают. Он ушел в отпуск и не вернулся. Они не знают где он. Но он ушел. Исчез. Потом я слышал историю, что Жозе д'Оливьера уволился из Сил обороны. Но, как ни странно, Жозе д'Оливьера — по другим источникам — сидит в лиссабонском офисе Си-эс-ай, где он являет собой подразделение по связи Разведки начальника штаба с другой организацией. Так что он по-прежнему в Си-эс-ай.

РР: Не с РЕНАМО? 

ЯБ: Не могу ничего сказать. Но вот что могу сказать: с этой организацией он общается. Разговаривает с ними как офицер связи. Так что он там, он все еще там. Другими словами, Си-эс-ай говорит, что его нигде нет, он исчез, а он все еще на них работает. Это пришло от другого источника в Восточной Африке. [8]

И картина начала складываться. Происходило нечто странное. После я слышал, что Лоббс купил магазин и сервисную станцию в Катима-Мулило. Ей управлял парень по имени Коимбра. У Коимбры было два сына. И они оба служили в армии ЮАР. Оба находились в Катиме. Тут я получил информацию, что Коимбра занимается слоновой костью и алмазами из Замбии, возможно еще откуда-то, которые он, вроде как, отсылает Лоббсу в Рунду. Потом оттуда товар, вроде как, идет на юг, по каналу «Фрама». Был у меня сержант. Этот сержант был весьма дружен с одним из его сыновей. Он принес мне информацию. Они возили контрабандой еще и мандракс, из Замбии. 

Значит, этот мой сержант вернулся с информацией, что они перевозят контрабандой, помимо прочего, мандракс и алмазы, и рог носорога, и слоновую кость. К тому времени я был назначен инспектором в департамент охраны природы Юго-Западной Африки, так что мои возможности возросли. Это было в 1985-м, около того. Так что я решил пойти на внедрение. Этот мой сержант был очень дружен с тем парнем. Он явно был в положении, когда мог достать слоновую кость, потому что мы были в Западном Каприви и много работали в Анголе. Так что он к ним обратился, следуя моим инструкциям – пришел к этому парню и сказал ему: «Слушай, знаешь, я хочу купить себе БМВ и я ищу деньги. Но я могу достать слоновую кость. Если я принесу тебе слоновую кость, тебе интересно будет ее принять?» Он сказал: «Всегда пожалуйста, только ты не с тем человеком говоришь. На самом деле я специализируюсь на алмазах. Мой брат — он по слоновой кости. Тебе надо говорить с ним.» Он поговорил с братом, а затем они договорились, что он принесет слоновую кость из Анголы, которую потом передаст им, а они потом переправят ее по каналу или еще как-то. То есть это я знал про канал, а они ничего про канал не говорили. 

Потом они начали его доставать — это было в 1986-м — доставать его, потому что он не приносил слоновую кость. Я в это время пытался получить разрешение добыть слоновую кость и отдать ему, и эту кость в канале я мог бы задержать. Другими словами нам, возможно, надо было застрелить несколько слонов, чтобы получить слоновую кость. Бюрократия в организации была немного тяжеловесная, и я действительно никак не мог уговорить выдать мне разрешение природоохраны на отстрел слонов для этой цели. Понятно, что я должен был получить их разрешение. Я не мог просто пойти и стрелять слонов. Я нарушил бы закон. Так что со временем я бросил попытки, и ничего не случилось.

Помимо этого, потом я получил от полицейского инспектора, инспектора-детектива, всю историю. После того, как я ему это рассказал, он подтвердил, что это происходит; что он, на самом деле, занимался расследованием всей ситуации, этот полицейский инспектор из ЮЗАПОЛ [полиции Юго-Западной Африки]; что канал этот был; что они вывозили контрабандой слоновую кость из Анголы, и из Центральной Африки, по каналу «Фрама».

На этом этапе я до сих пор был уверен, что люди наверху не в курсе; хотя некоторые может и в курсе, вроде, например, Жозе д'Оливьеры. Может, там были предательские типы, которые пытались обогатиться. Но я все еще был уверен, что верхи – они об этом не знают. В итоге, я проинформировал своего босса, потому что тогда я работал в Си-эс-ай. Я сказал ему: «Эти люди занимаются контрабандой слоновой кости, мандракса, алмазов и рога носорога. Эта ваша организация «Фрама». Я точно проинформировал об этом полковника Снеймана. Но тогда я уже увольнялся из Сил обороны. Я уже был назначен инспектором охраны природы. Меня спросили, хочу ли я работу директора охотничьего парка в Западном Каприви. Три недели спустя направление было отозвано по совету Сил обороны, которые сказали, что я буду лезть в их дела. Хотя до этого они знали, что я собирался уходить на эту работу, и я говорил им много раз, и они мне дали эту работу – они дали задний ход.

Я написал письмо лично командующему Силами обороны, генералу Хелденхусу, спросить его, что он имел против меня, потому что я до сих пор не отражал, что происходит. Он написал мне письмо в ответ: «У меня нет возражений против того, чтобы вы служили в Западном Каприви охранником природы. Настоящим желаю вам всяческой удачи в будущем и надеюсь, что вам и вашей жене понравится а Западном Каприви. Всего хорошего. Много счастья в будущем. Генерал Хелденхус, командующий Силами Обороны». 

Меня снова назначили, и я снова был отсеян Си-эс-ай, которые пришли и поговорили с этими людьми, и те снова отозвали назначение, потому что я оказывался на их пути. 

Дело было в том, что они кое-что скрывали. Пока я не поговорил с тем полицейским, который рассказал мне всю историю, и который сказал: «То, что вы сказали мне, подтверждает то, что мы знаем». Он мне сказал: «На самом деле я думал, что вы были одним из них, иначе я бы давно к вам обратился». А еще он мне сказал: «Но вы думаете, что это только «Фрама» и некоторые люди сразу над ними, – сказал он, – а нити идут очень, очень высоко вверх по иерархии». Он не сказал мне кто это был. Я его не спрашивал, поскольку он вел расследование. Я не хотел знать, потому что понимал, что могу распустить язык. Я не знаю, занимается ли он расследованием до сих пор. Не знаю, кого он имел в виду, но кажется кого-то действительно высоко стоящего, по крайней мере в структуре Си-эс-ай, где была эта гниль. Как высоко — я не знаю. Но он сказал, что я был бы удивлен, если бы узнал.

Таким образом, эти вещи использовались для контрабанды слоновой кости УНИТА. Но сейчас посмотрим со стороны УНИТА. Тогда, в 1986-м, я вернулся в эту область первый раз. Здесь должна была начаться битва при Квито-Кванавале. В принципе, я первый раз после 76-го вернулся в Квандо-Кубанго. Я вел автомобиль из Мукусо всю дорогу до Котада-ду-Мукусо, до места под названием Лакоао, которое не отмечено на карте. Это перевалочная база УНИТА. А потом шел всю дорогу до Мавинги. От Мавинги через реку Ломба. Потом мы пошли назад в Мавингу, потом пошли дальше. Мы собирались взорвать мост у Масеки. Ну, эта операция не удалась. Мы шли всю дорогу назад снова. Я покрыл около 4 000 км, назад и вперед, ведя машину по этой области, в основном по области между Мавингой и рекой Квито, и к северу от нее. И разумеется также вдоль реки на юг. И на всей территории, где раньше были тысячи и тысячи слонов, я увидел следы пяти слонов. И это все, что я видел.Ничего другого я не видел. Я видел двух редунок на реке Ломбе и видел где-то ситатунгу. И той же ночью я был одарен ситатунгой, которую застрелили мои телохранители из УНИТА и дали нам чтобы съесть. Честно говоря, я думаю, это последняя ситатунга, которую они застрелили в Анголе. Одна из редчайших антилоп в мире.

Браконьерство УНИТА 

Теперь, я должен также дать вам несколько других примеров достижений УНИТА по охране природы. Думаю, эта операция была в августе-сентябре, если я правильно помню, в 1986-м. [9] (….) Моя база была сразу вниз по реке от «разделительной линии». У меня была база в Конголе. За период около трех месяцев я обнаружил восемь бегемотов, плывущих вниз по реке, сильно разложившихся, что означало, что они были застрелены далеко вверх по реке. У нас было три стада бегемотов между нами и «разделительной линией». Так вот, они не могли быть застрелены в этих стадах, потому что я считал их регулярно, и они были слишком близко к нам. Так что, эти вещи должны были произойти довольно далеко вверх по течению. Эта рекаочень быстрая. У нее множество притоков, и бегемоты всегда были в заводях, очень редко в русле. То есть, другими словами, если вы нашли восемь плывущих вниз по руслу, много больше, скорее всего, были застрелены вдали от главного русла,они застряли в камышах, и не смогли достигнуть главного русла. Так что если я говорю восемь, то вероятно вы можете умножить это примерно на пять как минимум, если не больше.

Далее, с недавним уловом слоновой кости в Оканандже [10] среди бивней было найдено множество клыков бегемота. Клыки бегемота на самом деле лучшего качества, чем бивни слона, поскольку они более плотные. 

Так или иначе, в один прекрасный день моя жена и я отправились вверх по течению в Анголу, мы отправились на пикник. Там есть несколько хороших островов. И пока у нас был пикник, над нашими головами стреляли, со стороны УНИТА. Так что я рассердился, сел в лодку и направил ее туда, откуда раздавались выстрелы. Я заехал в приток, и там были УНИТА, четверо из них. Они были вооружены АК-47 и стреляли в крокодилов. И был большой бегемот, плавающий с их стороны, ногами в воздухе. Я обвинил их в том, что они застрелили этого бегемота, а они мне сказали, что не стреляли в бегемота. А эта туша – ну, они просто нашли ее плавающей. С четырьмя пулевыми отверстиями. 

Они используют АК-47. Это автоматическая винтовка. Ставьте ее на автомат и палите очередями. Знаете, УНИТА — худшие стрелки в мире. Я думаю, они не смогут попасть в борт автобуса с пяти ярдов. Так что когда они охотятся на слонов, они используют автоматический огонь. И они иногда в них попадают. Просто опустошив магазин. Теперь вы можете представить: если они стреляют в стадо, большое число животных получают ранения. Они разбегаются, потому что слоны не стоят вокруг вас, чтобы их застрелили.

В общем, сейчас они стреляли в крокодилов, которые пытались полакомиться бегемотом, которого они застрелили. Это был один из тех бегемотов, которые остаются в заводях, и никогда не выплывают вниз по течению. И я был очень зол по поводу этого, сообщил об этих людях в Рунду. Я сказал: «Ваши чертовы дураки перестреляют всех бегемотов, и я и так нашел много бегемотов, плывущих вниз по реке». И потом они послали сигнал, что это должно быть прекращено, но только потому что я увидел и отследил это. В противном случае, они бы ничего по этому поводу не предпринимали. 

Другим признаком того, что было много стрельбы к северу от границы, были раненые слоны, которых мы находили к югу от границы. Мы нашли несколько, довольно много их. Изрешеченных пулевыми отверстиями. И я даже не могу вам сказать, как часто находили – знаете, следы волочения. Следы того, что слон волочил ногу, или что-то вроде того, переходя через «разделительную линию».

Популяция слонов начала уменьшаться. Сначала, в 1982, когда я вернулся в Каприви, из 44 парашютной бригады, у меня была авиация: несколько инспекторов охраны природы и их вертолет. Однажды мы насчитали 5 000 слонов на площади примерно 5х5 км. Было множество стад, но это было больше всего, что я видел в жизни. После этого они начали исчезатьЭти слоны, очевидно, находились под угрозой в Квандо-Кубанго, и они пересекали [границу]. Таким образом, популяция слонов в Западном Каприви росла. А потом она начала уменьшаться. И причина, почему она начала уменьшаться, было браконьерство, начавшееся внутри охотничьего парка Западного Каприви.

В 1986 или 87 я летел на вертолете из Квандо до места рядом с фортом Доппис, и на площади в 10 кв. км я насчитал ровно 20 туш слонов, которые были застрелены, с вырванными бивнями, внутри Западного Каприви. Это было уже не в Квандо-Кубанго, это распространилось на Западный Каприви. Я не говорю, что в Западном Каприви не было УНИТА. Что я хочу сказать — что фокус начал смещаться туда, где еще оставались слоны. Это были слоны, застреленные людьми, ходившими вдоль Квандо из Западного Каприви, браконьерами, оплачиваемыми Коимброй и его сыновьями, хотя и не открыто. Так что теперь браконьеры передавали это посреднику, мужик жил на самом деле недалеко от Конголы, и он передавал это предположительно Коимбре, потому что Коимбра на самом деле был сборщиком. Теперь вы должны помнить одну вещь, что эти люди редко прикасались к слоновой кости своими руками. Слоновая кость превращалась в наличность и ее вывозили, а они работали просто с деньгами. Я думаю, такой парень как Лоббс работал с деньгами. Но все его подчиненные, они работали со всем товаром на протяжении всего пути. И потом они принимали его в Рунду, различными путями. Об одном из путей я вам расскажу как его использовали, который я знаю. Я не знаю, как они использовали другие пути. Но у него был красный «ленд крузер», у Коимбры. Он всегда болтался где-то в Западном Каприви. Я находил его следы повсюду. 

Так вот, было подозрение, что этот красный «ленд крузер» повезет слоновую кость, в одну известную ночью, в Рунду. Значит, они загрузили товар – как предполагается – и поехали. Но перед ними ехал военный грузовик, а за ними ехал другой военный грузовик. Так они ехали через Западный Каприви – они ехали через Багани, разумеется. Река Кубанго, там был разлив реки. Я не знаю, проверили они это или нет, но в любом случае, они переехали там. Полиция знала, что он придет, и они выставили для него пост перед Рунду, потому что хотели поймать его тогда со слоновой костью. Это был Коимбра. Военный грузовик впереди прошел через блок-пост и уехал. Когда подъехал красный «ленд крузер», его остановили и обыскали. Не нашли в нем ничего. Он проехал. А потом последний военный грузовик тоже проехал. Как вы знаете, военные грузовики не обыскивали, и он проехал. 

Только позже полиция обнаружила, что водителем первого военного грузовика был один из сыновей Коимбры, а водителем второго – другой сын Коимбры. Очевидно, что они посылали первый грузовик чтобы посмотреть, будет ли он остановлен и обыскан. Он не был обыскан, значит все безопасно. Красный «ленд крузер» был обыскан, потому что они его ждали. А третья машина, которой был второй грузовик, снова не был обыскан, а у него в кузове была слоновую кость. Вот, это один из способов, которым они это делали. Как я уже сказал, его сыновья служили в Катима-Мулило, а как они сумели получить эти грузовики я не знаю. Может, они добровольно вызвались поехать и получить какие-нибудь материалы или еще что-то, и проехали всю эту дорогу с «ленд крузером». Они так вместе и ехали. Они применили отвлекающий маневр. И было, как предполагалось, что-то вроде 70 с лишним бивней на борту.

Мой друг, подполковник из 32 батальона – его звали Ян [фамилия неразборчива] – он нашел в Рунду тайник со слоновой костью, в одном из тех отрядов ФНЛА, которые работали на Лоббса. Тридцать второй батальон состоял из бывших войск ФНЛА. [11] Некоторые из которыхпосле расформирования, работали на Лоббса. Он начал использовать некоторых из них как браконьеров. И этого человека нашли, на заднем дворе которого обнаружили 82 бивня – по информации Яна, члена 32 батальона. Он отправил это дело в суд, и хотел этого человека обвинить. Дело было замято наверху. Восемьдесят два бивня было, в том конкретном случае.

Другой парень, работавший на Лоббса, который еще и управлял строительной компанией. Они строили дорогу от Конголы в Восточном Каприви на юг. Этот парень был португалец. У него в кухне, под столом, было найдено 76 бивней. Его отдали под суд. У него был лучший адвокат какого можно было найти, потому что вызвать из Виндхука бы не получилось, и он был обвинен в хранении слоновой кости. Он был оштрафован на 50 рандов за 76 бивней, которые с удовольствием заплатил, плюс гонорар адвокату, а еще он дал адвокату чаевые в несколько тысяч рандов, чтобы показать ему как он был счастлив. И это парень, у которого не было денег. Так что эти деньги должны были поступить от Лоббса. Я имею в виду, они не могли поступить от кого-то еще.

Эта была история такого рода, какие происходили все время. Каждый раз что-то всплывает, известно, что кого-то поймали со слоновой костью, или кого-то поймали с тем, этим или другим, потом дело заминается, или они платят штраф, и это конец истории. Никаких проблем больше. Я не говорю, что они заплатили судье. Я совсем этого не говорю, потому что это был очень умный адвокат. Потому что в данном конкретном случае он настоял на том, что этого парня нельзя было судить в рамках Постановления об охране природы в Юго-Западной Африке,– потому что Восточный Каприви, так было по-моему до 1976 года, подчинялся Трансваалю. Этой территорией управляли непосредственно из Претории — Восточным Каприви, поэтому к Восточному Каприви применялось трансваальское законодательство об охране природы. И никто не изменил этого законом или другим правовым актом. Это все еще действовало. 

Далее, в старые времена — 1910, 1940 гг. — штраф за хранение нелегальной слоновой кости составлял, оказывается, £25. Таким образом, ему определили штраф в 50 рандов. Вот, получите. Такие дела происходили все время. Вы никогда не могли привлечь кого-то к суду. Ребята, которых поймали в Цумебе со слоновой костью, и с «даггой» – марихуаной – у них было 170 с лишним бивней. Они пошли в суд и заплатили штраф. Конец истории. Кажется, они еще получили шесть месяцев, но шесть месяцев это ничто. Штраф уплачен, шесть месяцев — и все, и они свободны. Они ни слова не сказали на суде, не припутали никого больше. 

Так или иначе, на протяжении многих лет, в том числе и в Западном Каприви, слонов становилось все меньше и меньше. И в самом конце, когда я был уже не в армии, один из моих вертолетчиков возил меня через «разделительную линию». И я видел следы автомобиля, ехавшего с севера, через «разделительную линию», в Западный Каприви, останавливавшегося в Западном Каприви, и я нашел на этом отрезке пути туши троих слонов, которые были застрелены людьми, приехавшими из Квандо-Кубанго, другими словами – с территории УНИТА. Это было в самом конце, перед моим отъездом (….).

РР: Что вы знаете о канале поставки и дальнейших путях? Насколько далеко вы его проследили? 

ЯБ: Я могу проследить его до Йобурга [Йоханнесбург – прим. перев.], и все. Претория, Йоханнесбург.

РР: Вы думаете, был только один канал? 

ЯБ: Нет. У меня есть подозрения, что те же люди везли товар прямо из Замбии через паром в Казунгуле, через Ботсвану, потому что там тоже был вовлечен португалец. Его поймали. И там тоже был очень маленький штраф, кстати. 

РР: Это был Виэйра. [12]

ЯБ: Да. На пограничном посту в Южной Африке. У меня подозрение, что это те же самые люди. Также они везли слоновую кость через Восточный Каприви, через контрольный пункт в Восточном Каприви. Это сразу к северу от реки Чобе, и там можно проехать через национальный парк Чобе, через контрольный пункт в Казунгуле и потом снова на юг. Одного парня поймали в 1983 – 84-м. У него был грузовик, на котором он каждую неделю привозил овощи в Катима-Мулило, продавал овощи местным жителям и возвращался назад пустой – якобы пустой. Но у него было двойное дно, и его поймали со слоновой костью, что-то вроде 90 с лишним бивней в одной партии, прибывшей из Катима-Мулило. Очевидно, от Коимбры. Также они возили через Ботсвану (….).

Другой инцидент, о котором я могу рассказать, где-то в 1987. Генеральный директор департамента автодорог Юго-Западной Африки пришел к бригадиру в штаб в Виндхуке. Штаб территориальных сил ЮЗА. И он ему сказал: «Слушайте, эти грузовики «Фрама» проезжают, и никто не может их остановить. Я убежден, что они перевозят контрабанду (….). Могу я получить ваше разрешение останавливать эти грузовики?» И он говорит: «Да пожалуйста. Останавливай их.» Он говорит: «Прекрасно», потому что каждый раз они показывали ему пропуск, что они не могут быть остановлены.

И он остановил грузовик. Открыл его. Нашли слоновую кость. Они хотели довести это до суда в Виндхуке. Этому бригадиру позвонил генерал, спикировавший со своей головокружительной высоты, и сказал: «Вы должны оставить это в покое. Это вас не касается.» И дело так и не дошло до суда. Его замяли.

РР: Это был единственный известный вам случай, когда «Фрама» была действительно остановлена на посту?

ЯБ: Да. Я не знаю, сколько грузовиков они обыскали до того, как обнаружили этот. Этого я не знаю. Но этот грузовик они нашли. Это, скорее всего, длилось недолго, потому что если бы их останавливали и обыскивали, кто-нибудь мог пожаловаться. Им бы сказали: «Хватит обыскивать эти грузовики». Так что, они должны были попасть в яблочко довольно быстро.

РР: А вы жаловались?

ЯБ: Да, я жаловался этим парням, и после этого они начали меня выживать. Потом я жаловался в штаб-квартиру. Я жаловался в министерство. И Руперт Лоример [13] выносил это в парламент. И они учредили комиссию по расследованию. [14] Я в конце концов рассказал комиссии по расследованию то же самое, что я сейчас рассказал вам. Я лично не участвовал в остановке грузовиков, или в их перехвате на блок-постах на дороге или где-то еще, и не видел парней со слоновой костью. Я получил всю свою информацию от других парней, других людей. Я дал им имена этих людей, чтобы к ним могла обратиться отправиться комиссия по расследованию. Они не отправились, ни к одному из них. Не поговорили ни с одним из них. Вместо этого они сказали: «Ну, недостаточно доказательств чтобы говорить, что Силы обороны занимаются контрабандой слоновой кости». Боюсь, что это просто была работа по прикрытию. Они не сходили к тому майору, например, который говорил мне о Жозе д'Оливьере. Как не сходили к полицейским, которых я упомянул — двое полицейских, участвовавших в расследовании.

РР: То есть, это было сокрытие. Не слишком сильно сказано? 

ЯБ: Ну, они повозились в дерьме, и все. И они управились за несколько недель, а полное исследование подобного рода занимает месяцы (….).

РР: Сколько слонов, по-вашему, погибло за все эти годы, с тех пор как это началось?

ЯБ: Ну, некоторые говорят более чем о 100 000 слонах, которые были застрелены [15], и я пожалуй с этим соглашусь.

 

Постскриптум 

Представитель Южно-Африканской Полиции в сентябре 1993 года подтвердил, что полиция получала заявления от полковника Брейтенбаха по поводу торговли слоновой костью, но нашла, что все свидетельства основаны на устных заявлениях, и поэтому ценность их незначительна. Были свидетельства, что торговля слоновой костью продолжается, хотя ее точные объемы неясны. В октябре 1993 членами подразделения полиции Южной Африки по защите исчезающих видов захвачено 465 килограмм кубиков из слоновой кости в контейнере, в порту Дурбан. Было заявлено, что слоновая кость добыта в Замбии и Зимбабве (The Citizen”, 27 октября 1993).

Остаются значительные сомнения в отношении степени вовлеченности ЮАСО в торговлю слоновой костью. В одном месте, в опубликованном выше интервью, полковник Брейтенбах говорит, что контрабанда слоновой кости была работой только лишь группы внутри Си-эс-ай, использующей мощности регулярных сил ЮАСО («могу сказать следующее: ВВС и армию никогда не впутывали»). В другой раз он говорит, что контрабандистская сеть, возможно, расползлась шире. Он также дает понять, что знание о траффике слоновой кости было широко распространено в военной иерархии. Несомненно, знание о столь деликатном деле как это, должно было быть строго ограничено к распространению, как по оперативным так и по политическим причинам. И хотя наше знание о том, как именно ЮАСО скрывали контрабанду и работали с сетями дестабилизации остается довольно расплывчатым, общее впечатление, которое передает полковник Брейтенбах, согласуется с представлением, что подразделения специальных операций, привлекаемые к нелегальным операциям, действовали настолько, насколько возможно в режиме «знать сколько нужно», и использовали регулярные мощности ЮАСО для логистических или подобных этомунужд, минуя непосредственные командные структуры ЮАСО. К примеру, данные, предоставленные следствию по поводу убийства в июне 1985 Мэтью Гонивэ, политического активиста, говорят о том, что нелегальные операции, как правило,контролировались и одобрялись на самом верху командной структуры (MinnaarLiebenberg and Schutte”, 1994:175-343). Учитывая этого, конечно, подобным образом должно было обстоять дело и в случае таких комплексных и долговременных операций как сеть контрабанды, описанная полковником Брейтенбахом. 

Дальнейшее уточнение этого момента должно требовать обширных интервью с теми, кто заинтересован в этом и имеет доступ к официальным архивам. На момент написания, правительство Южной Африки возбудило судебное расследование по предполагаемой контрабанде и нелегальной торговле слоновой костью и рогом носорога, под председательством судьи М. Е. Кумбелена (Government Gazette”, No. 5408, Vol. 352, 7 October 1994).

 

Примечания

1. Мы благодарны Агентству экологических расследований и отдельно полковнику Яну Брейтенбаху за разрешение напечатать это интервью. Географические названия в тексте по возможности идентифицированы, частично с использованием карты вJan Breytenbach“They Live by the Sword”Lemur BooksAlberton, 1990; и в Ministério das Colónias“Atlas de Portugal Ultramarino”Lisbon, 1948. 

2. Ван дер Ваалс дает информацию о южноафриканской военной помощи Португальской колониальной армии в Анголе до независимости. Ван дер Ваалс являлся вице-консулом в генеральном консульстве ЮАР в Луанде с 1970 до 1973, а позднее стал офицером связи между ЮАСО и УНИТА. 

3. Биографическая информация с суперобложки Jan Breytenbach“They Live by the Sword”.

4. Двумя партнерами во Frama Inter-Trading (PtyLtd были Жозе Лопес Франсиску и Арлинду Мануэл Майя. Компания была ликвидирована в 1986, хотя оба партнера остались в бизнесе, с новыми компаниями. См.: June Bearzi, “Question Mark over Unita Supplier” // “The Star”, Johannesburg, 19 March 1990. Название «Фрама» представляло собой сочетание первых слогов соответствующих фамилий — Франсиску и Майя. 

5. Главное Разведывательное Управление Генерального Штаба, советская военная разведка. 

6. Policia International e de Defesa do Estado, португальская тайная полиция. 

7. Direcção-Geral da Seguranca (ДГС). Ведомство-преемник ПИДЕ, которое было расформировано в 1974. ДГС, известная в регулярной армии как «флэшас» [«стрелки»]послужила источником вдохновения для более позднего формированияResistência National MoçambicanaRENAMO. См.: Van der Waals, (1993: 208) и Flower, (1987: 300-302).

8. См.: Vines, (1991:38), где упоминается офицер связи ЮАСО в Лиссабоне по имени Роза д'Оливе. Это, похоже, один и тот же человек. 

9. Имеется в виду атака УНИТА и ЮАР на Квито-Кваневале в 1986, а не более известная осада того же самого места в 1988 – 89. См. Bridgland, (1990: 17).

10. Brendan Seery, “Ivory Gang Held: 980 Tusks Found” // “Sunday Star”, Johannesburg, 17 September 1989. Детективы полиции Юго-Западной Африки арестовали шесть человек 16 сентября в Окахандже, Намибия. Конфисковано 980 слоновых бивней весом свыше семи тонн. Это было объявлено самой большой находкой нелегальной слоновой кости в истории. Как минимум двое обвиняемых впоследствии бежали из страны, нарушив условия залога.

11. Frente National de Libertaçao de Angola, националистическое движение под предводительством Холдена Роберто. После поражения ФНЛА от МПЛА в 1975, ЮАР рекрутировала некоторых бойцов ФНЛА и объединила их в 32 батальон «Буффало», которым командовал полковник Брейтенбах. 

12. De Wet Potgieter, Ivory Swoop Riddle of Mr Pong” // “Sunday Times”Johannesburg, 16 October 1988; June Bearzi, “Ivory Mafia: Sinister Twist” // “The Star”, Johannesburg, 29 October 1988. Владелец грузовика, задржанного в Казунгуле на пограничном посту 10 октября 1988 г. с 382 слоновыми бивнями, 94 рогами носорога и другим контрабандным товаром в кузове, Антонио Виэйра из Йоханнесбурга, в итоге был оштрафован на 6 000 рандов.

13. Член парламента и представитель по вопросам окружающей среды Прогрессивной федеральной партии, и позже – Демократической партии.

14. См. David Beresford, “South Africa Checks Ivory Racket Claim” // The Guardian”, London September 1988.

15. Заявление, сделанное Крэйгом ван Нуйте из экологической группы «Монитор» в показаниях Конгрессу США в 1988. David Beresford, “South Africa Checks Ivory Racket Claim”.

 

Источники 

Baynham, S. 1992. Drug Trafficking in Africa” // Africa Institute Bulletin, 32, 5.

Bridgland, F. 1990. “The War for Africa”. Gibraltar: Ashanti Publishing. 

Ellis, S. 1994. “Of Elephants and Men: Politics and Nature Conservation in South Africa” // “Journal of Southern African Studies”, 9,1:53-69.

Flower, K. 1987. “Serving Secretly: Rhodesia into Zimbabwe”, 1964-1981London: John Murray. 

Minnaar, A.; Liebenberg, I. and Schutte, C. (eds.) 1994. The Hidden Hand: Covert Operations in South Africa”. Pretoria: Human Sciences Research Council.

Pauw, J. 1991. “In the Heart of the Whore: The Story of Apartheid's Death Squads”. Halfway House: Southern Book Publishers.

Potgieter, D. 1989. War Veteran Links SADF to Unita Ivory Slaughter” // “Sunday Times”, Johannesburg.

Van der Waals, W. 1993. “Portugal's War in Angola, 1961-1974”. Rivonia: Ashanti Publishing.

Vines, A. 1991. “RENAMO: Terrorism in Mozambique”. London: James Currey.

***

 

Journal of Contemporary African Studies, 13, 2, 1995

 

https://openaccess.leidenuniv.nl

***

Перевод Николая Шимкевича специально для Альманаха "Искусство Войны"

]]>
Mon, 10 Nov 2014 09:54:12 +0400
Война и время. Роковая притягательность битвы http://navoine.info/war-and-time.html http://navoine.info/war-and-time.html Лучшее Переводы Судьба
Суббота, 13 Сентябрь 2014

Американский философ Джесс Глен Грэй родился в 1913 году в Пенсильвании.

В мае 1941 года он был призван в армию. Повестка пришла той же почтой, что и письмо из Колумбийского университета с подтверждением защиты диссертации по философии. Знание иностранных языков определило характер службы в армии — он был зачислен в контрразведку. Глен Грэй воевал в Италии, Северной Африке, Франции и Германии. Всю войну он вел подробный дневник.

После войны Грэй оставался некоторое время в Германии, участвуя в ее восстановлении. В 1947 году женился на Урсуле Вернер. Известно, что она пережила бомбежку Дрездена.

По возвращении в Америку Глен Грэй до конца своих дней преподавал философию в Колорадо Спрингс колледже. Умер он в 1977 году.

На Западе Грэй более всего известен как переводчик работ Хайдеггера на английский язык и как автор книги «Воины. Размышления о человеке в современном бою».

Наше «мирное время» — понятие условное. Ограниченные военные конфликты вспыхивают все время. Тем не менее в нас живет тайная надежда, что все обойдется, что у человечества сработает какой-то инстинкт самосохранения и мировой войны не будет. У Глена Грэя такой надежды не было. Он родился за год до Первой мировой войны и участвовал в самой чудовищной — Второй мировой войне. Ему понадобилось четырнадцать мирных лет, прежде чем он смог снова прочесть свой дневник и, опираясь на него, попытаться осмыслить свой военный опыт.

В книге он пишет о том, как существование на войне меняет людей. Он пишет о трагическом состоянии воюющего человека, об отношении солдат к смерти, к любви, к сексу, к врагам.

В 1970 году вышло переиздание книги. Вьетнамская война была в разгаре, и Глен Грэй, как и многие американцы, пытался разобраться в причинах ужасов этой войны, а также в причинах насилия, хаоса, которые эти ужасы вызвали в его стране. По словам Грэя, вьетнамская война открыла старые интеллектуальные раны, которые он попытался излечить, когда десятилетие назад писал свою книгу.

Каждый военный конфликт обрушивается внезапно и приводит мыслящих людей в состояние эмоциональной растерянности.

В предисловии к книге Глен Грэй написал: «Я далек от утверждения, что размышления о воюющих людях, которые составляют эту книгу, достаточно глубоки, чтобы установить какую-то веху. Но я уверен, что усилия, потраченные на изучение моего опыта солдата Второй мировой войны, дают возможность как-то осветить прошлое и немного заглянуть в будущее и тем самым помогают уменьшить разрывы в понимании ужасающего настоящего».

*** 

«У меня приподнятое настроение и мне хорошо… Возможно, меня ожидают мрак и ужас, но мне спокойнее, если я буду находиться в самом центре бойни, а не где-то с краю. Я хочу заплатить за то, что служу войне, и узнать, что бывает при наихудшем раскладе».

 Военный дневник. 31 января 1944 года

*** 

Как-то в конце войны мой друг написал, что часто думает обо мне как о солдате. Он находил во мне качества, которые мы приписываем универсальному человеку войны. Его признание и польстило, и поначалу несколько оскорбило меня, но постепенно я пришел к выводу, что он прав, хотя сам я до этого не додумался. В моем дневнике есть запись: «Вероятно, худшее, что можно сказать обо мне, это то, что я становлюсь солдатом. Солдат — это не совсем человек и тем более не философ». С тех пор я часто раздумывал, что означает быть «солдатом» и почему я считал себя не совсем человеком.

В тот момент, когда я сочинял приведенные строки, я с ужасом понимал, сколь немногочисленными стали наши желания. За ночь до этого в городке, где мы стояли, одна женщина сказала: «Das Essen ist die Hauptsache» («Еда — это главное»). Ее слова все время вертелись у меня в голове. Большинство моих товарищей казались вполне довольными, если было что поесть, выпить и была возможность погулять с женщинами. Проблемы морали и культуры, выходящие за рамки примитивных потребностей и занимавшие меня все предыдущие годы, быстро исчезали, и я понимал, что становлюсь таким же примитивным, как они.

В одной немецкой газете, взятой у заключенного, я прочел письмо солдата, долгое время сражавшегося на русском фронте. Он жаловался, что война лишила его индивидуальности и у него уже нет своей личной судьбы. Сейчас я понимаю лучше, чем раньше, что на войне существовала сила, определявшая поведение человека в гораздо большей степени, чем элементарные желания. Сознание человека формировалось повседневной обстановкой, а точнее — вездесущим присутствием насилия. Угроза жизни, постоянная опасность, а также присутствие противоборствующей стороны — «врага» — создавали определенную эмоциональную атмосферу. Вблизи линии фронта невозможно сознательно или бессознательно не замечать, что совсем рядом находятся люди, которые с радостью тебя убьют, если им представится такая возможность. В результате каждый отдельный человек становился зависимым от других людей, на которых в мирное время вряд ли обратил бы внимание. Эти другие люди, в свою очередь, интересовались им только как носителем силы, как обладателем оружия, то есть средством их защиты, их выживания. Братство, спаянное совместным риском и общей опасно­стью, как ничто другое объединяет людей самых разных интересов и различных темпераментов. Связи возникают деловые и прочные, несмотря на их случайный и общий характер.

В таком окружении человек может пытаться сохранить воспоминания о том, каким он был на гражданке, и упрямо не поддаваться власти насилия и иррациональности, как я пытался это делать. В письмах родителям и своим любимым солдаты могли утверждать, что они не изменились, и, может быть, они даже в это верили. Но человек, посвятивший себя превратностям войны, человек, который все время ищет, кого убить, и уклоняется от возможности быть убитым, и даже тот человек, кто просто долго жил среди военных руин и наблюдал после боя искореженные пейзажи, уже никогда не станет, каким он был. Хочет он того или нет, но он превращается в воина, по крайней мере так происходит с большинством. Отношение к действительности формируется страхом и постоянной угрозой жизни. Человек должен в определенной мере подчиниться воле других, а также высшей силе. Он превращается в человека воюющего, homo furens— человека яростного.

Можно сказать, homo furens является подвидом homo sapiens. Очевидно, что «человек» больше чем «воин», как в наше время, так и ранее. Для некоторых поколений — увы, встречающихся крайне редко! — организованная война — лишь небольшой эпизод. И даже те люди, которым пришлось много воевать, считают себя фермерами, рабочими, учителями и т. д., а не только солдатами. Человек как солдат — только часть человека, но эта воинская составляющая практически неизбежно способна трансформировать его личность целиком. Если этой составляющей предоставить свободу, она подчинит все остальные стороны личности, она задавит гражданские привычки мышления и сделает из фермера, рабочего, клерка другое существо — homo furens.

Сегодня миллионы людей, как и миллионы людей до нас, научились существовать в странном состоянии «воюющего человека» и открыли для себя его привлекательность. Воздействие войны на эмоции всегда было сильным. Война околдовывала большинство ее участников. Хладнокровные и трезвые рассуждения во время войны людям не свойственны. В моем военном дневнике говорится, что меня преследовала «тирания сиюминутно­сти», прошлое и будущее меня не интересовали. Мне было трудно думать и трудно было оставаться одному. Когда замаячили признаки мира, я испытывал сожаление и констатировал: «Очищающее воздействие опасности, которое делает человека грубее, но, возможно, более гуманным, скоро исчезнет, и в первые послевоенные месяцы некоторые из нас будут скучать по старым дням войны».

Вне всякого сомнения, множество людей ненавидели каждый миг войны и жаждали ее окончания. Хотя многим людям может нравиться гарнизонная жизнь и военные маневры, к реальному бою они не испытывают ничего, кроме отвращения. Тем не менее даже те, кто больше всего жалуются на войну, не обладают иммунитетом против ее притягательной силы. Жалобы солдат можно считать их унаследованным правом и традиционной обязанностью, и мало кто из них признает, что им нравится война. И все же многие люди любят и одновременно ненавидят сражения. Они знают, почему ненавидят. Труднее сформулировать причины любви. Иногда попадаются новобранцы, жаждущие поделиться «интересными» впечатлениями о бое, но именно закаленных ветеранов война притягивает сильнее всех. Как сказал Диксон Вектер, для некоторых людей военные годы — «одна великая песня в их жизни».

Откуда эти таинственные притягательные стороны войны? Почему на Западе, несмотря на революционные изменения методов ведения боя, война все равно влечет к себе? Я полагаю, что причин притягательности сражения по меньшей мере три: захватывающая грандиозность зрелища, необыкновенное чувство товарищества, возникающее во время боя, и удовольствие, получаемое от разрушения. На некоторых бойцов действует только одна из этих сил, некоторые подвластны всем трем. Возможно, существуют еще какие-то причины притягательности, о которых я не знаю. Эти же три для меня обладают реальностью, и я нашел тому подтверждение даже в литературе о войне.

Не следует недооценивать войну как спектакль, как возможность что-то увидеть. Во всех нас существует то, что Библия называет «похотью очей» — определение одновременно точное и имеющее широкий спектр значений. Оно точное, потому что человеческие существа обладают той самой примитивной особенностью — они любят наблюдать. Мы боимся пропустить, не увидеть что-нибудь стоящее. Причем желание увидеть гораздо сильнее, чем желание вмешаться или помочь. Каждый, кто следил за толпой, собравшейся вокруг пострадавшего на дороге, легко может поверить в реальность «похоти очей». Человек, наблюдавший лица людей, глядящих на пожар, понимает ее реальность. Иногда наблюдение поглощает нас полностью; человек становится одним большим глазом. Глаз алкает, потому что он требует чего-то нового, необычного, грандиозного. Он не может насытиться знакомым, повседневным, обычным.

Жажда увидеть может свестись к своему изначальному импульсу, а именно к бездумному любопытству. Типичная реакция человека, наблюдающего парад или взрыв водородной бомбы, — раскрытый рот и остановившийся взгляд. Сколько людей в каждом поколении может быть затянуто в убийственную войну из-за желания «увидеть своими глазами, что это такое»? Притягательность войны обычно объясняют поисками приключений, а также возможностью избегнуть монотонности гражданской жизни и стесняющих ограничений. Если нет разнообразия, отвлечения, угрозы или опасности, люди могут устать от повседневности. Они жаждут чему-нибудь изумиться.

Общеизвестно, что военные будни достаточно монотонны и скучны, однако они же могут предложить нечто диковинное, экзотическое и странное. На войне появляется возможность взглянуть на другие страны, на других людей, на необычное вооружение, на марширующие толпы, можно поглядеть на захваченных врагов.

Однако любопытство — только один уровень зрения. Слово «видеть» имеет множество смыслов, например «предвидеть». Можно увидеть решение или увидеть, в смысле осознать, какой-то свой поступок. Интеллектуальные коннотации более многочисленны, чем физические. Часто мы не в состоянии выделить различные уровни зрения, не можем отделить внутренний глаз отвнешнего. Вероятно, это не случайно. В конце концов, человеческое существо является единым целым, и чувственные, интеллектуальные переживания и воображение могут слиться в нечто единое, когда человек чем-то поглощен.

Бездумное любопытство не так уж отличается, как нам хотелось бы верить, от того, что любители искусства называют беспристрастным созерцанием красоты. Удовольствие от боя как от зрелища может почти незаметно перейти в эстетическое созерцание или в более интеллектуальное размышление о его ужасной стороне. Взгляд самого простого солдата, изумленно наблюдающего из своего укрытия панораму боя, и взгляд профессионального художника, рассматривающего ту же сцену, отличается, как я полагаю, только степенью поглощенности. «Смотрение», в которое оба они погружены, до того как оно станет руководством к действию, происходит ради самого «смотрения».

В обоих случаях ни желание узнать, ни необходимость действовать не являются главными. Хотя действие может стать для них обязательным.

Такое смотрение происходит ради самого смотрения, оно — «похоть очей», при этом глаз воплощает всего человека.

Распространено убеждение, что война и битва принадлежат сфере уродливого и ужасного. Так как эстетическое наслаждение связано с прекрасным, можно сделать вывод, что война является естественным врагом эстетики. Я боюсь, что это по большей части иллюзия. Прежде всего неправильно думать, что только красота может приносить эстетическое удовольствие; нам может нравиться некрасивое, и каждый художник это знает.

К тому же в батальных сценах есть своя красота. Разрушения, искажения и насилие над природой, сопровождающие военные действия, вне всякого сравнения, уродливы, этого нельзя отрицать. Однако остаются цвета, движения, многообразие образов, панорамный охват и даже иногда мелькают пропорция и гармония. Если мы думаем о красоте и уродстве вне обычно присущих таким мыслям моральных обертонов, то можем обнаружить странную, но реальную красоту в спектакле с массой людей и оружия. Предпо­ложительно именно зрелище огромного количества людей, продвигавшихся строем под огнем противника, заставило Роберта Эдварда Ли сказать: «Это хорошо, что война так ужасна, иначе мы бы полюбили ее».

Считается, что современные битвы лишены живописности и величественности зрелищ, присущих древним войнам. Джон У. Нэф в своем исследовании «Война и прогресс» относил упадок власти и авторитета в XX столетии во многом за счет того, что он называл неудовлетворением «требованиям наслаждения». Он указывал, что в более ранние времена военные ценили художественное оформление оружия больше, чем в настоящее время. Они настаивали на декоративности и красоте пушек, кораблей, а также личного оружия, что могло обеспечиваться даже в ущерб практичности и военной эффективности. Оружейники гордились красотой своих изделий, и среди создателей оружия было много великих художников. Нэф верил, что в XX столетии, столетии постоянных военных конфликтов, требования красоты во многом уступили прагматичным запросам. Когда я вспоминаю некоторые из отвратительных орудий времен Второй мировой войны, мне с ним трудно не согласиться. Стандартизация и автоматизация оружия часто лишали их всяких претензий на красоту.

Однако это только один аспект современной битвы и современной войны. То, что было утрачено в одной сфере, компенсировалось в другой. В настоящее время сражения происходят не только на земле и на море, но и в воздухе, а театральность такого зрелища, как схватка военных самолетов, трудно переоценить. Поскольку отвратительные результаты действий современного мощного оружия обычно удалены от тех, кто его использует, появляется больше возможностей для эстетического удовлетворения. Сражению в небе очень часто присущи форма, изящество и гармония, которых лишены наземные сражения. В них есть захватывающий размах действия, драматизм, красочность и точность. В ранние века такое можно было наблюдать только в редких морских сражениях. Рев атакующих самолетов может быть очень неприятным, а их «ныряния» на свои жертвы во время атаки или бомбардировки вселяют ужас. Но боец, не участвующий непосредственно в схватке и находящийся в укрытии в роли зрителя, может быть полностью поглощен их ужасающей красотой.

Я прекрасно помню мои чувства, когда утром 25 августа 1944 года я наблюдал с десантного плота бомбардировку Французской Ривьеры нашими самолетами и кораблями. Под покровом темноты мы подошли довольно близко к цели. Когда начался рассвет и появились очертания берега, тысячи моих товарищей замерли, наблюдая. Мы знали, что наша очередь действовать настанет только после окончания обстрела и бомбардировки. Мы увидели появившиеся ниоткуда самолеты. Они летели к своей цели, выстроившись в идеальную линию. Почти сразу же возникли огонь и дым с огромных пушек наших кораблей. Вторжение началось. Наши глаза следовали за самолетами. Те ныряли в дым, пламя и пыль и появлялись вдали над побережьем, разворачивались, делали большой круг и атаковали вновь. Разрывы бомб и снарядов были такими мощными, что мне казалось, большая часть земли сейчас оторвется и упадет в море.

Когда я смог отвлечь свои мысли о разрушениях и ужасе, испытываемом жителями деревень, которых разбудили бомбы и снаряды, я, вне всякого сомнения, увидел прекрасное зрелище. Я понял, что это очень просто — завороженно наблюдать такого рода спектакль, быть полностью им захваченным и совершенно забыть, чтЛ могут принести ближайшие часы. Судя по всему, остальные бойцы с таким же напряжением наблюдали за происходящим боем. Многие бывшие солдаты должны помнить сходные эпизоды из своей жизни. Такие спектакли казались непостижимыми, и вряд ли кто-либо желал их повторения. Тем не менее нельзя отрицать, если быть честным, что испытываешь удовлетворение оттого, что их видел, и по крайней мере часть удовлетворения, которое я получил, связано с эстетическим удовольствием от их созерцания.

Когда я раздумывал об этом, мне становилось ясно, что «красота», если использовать этот термин в обычном смысле, не является главным притягательным фактором такого рода зрелища. Наиболее захватывающим в них является демонстрация силы и мощи человеческого духа. Некоторые сцены боя сродни шторму в океане, или закату солнца в пустыне, или зрелищу ночного неба в телескоп — они в состоянии захватить отдельного индивидуума и держать его в плену. Человек теряется в их грандиозности. У него рвется связь с собственным эго, и он полностью погружается в то, что видит. Осознание силы, намного превосходящей то, что может представить ограниченное воображение, загоняет разум в состояние, совершенно чуждое каждо­дневному существованию. Моменты восторга могут быть очень краткими, и они сродни экстазу. При этом для большинства людей интоксикация боем сильно отличается от интоксикации, вызванной сексом или алкоголем. Восторженное состояние происходит от приобретения, а не от потери. Мы теряем ощущение себя, отрицаем себя в обмен на единение с вещами, до того момента совершенно неизвестными. Главная эстетическая привлекательность войны лежит в этом чувстве возвышенного, к которому мы, дети природы, стремимся, хотим мы этого или нет. Похоже, удивление, изумление и благоговение являются частью нашей самой глубинной сути, и война предлагает для них «широкое поле деятельности».

Как я писал:

«Вчера утром мы покинули Рим и принялись догонять стремительно уходящих от нас немцев. Мы опять маршировали мимо разрушенных почерневших деревень, искореженных автомобилей, мимо мертвых немецких солдат, мимо воняющих трупов лошадей, взорванных мостов, сквозь пыль, чернившую наши лица и забивавшуюся в наши одежды.

 Позднее я наблюдал за полной луной, плывшей по облачному небу, <…> видел пролетавшие немецкие бомбардировщики и всплески наших зениток вокруг них.

<…> Я снова проникся болезненной красотой этой несравненной земли. Я запоминал все, все мои ощущения. Болезненные и восхитительные воспоминания».

Что происходит внутри нас, когда мы попадаем под влияние столь мощных впечатлений? Часто утверждают, что наиболее глубокое удовлетворение мы испытываем оттого, что лично избежали судьбы остальных. Мы наблюдаем, как этих остальных подавляет превосходящая сила, и, находясь в безопасности, радуемся чувству собственного превосходства. Если мы как человеческие существа не вовлечены в происходящее, то при встрече с величественным в природе нами овладевают возвышенные чувства и наш дух воспаряет. Когда мы зрители, мы выше того, что видим. В моем дневнике есть такие слова:

«Сегодня вечером мы наблюдали красивый закат над Тирренским морем.

Из нашего окна были видны окруженные стенами сады Карано. Распустившиеся цветы и нежно-белые персиковые деревья наполняют воздух сладостью. За садами тянутся поля, далее горы, ФормияГаэта, море.

Заходящее за горы солнце освещало низко висящее облако.

Пока мы наблюдали великолепие природы, в вечернем воздухе прозвучал вы­стрел пушки. И опять мы вынуждены признать, что всего в нескольких милях от того места, на которое мы смотрели, прячутся люди, желающие нашей смерти. Мы смотрели на них через нейтральную полосу. Когда стало темно, в горах появились огромные очаги огня. Это было таинственное зрелище, но оно, несомненно, имело отношение к смерти и разрушению».

Как сказал Кант, чувство депрессии, которое мы испытываем в первый момент, глядя в телескоп на бесконечные небеса, понимая свою незначительность по сравнению с ними, вскоре сменяется сознанием, что мы — астрономы. Это мы знаем, что небеса громадные и пустые, а небеса, по-видимому, ничего не знают о нас. Человеческий дух торжествует над слепыми и безжизненными силами природы. Казалось, то, о чем я рассказывал выше, можно было бы объяснить именно этим ликованием зрителя, не являющегося актером и не испытывающего страдания. Человек испытывает удовольствие от чувства превосходства, которое происходит из-за разделения зрителя и зрелища.

Такая точка зрения неверна или по крайней мере одностороння. Она возникает как результат эгоистичного, раздробленного подхода, а не пристального наблюдения. Благоговение, поглощающее нас в такие минуты, по существу, не является чувством триумфа, напротив, оно является признанием власти и величия сил, которым мы подчиняемся. Это не отъединение себя от мира, а подчинение ему. В такие моменты мы способны не обращать внимания на опасность, так как переступаем пределы собственного «я», забывая о своем отдельном существовании.

«Прошлым вечером я сидел на скале за городом и наблюдал современный бой, артиллерийскую дуэль, <…> панорама охватывала столь большое пространство, что я мог одновременно видеть выстрелы пушек и снаряды, ударяющиеся о землю. Несколько снарядов отвечающих батарей приземлились довольно близко, и я оказался в опасном месте. Однако было очень интересно. Через некоторое время огонь затих, и на долину спустились вечерние тени.

Местный житель, несший ведро с едой для своих свиней, разговорился со мной и затем попросил его подождать. Он скоро вернется, и мы пойдем к нему домой выпить стаканчик вина».

Возможно, большинство людей не способны проникнуться зрелищем настолько, чтобы забыть себя и преодолеть чувство страха перед болью и смертью. Однако известно, что на поле боя люди могут довольно опрометчиво подвергнуть себя опасности для того, чтобы «посмотреть». Если когда-нибудь мир взорвут какой-нибудь супербомбой, обязательно найдутся те, кто без всякого страха, незаинтересованно и беспристрастно будут наблюдать спектакль до самой последней минуты. Я не имею в виду, что незаинтересованность означает отсутствие интереса, а беспристрастность — отсутствие эмоций. Наоборот. Но наблюдатель уже не интересуется своим «я», которое погрузилось в смотрение.

Я думаю, отличительной чертой возникающего чувства возвышенного является его экстатический характер. Здесь «экстатический» употреблено в первоначальном смысле этого термина, а именно указывающего на состояние пребывания вне собственной личности. Даже в обычном бездумном любопытстве есть некое подавление собственного эго, слабенькое прохождение сквозь барьер собственной личности, совершенно незначительное по сравнению с редким состоянием, которое мы испытываем при благоговении. Мы получаем удовлетворение от экстаза, потому что мы осознаем некую внешнюю силу, с которой мы можем объединиться. Ни триумф, ни депрессия не являются доминирующими чувствами. Мы получаем удовольствие от всепроникающего ощущения чуда, потому что мы убеждаемся, что являемся частью мира, что мы неотделимы от него, и не заперты внутри самого себя, и не отданы во власть собственного эго. Некоторые психологи назвали бы это разновидностью побега от неприятных фактов. Если это и так, то такой побег необычен. Мы чувствуем, что спаслись от пустоты внутри нас. Потеряв себя, мы образовали связь с чем-то более великим, чем мы, и окружающий мир стал менее чужим. Хорошую иллюстрацию к этим словам можно найти в маленькой книжке, озаглавленной «Последние письма из Сталинграда».

В 1943 году немецкое Верховное командование, желавшее оценить моральное состояние окруженных солдат в Сталинграде, распустило слух, что будет отправлен самолет с письмами на родину. Так как положение немцев стало безнадежным, многие из них понимали, что, скорее всего, это у них последняя возможность послать весточку домой. После того как письма были написаны, их забрали немецкие офицеры органов безопасности и они никогда не были доставлены адресатам. Пакеты с письмами обнаружили в конце войны в здании полиции, и выборка из этих писем, без указания имен авторов, была опубликована в Германии. Письма предназначались только для глаз любимых людей и обладали редким для военной литературы качеством. Их писали люди, испытывавшие жесточайший шок поражения после блестящих побед.

Я привожу перевод отрывка первого письма, опубликованного в маленьком томике. Автор письма, несомненно, был военным метеорологом.

«Моя жизнь совсем не изменилась. Как и десять лет назад, меня благословляют звезды и избегают люди. Даже здесь у меня нет друзей, и ты знаешь почему.

Я счастлив, когда сижу у телескопа и наблюдаю за небом, за миром звезд. Я доволен, как ребенок, которому позволили играть со звездами.

Моника, ты была моим лучшим другом. Ты прочла все правильно — ты была моим лучшим другом. Сейчас не до шуток. Это письмо будет идти к тебе две недели. К тому времени ты узнаешь из газет, что здесь произошло. Не думай много об этом. Действительность сильно отличается от того, что ты прочтешь, но пусть другие люди будут пытаться отыскать правду. Я всегда мыслил в световых годах и чувствовал в секундах. Я и сейчас слежу за погодой. Нас здесь четверо, и если бы все так и продолжалось, мы были бы довольны. Сама по себе работа легкая. Мы должны записывать температуру и влажность, сообщать об облачности и видимости. Ели кто-нибудь из бюрократического начальства прочитает, что я написал, у него глаза на лоб полезут — вопиющее нарушение секретности!

Моника, что наша жизнь по сравнению с миллионами лет звездного неба! В эту прекрасную ночь Андромеда и Персей прямо над моей головой. Я долго смотрел на них. Скоро я буду рядом с ними. Я могу поблагодарить звезды за то, что я доволен и спокоен. Конечно, ты — моя самая прекрасная звезда! Звезды бессмертны, и жизнь человека только пылинка во Вселенной. Все вокруг рушится, целая армия умирает, днем и ночью все в огне. А четыре человека заняты наблюдением за погодой! Я плохо понимаю войну. Ни одно человеческое существо не погибло от моей руки. Я никогда не целился из моего пистолета. Но я точно знаю, у той стороны такого непонимания нет: они будут стрелять. Я хотел бы считать звезды еще несколько десятилетий, но из этого ничего не выйдет».

Я думаю, письмо немецкого солдата показывает, насколько его автор связан с природой, и он чувствует эту связь, даже когда мир в огне. В какие-то моменты у него появляется чувство ответственности за человеческое существо, которое, вероятно, любило его и будет его оплакивать. «Конечно, ты — моя самая прекрасная звезда!» «Конечно» звучит как угрызение совести и в то же время показывает, где на самом деле его мысли, потому что он немедленно переключается на важную для него бессмертную Вселенную, с которой, как он надеется, скоро встретится. Даже когда ему угрожает смерть, этот солдат чувствует свою принадлежность ко Вселенной и забывает о себе, размышляя о ее чудесах. Наверняка автор письма — исключение. Он сам говорит, что привык быть один, наедине со своими мыслями, и он астроном. Возможно, большинство солдат не способно так сильно погрузиться во внешний мир. И все же в экстремальные моменты многие из солдат чувствуют притягательность бесконечного, и, хотя они не могут сформулировать свою мысль и рассказать о своем опыте, после этих моментов они редко остаются такими, как были.

Если удовлетворение от смотрения, особенно в своих высших проявлениях, выглядит как благородное качество человека, мы не должны забывать один важный факт: такое смотрение почти всегда лишено моральных иде­алов и далеко от практического применения. Именно поэтому в библейском контексте «похоть очей» резко осуждается. Мораль включает в себя действие, в то время как смотрение во всех его проявлениях является бегством от действия. Мораль основывается на социальном, экстаз — внесоциален. Созерцая, мы получаем эстетическое удовольствие; это не требует терпения и тяжелой работы, необходимой для подлинных моральных свершений.

Ослабление морали, возникающее вследствие любой войны, возможно, не полностью объясняется изменением отношения к борьбе и убийствам.

Может быть, оно также является следствием эстетического экстаза, который всегда толкает нас переступить границу морально дозволенного? В памяти экстатический эпизод может запечатлеться как сверхъестественный факт и не вызывать желания повторного переживания. И все же после войны нам трудно восстановить полностью убеждение в правоте прежних моральных установок.

Другой притягательной стороной войны является совместное переживание, которое мы называем чувством товарищества. Считается, что оно лежит в области морали и является подлинным преимуществом битвы, так как мирное время нам не может его предложить. Независимо от того, так это или не так, оно заслуживает исследования. Термин «товарищество» относится к большому числу взаимоотношений: от наиболее личных до безличных и общих. Я ограничусь рассмотрением только некоторых существенных особенностей военного товарищества, или так называемого солдатского братства. Почему оно появляется именно во время войны, что его усиливает, а что ослабляет и в чем его основная притягательность?

Чувство принадлежности некоему сообществу, которое, как часто считают, укрепляется во время сражения, пробуждается за счет внешней причины, а именно необходимости сражаться, но оно ни в коем случае не зависит от нее. Первоначальными причинами для возникновения солдатского братства могут быть защита своей страны, желание распространить истинную религию или некую политическую идеологию; ее источником может стать защита чести или желание возвратить Елену Троянскую. До тех пор пока существует причина, поставленные цели могут быть сами по себе относительно неважными. После военных неудач, усталости и ужасных испытаний боями первоначальные цели становятся смутными и часто боец движим только желанием не подвести своих товарищей.

Бесчисленное множество солдат умирают более или менее охотно не потому, что они защищают свою страну или честь, или религиозную веру, или какое-либо другое абстрактное благо, а потому, что они понимают, что, покинув свой пост и спасая себя, они подвергают своих товарищей большей опасности. Такая верность своим товарищам составляет основу морали воюющих солдат. Командир, способный сохранить и усилить ее среди своих подчиненных, знает, что все остальные психологические и физические факторы менее значительны. Чувство верности, и это понятно, является результатом, а не причиной товарищества. Товарищи верны друг другу спонтанно, и в причине нет необходимости. Люди могут стать преданными из чувства страха или каких-то рациональных убеждений, преданными даже тем, кого они могут не любить. Но преданность большой массы людей редко бывает надежной, если она не сцементирована неким чувством спонтанной взаимной расположенности друг к другу и чувством принадлежности к чему-то единому.

Хотя товарищество зависит от нахождения вместе во времени и в пространстве, оно не является стадным инстинктом животных. И я уверен, что здесь очень мало можно понять, сравнивая групповое поведение животных и людей. В минуты опасности, несомненно, хочется иметь поблизости кого-то из своих соратников или единомышленников. Поговорка «Несчастье любит компанию» имеет свое основание, особенно в ситуациях, где присутствуют защита и агрессия. Но равно справедливо и то, что люди могут жить в одной комнате, испытывать те же самые страдания и совершенно не чувствовать принадлежности друг другу. Они могут не обращать внимания и быть равнодушными друг к другу, даже если их благополучие явно зависит от взаимного сотрудничества.

Немецкие солдаты, попавшие в советские лагеря после Второй мировой войны, убедительно доказывали, как коммунистическая система преуспела в разрушении любого чувства товарищества среди заключенных, просто сделав рацион питания зависящим от результата индивидуального труда. При такой системе человек может не только съесть паек, но и насладиться излишками, не обращая внимания на умирающего от голода соседа. Эта печальная особенность человеческой природы хорошо известна, и она не требует дополнительного подтверждения. Физическая близость людей может создать только минимальные условия для возникновения товарищества. Она объясняет возникновение взаимного притяжения во время войны не больше, чем любовь людей к городам.

Что тогда является важным для товарищества, если физическое присутствие только минимальное условие для него? Первое, что немедленно приходит на ум, — людей объединяет необходимость организоваться для достижения совместной цели. Даже самая рыхлая несовершенная организация может побудить многих людей умерить свое самоутверждение и приспособиться к подчинению сверхличной воле. Каждый осознает, что существует большая разница между случайным собранием некоторого количества людей и организованной группой или сообществом. Сообщество имеет цель и план. В нем почти инстинктивно познается, что существует зависимость между единством его членов и силой всего сообщества.

Те, кто составляют неорганизованную массу, осознают, с какими трудностями они сталкиваются, когда противостояли меньшей, но организованной группе. Огромная толпа военнопленных, которую ведет небольшое количество вооруженных охранников, — зрелище странное и печальное. Не отсутствие оружия делает заключенных беспомощными перед охранниками, а отсутствие общей воли и неуверенность в том, что остальные заключенные будут действовать сообща против своих завоевателей.

Организации бывают разных видов. У военной организации свои особые и совершенно конкретные цели. Организация гражданского сообщества, например города, имеет свои цели, но они редко конкретные, и многие жители даже не подозревают об их существовании. Даже если бы гражданское сообщество имело более реальные цели и больше возможностей для их ре­ализации, эти гражданские цели не породили бы такую же сплоченность, какая существует в военных организациях.

На войне любому командующему очевидно, что цели, стоящие перед вооруженными силами, должны быть ясными и доведенными до каждого.

Естественно, основная цель — выиграть войну и вернуться домой. Но в каждом конкретном военном действии целью является либо противостоять атаке врага, либо, если вы атакующие, завоевать заданную высоту. Любая воюющая единица должна иметь ограниченную и определенную задачу, и чем более определенной и более ограниченной является задача, тем, как правило, легче солдаты забывают свое естественное чувство самосохранения. Офицеры боятся туманных и неопределенных приказов сверху. Если цель является физической, как, например, занять или защитить определенный участок земли, разрушить огневую точку, уничтожить какой-то участок обороны, то офицерам легче возбудить чувство товарищества среди солдат. Они понимают, что солдатское братство возникает прежде всего при осознании необходимости совместными усилиями преодолеть определенное препятствие. Воинская солидарность проявляется в том, что бойцы думают одинаково, полны решимости и на бессознательном уровне готовы подавить свои личные желания в интересах общей цели.

Организации для общей и конкретной цели в мирное время не иници­ируют ничего похожего на товарищество, возникающее во время войны. Очевидно, что крайне важным для его появления является наличие опасности. Люди организуются для цели, достижение которой включает реальную возможность смерти или ранения. Каким образом опасность разрушает барьер собственного «я» и дает человеку чувство принадлежности к сообществу? Ответ на этот вопрос является ключевым для понимания древнейшего и наиболее устойчивого стимула к сражению.

Общеизвестно, что опасность придает остроту ощущениям. Она учащает пульс, мы гораздо ярче осознаем, что мы живые, и уделяем больше внимания нашей физической сущности. Такого же рода возбуждение возникает при преследовании на охоте, при быстрой скачке на коне или гонках на автомобиле. Но возбуждение от скачек или охоты имеет малое отношение к созданию чувства товарищества. Похоже, оно имеет сексуальный источник, если мы понимаем секс в широком смысле, как его определял Фрейд. У нас обостряется восприятие во время случайной опасности, когда мы подчиняем себе окружающую среду. Это индивидуалистический, а не общий стимул.

Возбуждение и увлечение сражением другого сорта, так как в этом случае опасность не является случайной. Игрового элемента во время боя практически нет, какими бы многочисленными ни были предварительные учения. Наоборот, большинство солдат испытывают чувство необратимости происходящего. Как говорят солдаты, «This is for keeps», что можно приблизительно перевести как «Это навсегда». Глубочайшая серьезность ни в коем случае не означает отсутствия беззаботности, что проявляется в грубоватых шутках и солдатских дразнилках. Но люди осознают, что они движутся по улице с односторонним движением и то, что они сделают или не смогут сделать, будет иметь большие последствия. Вступающие в бой, в отличие от суетящихся по краям боевых действий, не сражаются поодиночке. Почти автоматически они воюют как некая группа, как единое целое. Учения могут помочь в первые моменты быстрее организоваться в группу. Но учения только помогают проявиться тому, что заложено внутри людей. Как знает каждый командир, час или два часа боя сплачивают людей больше, чем месяцы интенсивных тренировок.

Я верю, что многие ветераны, которые честны перед собой, согласятся, что даже при изменившихся условиях современной войны общие усилия в бою были наивысшими моментами в их жизни. Несмотря на ужас, усталость, грязь и ненависть, участие в совместной смертельной рулетке боя имело свои незабываемые стороны, которые они не хотели бы пропустить. Тому, кто сам не испытал подобное, трудно это понять, а тому, кто прошел через это, трудно объяснить возникающие чувства. Возможно, основным является чувство свободы. Именно этой свободой объясняется странная комбинация глубокой серьезности и одновременно беззаботности, присущих людям во время боя.

Многие из нас могут испытывать свободу как захватывающую реальность, как что-то одновременно серьезное и радостное, только когда мы действуем в унисон с другими людьми для достижения конкретной цели, торжество которой стоит нам чего-то абсолютного. В то время как индивидуальная свобода делать что хотим со своими жизнями и своими талантами кажется нам в большой степени легкомысленной или обременительной. Такая свобода делает нас пустыми и одинокими, забытыми и незначительными. Только немногие из нас знают, как наслаждаться индивидуальной свободой и сделать ее продуктивной. Но общая свобода может воспламенить почти каждого и пообещать слишком много. Кстати, этот простой факт относительно свободы прекрасно понимают противники демократии, что первоначально дает им большое преимущество.

В беззаботности, которую приносит с собой участие в общем деле, очень мало чувственного или просто приятного, так же как в серьезности нет никаких расчетов или рациональных соображений. Оба чувства происходят от осознания некой высшей силы. В такие моменты мы искренне радуемся, потому что освобождаемся от собственного бессилия, и пьянеем от энергии, которую приносит союз с нашими товарищами. Многие начинают смутно понимать, насколько изолированно их жизни протекали в кругу семьи и немногих друзей и сколь многое они пропустили. У них расширяются границы собственного «я», и, как никогда прежде, они чувствуют родственность душ с другими людьми. Их «я» незаметно трансформируется в «мы», «мое» превращается в «наше», и их собственная судьба становится неважной.

В своей высшей точке чувство товарищества является экстазом, сходным с описанным ранее эстетическим экстазом, хотя и вызывается другими силами. Большинство из нас искренне желают объединиться с другими человеческими существами, и в то же время обычно мы испытываем чувство неловкости и беспомощности при попытках это сделать. Для объединения в братство или единения с природой необходимо что-нибудь экстремальное — смертельная опасность или угроза разрушений. Что жаль, потому что наверняка можно было бы найти, если поискать, альтернативные пути единения с другими людьми, причем более созидательные и менее ужасные. До настоящего времени война является притягательной, потому что в каких-то ее запретных глубинах мы открываем некие тайны совместной радости. Братство или товарищество проявляется сильнее всего во время боя.

Секрет товарищества не исчерпывается, однако, чувством свободы и силы, которую обретают совместными усилиями. Существует еще нечто равно важное, а иногда и более важное. Источник чувства силы и свободы, получаемого людьми в такие моменты, не связан с единением людей. Я верю, что в эти моменты у них возникает уверенность в бессмертии, что делает самопожертвование сравнительно легким. Люди становятся подлинными товарищами по оружию, когда каждый из них готов отдать свою жизнь за жизнь других без размышлений о собственной потере. Кто может сомневаться, что в каждой войне, включая две последние мировые, были примеры жертвенного товарищества?

Людям, никогда не испытывавшим совместный экстаз, такое самопожертвование представляется невероятным и героическим.

В действительности оно ненамного труднее, чем подвиги в мирное время и в гражданской жизни, потому что для тех, кто разделяет жизнь с товарищами, смерть становится в какой-то мере нереальной. Бессмертие перестает быть отдаленным и потусторонним; оно присутствует в данный момент и становится очевидным фактом.

Настойчивые утверждения некоторых экзистенциалистов, что каждый человек должен встречать смерть в одиночестве, очень далеки от правды. Если бы это было так, сколько бы жизней удалось сохранить на полях сражений! Для людей, объединенных чувством товарищества, смерть может оказаться одним из величайших моментов их жизни. Она не похожа на смерть в обычной гражданской жизни. По-немецки нельзя сказать «солдаты умерли на поле боя». Они пали на поле боя. Термин является точным выражением самопожертвования, мотивированного чувством товарищества. Я могу пасть в бою, но не могу умереть в бою, потому что моя реальность движется дальше и живет в моих товарищах, за которых я отдал свою физическую жизнь.

Я хочу, чтобы меня поняли правильно. Тысячи солдат умирали во время боя несчастными, одинокими, ожесточенными и без всяких мыслей о самопожертвовании или других утешений. Я подозреваю, что процент таких солдат заметно увеличился в современных войнах. Но для тех, кто во время боя был увлечен самопожертвованием, смерть переставала быть ужасной, потому что ее реальность исчезала.

Должно быть, существует сходство между готовностью солдат к самопожертвованию и готовностью святых и мучеников умереть за веру. Вероятно, не случайно религии Запада не отказались от военной терминологии («Вперед, солдаты Христа!»), а наши военные используют идеи преданности и спасения (например, «боевое крещение»). Истинный верующий готов отдать свою жизнь за веру. Подлинный святой не считает свой жертвенный поступок потерей, потому что его сущность станет неразрушимой, объединившись с высшей реальностью. Но существует важное отличие. Реальность, ради которой религиозный мученик приносит себя в жертву, не является видимой и личностной, как у солдат. Религиозный мученик обычно умирает один, презираемый толпой. В этом смысле его судьба бесконечно тяжелее. Поэтому неудивительно, что очень мало людей способны радостно умереть смертью святых, в то время как тысячи готовы на самопожертвование во время войны. Тем не менее основные черты сходства остаются, а именно: смерть теряет не только свое жало, но и свою реальность, потому что то, что умирает, незначительно по сравнению с тем, что выживает и торжествует.

Об этом мистическом элементе упоминали практически все серьезные писатели, писавшие о войне. Уильям Джемс называл его таинством и однажды заметил: «Общество будет гнить без мистической оплаты кровью». Еще один автор, Г. Ф. Николаи, в своей книге «Биология войны» высказывал убеждение, что «бесконечная способность к самопожертвованию» является великой и опьяняющей особенностью войны. Именно эта особенность войны часто заставляет сомневаться сторонников мира, перестанут ли люди когда-нибудь воевать, а иногда даже у них возникает вопрос, стоит ли к этому стремиться.

Те, кто защищают необходимость войны и ее моральную ценность (таких людей в наше время немного), используют способность к самопожертвованию как решающий аргумент. Люди только в экстремальных условиях способны понять свою собственную природу и свои взаимоотношения, и поэтому сторонники войны утверждают, что не стоит заниматься поисками путей уничтожения войны, так как ее упразднение равносильно ликвидации смерти.

Со своей стороны, многие гуманисты и гуманитарии осуждают импульс самопожертвования и считают его основой морального зла. Он оскорбляет их рациональное представление о человеке. Наиболее решительные выражают свое отвращение к христианской вере, поскольку она зиждется на теме самопожертвования. Те, кто читал «Черный ягненок и серый сокол» Ребекки Уэст, не могут забыть, с какой горечью автор обсуждала понятие жертвы и отвергала святого Павла, святого Августина и Мартина Лютера за их обременение христианской веры «уродливой темой».

В югославской глубинке она стала свидетелем мрачной церемонии принесения в жертву черных ягнят (на священном камне). Местные крестьяне верили, что жертвоприношение избавит их от различных болезней. Размышления привели ее к следующим выводам:

«Я хорошо знала этот камень. Я всю жизнь жила под его тенью. Все наши западные рассуждения основаны на отвратительном предположении, что боль является надлежащей ценой за любое хорошее дело. Становится понятно, что смысл Распятия был спрятан от нас, хотя первоначально о нем написано ясно. На земле был рожден человек высочайшей нравственности, в нем не было жестокости, и он мог научить человечество счастливой жизни. А так как мы увлечены идеей жертвы, идеей пролития невинной крови, чтобы получить невинные преимущества, мы не нашли ничего лучшего, как только уничтожить его учение о спасении».

В ее словах есть правда: на Западе часто увлекаются идеей жертвы, особенно самопожертвования. Почему одних людей импульс самопожертвования отталкивает, а других снова и снова притягивает? Или почему притяжение и отталкивание имеют место в одном и том же человеке в разные моменты? Я подозреваю, что как моралистов нас разочаровывает тот факт, что импульс к пожертвованию не является результатом рационального размышления и не поддается рациональному контролю. Он овладевает нами независимо от нашей воли, и позднее его оправдывают некоей высшей, нечеловеческой властью. Так получается, что импульс самопожертвования чаще служит злу, чем добру.

Таинственная власть Наполеона, Гитлера, Сталина и им подобных вождей имеет уже в своей сути нечто позволяющее им рождать любовь к самопожертвованию, озадачивающую нас бесконечно. Мы не можем проклясть импульсы самопожертвования с полной убежденностью, так как создается впечатление, что и вожди и ведомые в большой степени бессильны перед ними.

И все же такая власть вождей ужасна вне всякой меры и с рациональной точки зрения заслуживает осуждения. Нарушаются границы свободной воли и морали, и человек вынужден искать религиозные и метафизические оправдания для самопожертвования, даже когда оно служит злу. Как и в случае эстетической притягательности войны, когда мы достигаем импульса возвышенного, так и в притягательности солдатского братства, когда мы достигаем импульса самопожертвования, мы сталкиваемся с противоречиями, глубоко укоренившимися в нашей культуре, а возможно, принадлежащими самой человеческой природе. В то время как наша моральная сущность говорит, что стремление к самопожертвованию отвратительно, наше религиозное и эстетическое сознание стремится к нему как к наивысшему благу. Это одна из загадок войны.

Вероятно, если мы по-настоящему мудры, мы не должны стремиться изменить эти качества нашей человеческой природы, несмотря на то что непомерно страдаем от них и можем стать их жертвой. Потому что готовность к самопожертвованию, как и стремление к возвышенному, делает возможными достижения духа в царстве поэзии, философии и истинной религии. Она позволяет лучшим из людей не терять интереса к человеку и надеяться на него. Самопожертвование преграждает путь разочарованию и цинизму. Мы можем осудить святого Павла и святого Августина за их мистическое убеждение, что без жертв невозможно очищение от греха. Но, делая это, мы должны соблюдать осторожность, потому что они были убеждены, что без высших моральных поступков человеческие существа не способны соблюдать даже обычные моральные правила. Хотя они не были расположены верить, что Богу не присущи моральные качества, они были уверены, что в Его вселенной существует нечто большее, чем подсчет добра и зла. Для них «я есть» предшествует логически и по времени утверждению «я должен». Большое число людей согласится с их убеждением, что религиозный порядок выше морального, хотя им и не ясно, как эти два порядка связаны друг с другом.

Разве мы не правы, прославляя самопожертвование бойца, когда он спасает своих товарищей, даже если, как это часто бывает, они участвуют в несправедливой войне? Я думаю, что это так. Когда человек занят разрушением, это воодушевление, этот своего рода мировой пафос, направленный на единение и бессмертие, опять и опять вступает в силу. У меня нет сомнения, что порывы к единению и бессмертию делают войны во много раз более кровавыми. И все же я не хотел бы остаться без уверенности, которую они привносят, что предназначение людей отличается от предназначения других живых существ. Хотя мы часто ниже животных, существуют моменты, когда мы возвышаемся над ними.

Если бы «похоть очей» и стремление к единению со своими товарищами были единственными привлекательными чертами войны, то со временем мы могли бы удовлетворить их иными способами. Но мои собственные наблюдения, а также изучение истории войн убедили меня, что существует третье притягательное свойство боя, гораздо более зловещее, чем первые два. Любой, кто наблюдал работу артиллерии на поле боя, или видел глаза ветеранов-убийц сразу после их работы, или изучал описания чувств бомбардиров, сокрушавших свои цели, не мог не прийти к выводу, что человек может получать удовольствие от разрушения. Обход поля боя вскоре после сражения убеждает в этом достаточно. Чувствительный человек наверняка будет подавлен присутствующим там духом зла, радикального зла, который внезапно делает реальными средневековые образы ада и тысяч дьяволов. Создается впечатление, что это зло превосходит чисто человеческий злой умысел и для его объяснения потребуются космологические и религиозные термины.

Людьми, жившими в зоне боев достаточно долго, иногда овладевает ярость, делающая их способными на все. В слепой страсти разрушения, совершенно не заботясь о последствиях, они атакуют врага до тех пор, пока не победят или не погибнут либо у них не иссякнут все силы. Как будто ими завладевает демон, и они более не контролируют себя. От древнего гомеровского описания разрушения Трои до рассказов о захвате Дьенбьенфу западная литература переполнена изображенями неистовых, сумасшедших разрушителей.

Вероятно, следующий отрывок из дневника Эрнста Юнгера времен Первой мировой войны может послужить здесь примером. Он краткий и очень точный. Юнгер рассказывает о начале последнего немецкого наступления на Западе:

«Великий момент настал. С передних траншей поднялась огненная завеса. Мы встали. Со смешанными чувствами, возбужденные и опьяненные жаждой крови, мы шли в ногу, тяжело, но неотвратимо по направлению к линии врага. Я шел впереди, за мной следовал Винке и провоевавший всего год Хааке.

Моя правая рука сжимала пистолет, а левая — бамбуковую трость.

Мною, как и остальными, овладела сумасшедшая ярость. Переполняющее желание убить придавало легкость нашему шагу и наполняло наши глаза горькими слезами. Чудовищное желание уничтожить все повисло над полем боя, оно туманило мозги и погружало сознание в красную пелену. Мы перекликались рваными фразами, всхлипывая и заикаясь. Со стороны могло показаться, что мы помешались от избытка счастья».

«Счастье», несомненно, неправильное слово для обозначения удовлетворения, испытываемого людьми, охваченными жаждой крушить и убивать себе подобных. Великое множество людей не испытывает удовольствие от убийства, а большинство тех, кто наслаждается им, в этом не признаются. С другой стороны, тысячи молодых людей, будучи на военной службе, открывают в себе черту, о которой ранее не подозревали, а именно: они испытывают сумасшедшее возбуждение от акта разрушения или уничтожения. На фронте, в обстановке беспорядка и отсутствия нормальной жизни, аппетит к уничтожению продолжает развиваться. Жажда разрушения заметно отличает войска ветеранов от войск новобранцев. Командиры часто называют ее «желанием сблизиться с противником». Эта невинно звучащая фраза маски­рует саму суть наслаждения, присущую большинству из нас. Когда солдаты переступают черту, отделяющую самозащиту от битвы ради битвы, что для них очень легко сделать, они испытывают нечто, пробуждающее в них какие-то глубинные струны их сущности. Солдат-убийца начинает служить другому божеству, он озабочен смертью, а не жизнью, разрушением, а не созиданием.

Многие современные писатели с беспокойством отмечали существование в человеке жажды разрушения. О духе насилия, овладевающем мужчинами и женщинами, прекрасно рассказал Эрнест Хемингуэй. В романе «По ком звонит колокол» его герой говорит:

 «Прекрати все эти сомнительные литературные домыслы о берберах и древних иберийцах и признайся, что и тебе знакома радость убийства, как знакома она каждому солдату-добровольцу, что бы он ни говорил об этом» (перевод H. Волжиной и Е. Калашниковой).

Старый полковник из недавно изданной книги Хемингуэя «Через реку и к тем деревьям» — тоже из ряда ярких портретов солдат-убийц, появившихся в последнее время в литературе. Полковник прекрасно знает о своей страсти к разрушению и пытается уравновесить ее другим импульсом — эросом, любовью к молодой и красивой графине. Эту книгу резко критиковали с эстетической точки зрения, и очень немногие, я полагаю, оценили мастерство Хемингуэя, ухватившего эти две фундаментальные силы, конфликтующие в душе полковника. Такой конфликт происходит в душах многих профессиональных солдат, и он может быть до некоторой степени разрешен только смертью.

Зигмунд Фрейд назвал подобные противоборствующие силы Эросом, первичным влечением к более близкому союзу с другими людьми, и Танатосом (смертью), влечением к разрушению всего живущего или объединенного.

Фрейд чувствовал, что эти два влечения находятся в вечном конфликте внутри человека, и поэтому пессимистично относился к возможности искоренения войны. Некоторой частью своей сущности люди любят смерть. Годы войны в человеческом обществе — это периоды господства данного импульса.

Вообще идея присутствия в жизни независимых деструктивных сил очень древняя. Еще древнегреческий философ Эмпедокл в своей умозрительной космологии положил в основу работы Вселенной два главных принципа — стремление объединиться и стремление разрушить. Он учил, что Вселенная все время меняется, в ней происходит непрерывная цепь рождений и распадов, потому что Любовь и Раздор всегда в работе, всегда в действии в живой и неживой природе. Любовь объединяет все формы жизни и на некоторое время побеждает, затем Раздор всех разъединяет и ломает все то, что прежде существовало вместе. Первоначальные компоненты не исчезают, а просто разбрасываются Раздором в разных формах. Эти компоненты в состоянии вновь организовать новые союзы, и бесконечный процесс композиции и разрушения продолжается. Эмпедокл полагал, что указанные силы равновеликие, вечные и смешаны в равных пропорциях во всех вещах. Он также считал, что между ними обязательно существует взаимодействие. Воззрение Эмпедокла является более глубоким и более плодотворным, чем большинство современных концепций.

Под воздействием идей Дарвина мы склонны объяснять удовольствие, которое испытывает человек при разрушении, древним импульсом, свойственным примитивной и животной натуре. Мы представляем себе, иногда с помощью фрейдизма, что все наши культурные институты — это своего рода маски, прикрывающие животные инстинкты, лежащие далеко от поверхности всего нашего поведения. Придерживаясь таких взглядов, мы склонны объяснять все явления человеческой деструктивности, от мальчишеского удовольствия, получаемого от звона разбитого стекла, до садистских оргий в концентрационных лагерях, проявлением животной натуры человека, обычно спрятанной под «культурным слоем». Когда человек разрушает — он животное, когда созидает — он человек.

Я убежден, что это опасная иллюзия. Когда человек разрушает, он существует на уровне, совершенно отличном от животного мира. Деструктивный импульс можно найти у культурных людей так же, если не чаще, чем у примитивных людей. Удовольствие от разрушения мне представляется чисто человеческой чертой или, более точно, неким образом дьявольской, которая никак не свойственна животным. В этом удовольствии всегда слышится крик Мефистофеля, что все созданное заслуживает разрушения. Иногда конкретных причин для разрушения, кроме самого желания разрушить, нет, точно так же как нет конкретно выраженных причин для созидания. Я рассказывал о таком бессмысленном поведении в одной из ночных записей моего дневника.

«Это было незабываемее зрелище. Они позорили нас как американцев, как коллег и младших офицеров, они позорили нас перед служащими нам людьми.

Наш президент лежал на смертном одре в Вашингтоне. Вокруг на полях сражений лежали раненые и умирающие мальчики из нашей дивизии. А эти барские полковники, надравшиеся до бесчувствия, бессмысленно рушили все вокруг пальбой из пистолетов. Их поведение было неким комментарием к войне, к бессмысленности борьбы за идеалы и к порочности военной жизни».

В действительности, как мне кажется, существует много сходства между творческим порывом и разрушительным импульсом, присущим большинству из нас. В обоих случаях они сопровождаются чувством немедленного освобождения, удовольствием от завершенности и мастерства. Кто-то может стать мастером, как в том, так и в другом, и, вероятно, существует много уровней завершенности.

Немногие из людей могут достигнуть совершенства в разрушении, и большинство из нас средних способностей в созидании.

Но артистичность в разрушении качественно отличается по своему воздействию на индивидуума, что уменьшает ее сходство с созиданием. Такая артистичность ослабляет одну за другой наши связи с остальными людьми, оставляя нас в конце концов в изоляции и одиночестве. Артистичность в разрушении направлена не на совершенствование и свершение, а на хаос и моральную анархию. Удовлетворение от разрушения может быть глубоким, и его легче достигнуть, чем радость от творчества, но его способность воспроизводиться и длиться очень ограниченна. Точно так же как созидание возвышает нас над животными, разрушение, из-за уничтожения коммуникаций, заставляет нас опуститься ниже животных. Творчество может объединить нас с природой и другими людьми, в то время как разрушение удаляет нас и от природы, и от людей. Поэтому в ретроспективе разрушение так отвратительно нам по своей глубинной сути.

Если мы спрашиваем, что общего между притягательностью разрушения и двумя другими притягательными чертами войны, которые я рассматривал ранее, то нетрудно видеть, что все они имеют экстатический характер. Но только в одном смысле. Люди переполняются желанием разрушать, которое захватывает их извне, и они довольно беспомощны, чтобы изменить или контролировать его. Тем не менее это экстаз без единения, потому что чувство товарищества среди убийц практически невозможно, как невозможно объединение убийц с природой, ибо им не дано эстетическое видение. В импульсе разрушения нет преодоления самого себя. Наоборот, я думаю, что страсть к разрушению носит индивидуальный характер, а не является функцией группы. Это не отрицает, конечно, того, что людей может охватить групповое сумасшествие и убивать вместе легче, чем это делать одному. Но удовлетворение от разрушения происходит не от потери себя и своего эго, а в точности наоборот — в большем осознании самого себя. Люди держатся вместе как партнеры по разрушению не из чувства принадлежности к чему-то единому, а из страха возмездия.

Самопожертвование ради товарищей не характерно для солдат, которые убивают из удовольствия. Война постепенно становится для них тем, что философ Гоббс считал изначальным состоянием человеческой жизни, а именно «войной всех против всех». То, что солдаты-убийцы редко достигают такой стадии, объясняется присутствием в них других импульсов, а также эпизодическим характером военных действий. Я практически не сомневаюсь, что удовольствие в разрушении развивается именно в этом направлении.

Это не единственное печальное следствие данного импульса, потому что оно по своей природе тоталитарное и исключительное. У большинства людей импульс разрушения, в отличие от других удовольствий, относительно быстро начинает подавлять все другие радости. Он имеет тенденцию развернуть людей исключительно на самих себя и сделать их невосприимчивыми к другим удовольствиям. Из-за того что они редко испытывают раскаяние, им недоступно очищение и они не могут развиваться. Полное отсутствие любви в этом перевернутом типе созидания делает удовольствие безрезультатным. Хотя возможны болезненная гордость от числа разрушений и репутация специалиста, тем не менее солдаты-убийцы обычно испытывают невыразимую скуку от одинаковости жизни. Широко известно, что вне военных действий такие люди беспокойны и неуравновешенны.

Как глубоко импульс разрушения коренится в человеческой природе? Правы ли Эмпедокл и Фрейд, утверждавшие, что разрушительный элемент так же силен и устойчив в человеке и природе, как и эротический? Или существует возможность направить наше удовольствие от разрушений не на войну, а в другое русло? Мы мало продвинулись в поисках ответов на эти вопросы. Мы не знаем, может ли мирное сообщество стать достаточно привлекательным и отвлечь людей от войны. В настоящее время мы пытаемся сделать войну настолько ужасной, чтобы отпугнуть людей от нее. Но вряд ли это будет плодотворнее в будущем, чем было в прошлом. Более продуктивными стали бы наши усилия по искоренению социальных, экономических и политических несправедливостей, которые являются непосредственными причинами враждебности. И даже тогда мы столкнемся с духовной пустотой и внутренним голодом, который толкает людей к войне. Наше общество еще не начинало бороться с проблемой отсутствия цели жизни, а ситуация войны так часто толкает нас на иллюзорный путь.

«Погода, как и все вокруг, была отвратительной, и мы начинали понимать, что война продлится всю зиму, этого было достаточно, чтобы снизить наше приподнятое настроение. Возможно, „приподнятое настроение“ не совсем правильный термин для нервного возбуждения и напряжения на этом фронте.

Столько раз мне казалось, что я сплю и вижу сон или что я на сцене, а иногда я смотрел на себя со стороны, как это бывает во сне, и спрашивал: „Это действительно я?“ „Грустные, смешные и странные“ — лучшая комбинация прилагательных для описания сумеречных дней нашего старого мира. Такие же прилагательные Платон использовал в своем великом мифе в конце „Государства“. Я бы сказал, во-первых, странные, затем печальные, потом смешные. Но последний эпитет не принадлежит смеху влюбленного, когда его возлюбленная порадует какой-нибудь причудой любви. Это смех падших ангелов, которые отказались от неба, но нашли, что ад труднопереносим».

 (Военный дневник. 2 октября 1944 года)

*** 

Перевод и вступительная заметка 
Наталии Афанасьевой

***

Источник - http://zvezdaspb.ru

]]>
Sat, 13 Sep 2014 22:08:55 +0400
На планете становится все теснее http://navoine.info/crowdy-ah.html http://navoine.info/crowdy-ah.html Африка Лучшее Переводы
Суббота, 22 Февраль 2014


Лайе Конд (Layé Conde) сразу же согласился сообщить мне свое имя. Он считал крайне маловероятным, что какой-нибудь полицейский прочитает этот репортаж, придет в ярость и объявит его в розыск с тем, чтобы вернуть в Гвинею. Да и вообще ему было все равно, что произойдет. Он говорил, что возвращение на родину его особенно и не беспокоит, поскольку жизнь в Испании стала достаточно тяжелой. «Вы действительно так считаете?» Лайе смотрит в потолок, как будто пытаясь переключить разговор на другую тему. Он говорил о своей подруге, с которой живет в Чамбери. «Если здесь дела идут неважно, то представляете, что творится в Гвинее!» - заявил он.

Ему 35лет, приехал в Мадрид чуть более шести лет тому назад. И не в какой-нибудь утлой лодчонке, а самолетом. «Как господин», - подчеркивает он, хотя до этого и пытался нелегально пробраться в Испанию через Мелилью и провел более двух лет в Мавритании и Марокко, чтобы скопить денег и вновь попытать счастья.

В своем родном городу Гекеду он оставил 11 братьев, а также отца, мать и мачеху - весьма многочисленную семью по меркам развитых, но не по меркам африканских стран в целом, и Гвинеи в частности, где из каждых 100 жителей 42 моложе 15 лет; доход на душу населения в 60 раз меньше, чем в Испании; продолжительность жизни (несносной) едва превышает 50 лет, а население не то чтобы растет, а размножается такими темпами, что через 30 лет может удвоиться.

Подобная тенденция прослеживается по всей Африке и в южной Сахаре, откуда народ устремляется в Европу. 

Такая же тенденция наблюдается и по всей планете. По сути дела, перспектива перенаселения планеты столь вероятна и тревожна, что заставляет задуматься о коллапсе. Самый первый вопрос, который возникает, можно сформулировать следующим образом: на Земле нам становится тесно? И прогнозы ООН на середину и конец нынешнего века это подтверждают после внесения в них поправок ввиду роста рождаемости. То есть вскоре места всем на Земле не будет хватать. Данные указывают на медленный, но неуклонный демографический взрыв с эпицентром в наиболее бедных зонах, взрывная волна от которого распространяется по всему миру.

Согласно докладу ООН, к 2100 году население десятка стран черной Африки увеличится в пять раз. Соответственно, увеличатся их потребности в воде, продовольствии и энергии. Население Нигерии, где рождаемость (шесть детей на женщину) вдвое с лишним превышает среднемировой показатель (2,5) и в четыре раза выше, чем в Испании (1,5), вырастет к концу века с нынешних 174 миллионов до 914 миллионов человек. Это означает, что ее население почти сравняется с населением Китая, которое, в свою очередь, сократится на 300 миллионов человек с нынешнего миллиарда 385 тысяч.

В настоящее время население Земли составляет 7,2 миллиарда человек. Согласно подсчетам специалистов ООН, в 2025 году нас будет 8,1 миллиарда; в середине века - 9,6 миллиарда, а к концу века – 10,9 миллиарда, то есть на 51% больше, чем сейчас. Проблема заключается не только в масштабах увеличения числа жителей и их состава, сколько в способности Земли и людей рационально использовать ресурсы при таком демографическом росте. Перспективы отнюдь не радужные.

Основной прирост населения, согласно прогнозам ООН, придется на слаборазвитые районы, прежде всего на Африку, южную Азию и Латинскую Америку. Почти всегда эта бедные страны, в которых очень высокий процент населения составляют дети, а рождаемость намного превышает соответствующие показатели развитых государств. Эти возрастные пирамиды ставят непростые задачи в области образования и трудоустройства на ближайшие годы, грозя еще большей нищетой.

Количество молодежи в слаборазвитых регионах прямо пропорционально числу людей преклонного возраста в промышленно развитых государствах, и это положение сохранится на ближайшие десятилетия. Доля трудоспособного населения увеличится в бедных странах и снизится в богатых, прежде всего, в Европе, где совокупное количество детей и взрослых старше 65 лет на каждые 100 человек может удвоиться в ближайшие 40 лет и к 2055 году достичь 75%.

В отличие от Африки, южной Азии, Латинской Америки и Ближнего Востока, эксперты ООН прогнозируют уменьшение численности населения в России, Бразилии, Японии и Германии. Теоретически, это можно было бы компенсировать миграционными потоками, что и происходит в периоды стабильного экономического развития? А что делать в кризисные годы, когда в самих принимающих странах высокий уровень безработицы?

Когда те, которые бегут от голода или войны, не находят выхода или наталкиваются на закрытую дверь, с ними происходит нечто среднее между ужасом и отчаянием. Октябрь 2013 года навсегда будет вписан в историю человеческого позора. В этом месяце 364 африканца, пытавшиеся добраться до острова Лампедуза, утонули, а еще 87 умерли в пустыне Нигера от жажды и голода. Во втором случае большинство погибших составляли дети(48) и женщины (32), скончавшиеся на руках друг у друга. 

Это апокалипсис, уходящий своими корнями в самое сердце Африки. На этой неделе множество молодых людей получили множественные ранения на теле, пытаясь преодолеть заграждения в Сеуте и Мелилье, чтобы попасть в Испанию. Иногда пресса уделяет этому больше внимания, иногда - меньше. Многие счастливчики, о которых не пишут газеты, ежедневно проникают в богатые страны морским, наземным или воздушным путем, чтобы в итоге продавать газеты около супермаркетов. Или трудиться фактически на положении рабов в одном из поместий Андалузии, или любой иной провинции Испании. Наглядным примером является все тот же Лайе Конд.

Его угораздило приехать в Испанию именно тогда, когда в Северном полушарии назревал кризис - в конце 2007 года. Его одиссея началась за два года до этого, когда он потерял работу в американской компании. «Мой друг, у которого жил двоюродный брат в Барселоне, предложил мне поехать с ним, и я согласился, - начинает Лайе свой рассказ. - Мы взяли такси, пересекли Сенегал и прибыли в Мавританию. Хотели перебраться в Марокко, однако нам сказали, что в Сахаре опасно и на нас могут напасть. Мой друг решил остаться в Мавритании, а я, поскольку скопил какие-то деньги, сел на самолет до Касабланки».

После двухнедельной подготовки он предпринял свою первую попытку прорваться в Испанию в составе группы из десяти человек, выходцев из Гвинеи, Камеруна и Мали. Последний участок пути он прошел пешком вместе с одним малийцем. «Мы вышли из Надора и шли семь часов. А потом дорогу нам преградила банда марокканцев, и все закончилось. Моего друга ранили ножом в ногу, а у меня отобрали последние 200 евро. А в одиночку я преодолеть стену на границе не мог. Меня взяла полиция, от которой я уже и не пытался скрыться, и отправила обратно в Надор», - продолжил он.

Лайе вернулся в Мавританию, где его бывшая американская компания дала возможность заработать. Он снова накопил денег, оформил на этот раз Шенгенскую визу, чтобы легально отправиться в Европу. По прошествии двух лет прилетел в Мадрид и попросил убежище, но получил отказ. После долгих скитаний, один скотопромышленник из Ла-Манчи предложил ему тяжелую работу, пообещав при этом при первой же возможности поставить его на учет в органах социального обеспечения, что позволило бы ему получить вид на жительство. «Он также пообещал мне, что я буду работать восемь часов в день, но в действительности я вставал в шесть утра, а заканчивал в десять вечера, выполняя всевозможные поручения. А бумаг так и не получил. Через два года я от него ушел».

Гвинеец мыкался по всему полуострову, берясь за любую работу: от строительства до сбора винограда, за который с каждым годом платили все меньше. И вот, наконец, наступил такой момент, когда он уже не мог найти никакой работы. Сейчас Лайе живет за счет своей латиноамериканской подруги. Не переставая искать какую-нибудь подработку, которая иногда все же появляется, он посещает два цикла занятий в бесплатной школе, деятельность которой обеспечивает неправительственная организация Карибу (Karibú): по информатике и уходу за престарелыми. В эту сферу деятельности иммигранты особенно стремятся устроиться.

Карибу, или друзья африканского народа, ежегодно оказывает помощь 3 тысячам семей в Мадриде. Эта НПО предоставляет им продовольствие, обучение и помогает с трудоустройством. Член католического Ордена Благодарения (OrdendelaMerced)Антонио Фрейхо (AntonioFreijo) и группа активистов, связанных с Африкой (половина из них верующие), основали эту НПО в 1990 году после конфликта, вызванного попыткой выселить нигерийцев, обосновавшихся в общежитии на площади Испании в Мадриде. Никто и представить себе тогда не мог, что в течение первого десятилетия следующего века эта страна будет ежегодно принимать от 400 до 700 тысяч иммигрантов.

Посетив штаб-квартиру Карибу в любое время дня или ночи, вы начинаете понимать, как выживают жители черной Африки, оказавшиеся в стране своей мечты и вдруг осознавшие, что их мечта оказалась иллюзией. Десятки отчаявшихся людей стоят в очереди, чтобы получить пакет риса или макарон, хлеба, а если повезет, то и немного растительного масла. Другие ждут консультации по вопросу получения документов и медицинского обслуживания. «Большинство из них продолжат свой путь дальше. Испания снова становится транзитной страной, как в прошлые времена», поясняет Антонио Фрейхо.

Священнослужитель прекрасно знает, что происходит по обе стороны пограничной стены в Сеуте и Мелилье. Перед тем, как основать Карибу, он провел 13 лет в различных странах Африки. Так что его мнение имеет исключительную ценность. Он не склонен к драматизации обстановки: «В Африке начинаются перемены, - уверен Фрейхо. - Лидеры там теперь другие. Все они получили образование в Европе, и это заметно. Эпоха диктатур подходит к своему концу. Все больше политиков и представителей интеллигенции осознают необходимость самим решать свою судьбу, а не только обвинять во всем белых».

Член Ордена Благодарения подчеркивает то, как преобразились африканские города. В качестве примера он приводит Кигали, «столицу страны (Руанды), не так давно пережившей нечто подобное третьей мировой войне, а сегодня процветающий город, хотя сделать там нужно еще немало». Он говорит о перспективах континента, его несметных природных богатствах, о также о том, что «проблема заключается не в повышенной рождаемости на африканском континенте, а в сокращении численности и старении жителей Европы», высказывая предположение, что «когда-нибудь мы, возможно, отправимся туда в поисках работы».

Приблизительно такую же картину рисуют и эксперты Международного валютного фонда (МВФ), постоянно говорящие о положительных макроэкономических сигналах африканского континента, экономический рост которого, по их подсчетам, в ближайшие десятилетия должен составить порядка 7% и, возможно, превзойдет рост китайской экономики. С 2010 по 2015 год семь стран с самыми высокими показателями экономического роста будут африканскими, считают в МВФ.

Фонд Билла Гейтса пошел еще дальше. В припадке оптимизма эта организация, возглавляемая основателем компании «Майкрософт», в своем последнем докладе написала, что к 2035 году на Земле «почти не останется бедных стран». «Некоторые, уточняют авторы доклада,  задержатся в развитии по причине войн, политических реалий (Северная Корея) и географических особенностей (некоторые африканские государства, не имеющие выхода к морю). Но во всех государствах Южной Америки, Азии и Центральной Америки (возможно, за исключением Гаити), а в также в большинстве прибрежных стран Африки будет весьма развитый средний класс».

Многие представители научных кругов и аналитики ставят под сомнение или даже отрицают прогнозы международных организаций относительно будущего человечества. Демографические оценки ООН немедленно подверглись резкой критике со стороны ряда специалистов. И если одни усмотрели в них лишь ошибки при прогнозировании, то другие даже обвинили экспертов Объединенных Наций в рецидиве мальтузианства.

Среди первых стоит упомянуть директора по глобальной стратегии DeutscheBank Санжива Саньяла (SanjeevSanyal), чье замечание вызвало широкий резонанс, несмотря на всю незатейливость его доводов: «Разумеется, через пару десятилетий население планеты увеличится ввиду изменений возрастной структуры и роста продолжительности жизни. Но и этот эффект замедленного действия постепенно сойдет на нет, если только мы не откроем эликсир бессмертия», иронично заметил он.

Аналитик DeutscheBank полагает, что к 2055 году мировое население достигнет своего максимума в 8,7 миллиарда человек (эксперты ООН называют цифру в 9,6 миллиардов), а потом начнет сокращаться и к 2100 году составит около 8 миллиардов (что значительно меньше 10,9 миллиардов, о которых говорится в докладе ООН). Саньял проигнорировал тот факт, что ООН внесла с большой осторожностью подошла к разработке документа, чтобы избежать необоснованных оценок, в частности, предположения, что в странах с высоким уровнем рождаемости она сильно сократится в ближайшие годы. Как бы то ни было, высокопоставленный чиновник немецкого банка согласен с тем, что до середины нынешнего века рост народонаселения будет создавать определенные проблемы.

По поводу тезиса экспертов ООН по поводу того, что Земля не может дать больше того, что у нее есть, научный сотрудник Университета Мэриленда (США) Эрл Эллис (ErleC.Ellis) написал в The New York Times: «Мысль о том, что люди должны жить в естественных пределах планеты отрицает всю нашу историю и, возможно, наше будущее. Мы сами создаем себе среду обитания, преобразовывая экосистемы, чтобы обеспечить самих себя. Вместимость Земли, прежде всего, определяется способностями наших общественных систем и технологий и только потом природными характеристиками».

Красивые слова. Организация Oxfam даже взяла их на вооружение в своей борьбе за продовольственную справедливость. Проанализировав удручающую панораму, которая простирается перед нами, ее специалисты пришли к выводу «другое будущее возможно и необходимо». Но, как указывает эта же НПО, проблема заключается в том, что в настоящее время наибольшее распространение в данной области получила спекуляция угодьями и взвинчивание цен на продовольствие.

С 2010 по 2013 год во всем мире, прежде всего в Африке и Азии, были совершены сделки купли-продажи по 33 миллионам гектарам земли. То есть ежедневно переходили в новые руки в среднем 7 тысяч гектаров (площадь острова  Манхэттен составляет 8.750 гектаров). Хорошо известно, что в основном земли приобретаются для последующей перепродажи.

Действительно, уровень бедности понизился и почти наверняка будет понижаться и далее в глобальном масштабе, как указывается в докладе Фонда Билла Гейтса.

А взаимная обеспокоенность стран и регионов исчезает. Но увеличение абсолютного числа нуждающихся и вопиющий рост неравенства в каждой из стран, независимо от того, богатые они или развивающиеся, сводит на нет все прочие достижения, выраженные в относительных величинах.

В качестве примера можно указать на то, что за последние 30 лет уровень нищеты в странах черной Африки, составлявший 50%, опустился на четыре пункта. Но при этом абсолютное количество людей, пребывающих в нищете, увеличилось с 205 до 390 миллионов. К этому необходимо добавить то, что три четверти от общего числа бедняков проживают именно в странах черной Африки и южной Азии. И именно там, а также в Латинской Америке рост отмечены самые высокие темпы роста населения.

Положение усугубляется еще и тем, что при сохранении темпов развития и роста рождаемости на нынешнем уровне потребность в продовольствии к 2050 году увеличится на 70%. Если в настоящее время из 7,2 миллиардов жителей Земли голодает один миллиард, а 2,5 миллиарда страдают от нищеты, то к середине нынешнего века 70% населения будет проживать в странах с низким уровнем доходов и дефицитом продовольствия.

Жить на Земле становится все теснее, причем одним гораздо в большей степени, чем другим.

- Фернандо Гарсия

Оригинал публикации: El planeta se desborda

Источник: http://inosmi.ru

]]>
Sat, 22 Feb 2014 11:18:55 +0400
"Предзнаменования": глава 2 из книги "Война навеки" http://navoine.info/forebodings-the-forever-war.html http://navoine.info/forebodings-the-forever-war.html Филкинз Декстер
Четверг, 04 Апрель 2013


Ахмад Шах Масуд сидел на траве и говорил о побеге. Его враги наступали, и так было всегда – большую часть его жизни. Его владения истощились; хотя это тоже едва ли было новостью. Его оборванная армия держалась за счет солдат-детей и старых советских вертолетов. Скоро сюда придет Талибан, который стоит чуть дальше на дороге.

Но здесь, в этом горном пристанище в Фаркхаре на далеком севере своей страны, в священный праздник Эйд, Масуд, казалось, забыл о своем нынешнем кризисе и позволил себе на мгновение предаться размышлениям. Сидя на белом пластиковом кресле на зеленой траве он вспоминал все это снова: семь советских вторжений в его родную долину Панджшир – семь раз ему едва удавалось бежать. Отступление из Кабула в 1996-м, когда его окружил Талибан и когда, несмотря на все это, Масуд ускользнул, и армия его осталась невредима. И наступление Талибана всего два года назад, в котором его чуть не уничтожили. Масуд ходил тогда на пятничные молитвы и говорил зажигательные речи, которые эхом разливались из репродукторов мечети и неслись дальше по долине.

– Я сказал, если кто-то из них сдастся Талибану, его имя будут хулить в мечетях все следующие поколения, – сказал он.

Когда Масуд наконец заговорил о своих нынешних затруднениях, он больше не был похож на лихого молодого воина, каким был раньше. Он, как и раньше, носил свою привычную плоскую, сбитую набекрень шерстяную шапку, которая делала его похожим на художника. Он по-прежнему непроизвольно переходил на французский, который выучил в кабульском лицее много лет назад. Обращаясь к текущему сражению, Масуд вместо этого походил на стареющего генерала, – кем он и был, – живущего за счет прошлого  и надеющегося, несмотря на боль в суставах, что ему удастся сплотить своих людей в один последний раз.

Он наклонился вперед и набросал на моей карте линии фронта.

– Здесь, здесь и здесь, – сказал он, небрежно водя ручкой. – Очень скоро Талибан пойдет в атаку.

Масуд говорил о новой тактике: рассыпать на дорогах гвозди и пробить шины их ужасных и стремительных Хайлюксов. На листе бумаги он нарисовал трехгранный гвоздь – такими гвоздями он собирался засыпать дороги. А затем откинулся на спинку своего кресла. Это казалось какой-то причудой; отчаянной задумкой – гвозди на дорогах. После этого Масуд заговорил о старой, проверенной тактике: заманить захватчиков в долины и отрезать им пути к отступлению. “Так мы сможем продержаться вечно”, – сказал он.

Он сделал последний глоток чаю и вышвырнул заварку через плечо.

– Если бы не было войны, – сказал он, – из меня вышел бы хороший архитектор.

Масуд знал о том, что его конец близок. Это было видно по его глазам, по ностальгии. Конечно, он не знал, какая именно его ждет кончина или когда она наступит. Например, он не мог предвидеть, что всего два года спустя в его лагерь, представившись журналистами, придут двое тунисцев, подосланных Аль-Каидой, и совсем рядом с тем белым креслом, в котором он сейчас сидел на зеленой лужайке, взорвут бомбу, спрятанную в камере, и это произойдет за два дня до терактов 11 сентября.

За последние два года война изменилась коренным образом, сказал Масуд, и его лицо стало серьезным. Талибан сражался по-прежнему, но теперь его поддерживали иностранцы: пакистанцы и арабы. Машина Талибана рухнула бы давным-давно без пакистанских советников, денег и добровольцев. А арабские бойцы были самые закаленные, самые фанатичные из всех. Многие из них – это наследие джихада против Советского Союза.

– Арабы находятся сразу по ту сторону фронта, – сказал Масуд. – Мы слышим, как они переговариваются ночью по радио. – На арабском и урду.

Я сидел на траве. Должно быть, вид у меня был скептический.

– Хочешь увидеть пакистанских пленных? – спросил он.

Мы поехали на старом русском джипе вдоль пересохшего русла реки, усыпанного валунами. Местность была безлесой и унылой. С наступлением ночи мы добрались до приземистого каменного строения, где нас приветствовал мужчина по имени Рахматулла, который держал в руках масляный фонарь. Место называется Лейдех, сказал он.

Рахматулла поднял вверх фонарь, и мы услышали шорох тел. И увидели мерцание множества глаз. Пленные сбились в кучу под серо-коричневыми одеялами. Со слов Рахматуллы, там было 106 пакистанцев и 55 афганцев, захваченных в разных сражениях в течение многих месяцев.

У меня появилось чувство, будто я заглядываю в одну из медресе в Пакистане, забитую молодыми людьми, которых призывают к бою. Только это был не Пакистан, я находился здесь – на крайнем севере Афганистана, в двадцати милях от границы с бывшим Советским Союзом. Они прошли долгий путь.

И я тоже прошел долгий путь. Когда я приехал на Индийский субконтинент пару лет назад, я не задумывался о воинствующем исламе. Столько всего другого казалось более неотложным и более интересным. Воинствующие исламисты были опасны, и они были заняты делом; в Карачи были убиты четверо американцев вскоре после того, как я приземлился. Но до того вечера в каменной тюрьме, я никогда не ощущал всю силу их веры, никогда не видел всей ее действенности – ее способности вдохновить людей уйти на сотни миль от своего дома только для того, чтобы сражаться.

Рахматулла выбрал пять пакистанцев и отвел их в комнату поменьше. Они сидели передо мной – вялые и равнодушные. Их лица выражали смирение. Я с трудом сумел их разговорить.

– Меня схватили, как только я сошел с самолета, – сказал самый старший из них, тридцатисемилетний Абдула Джалил – пакистанец из Белуджистана. Он до сих пор был сбит с толку своим странным путешествием.

– Я не сделал ни единого выстрела, – сказал он.

По его словам, воевать за Талибан его побудил мулла из мечети. Отправляйся сражаться за закон Божий, сказал мулла. И тогда Абдул Джалил – безграмотный рабочий – сел на автобус до провинциальной столицы Кветты, нашел там солдата Талибана и завербовался ради дела. Талибы снарядили его в Мазари-Шариф. Два года он просидел в тюрьме.

Еще там был семнадцатилетний Фаиз Ахмад, в очках с проволочной оправой, кепке для хаджа и без бороды. Он казался апатичным, как и все остальные, но когда я задал ему вопрос, оживился.

– В Коране написано, что мы должны убивать неверных, – сказал Ахмад. – Меня этому учил наставник.

Как оказалось, наставником Ахмада был его отец; он преподавал в медресе в Пунджабе, которое годами отправляло мальчиков в Афганистан. Один из братьев Ахмада – Захид – погиб в боях с Советским Союзом. Когда Ахмад сказал родителям, что хочет отомстить за смерть брата в новом джихаде, они благословили его и снарядили в путь. Ахмад сказал, что поучаствовал во многих сражениях до тех пор, пока несколько месяцев назад его не схватили под Кабулом. Очевидно, он был наиболее близок к совершенному образцу боевика в представлении Талибана.

– Джихад бесконечен, – сказал Ахмад. – Он будет длиться вечно до самого Судного дня.

После этого нам было больше не о чем говорить. Я встал, а джихадисты вернулись в свою камеру. Рахматулла вывел меня на улицу с фонарем в руках. Для надзирателя он казался приличным человеком и, кажется, не испытывал особой неприязни к тем, кого охранял. По его словам, это место инспектировал даже Международный комитет красного креста. “Все мы – дети Адама и Евы”, – сказал он.

***

Летом 2000 года Кабул полнился слухами об арабах. О том, как они переберут на себя власть Талибана. О том, как Усама бен Ладен поддерживает движение на плаву благодаря своим деньгам – мешкам с американскими долларами, которые его люди привозят в город каждый месяц. Другая история, которая ходила вокруг, была о том, что арабы содержат учебный лагерь для джихадистов недалеко от Джалалабада – места, где они отрабатывают свою черную магию убийств и захватов. Моя любимая история касалась волейбола: каждую пятницу группа арабов сходилась в поединке на игровой площадке за городом.

Однажды я зашел в одну из немногих кабульских элитных бакалейных лавок – небольшой магазинчик на углу Чикен-стрит, где продавались импортные сыры и мясо. Я бродил по одному из рядов, когда мой афганский переводчик – Фарид – схватил меня за руку, вытащил на улицу и заставил поскорее уйти подальше по улице.

– Внутри были арабы, – сказал Фарид. – Они бы убили тебя, если бы заметили. Местные арабы – это психи, сущие психи.

Я поверил Фариду, который убеждал меня – в стенах моего гостиничного номера, – что он ненавидит Талибан. Фарид был молодым терапевтом; ему каким-то образом удалось получить медицинский диплом на руинах Кабульского университета. Единственная работа, которую ему удалось найти – это стать переводчиком для Талибана. Я верил историям про учебные лагеря. И я верил историям о волейбольных поединках арабов и мешках Усамы, набитых наличкой. Но после нескольких дней, проведенных в Кабуле, я до сих пор так и не увидел ни одного араба.

Затем как-то раз мы с Фаридом стояли в очереди в кабульском международном аэропорту, ожидая посадки на коммерческий рейс до Кандагара. К лету 2000 года у авиакомпании “Ариана – Афганские авиалинии” осталось всего два самолета: дряхлый Боинг-727 и Ан-24 советского производства, которые вследствие международных санкций летали без обслуживания запчастями. Два других самолета разбились. Сам аэропорт – любимая цель для ракет Масуда – лежал в руинах.

Пока мы с Фаридом ждали своей очереди, чтобы получить посадочные талоны, мы случайно оказались рядом с группой из десятка женщин. Они были одеты в обязательные бурки с головы до пят, которые скрывали все их тело, кроме туфель, выглядывающих из-под полы. И что это была за обувь: стильные, дорогие туфли на высоких, низких каблуках и плоской подошве последних итальянских моделей. Возможно, Феррагамо. Женщины говорили по-арабски с саудовским акцентом.

– Я могла бы быть на шопинге в Париже, а вместо этого я – здесь, в этом отвратительном месте, – сказала одна женщина другой сквозь прорезь в бурке.

Другие женщины закивали в знак согласия.

– Да, мой муж должен быть закаленным воином, который сражается за ислам, – раздраженно сказала другая. – Он думает, это приближает его к Богу. Поэтому я – здесь.

– Мы здесь застряли, – сказала третья, – в этом треклятом месте.

Все бурки закивали.

***

Третий мир

Я добрался туда на пароме. Бросил машину на улице в Вихокене; даже не подумал ее парковать. Полицейские в тот день не пускали никого на паромы; они вывозили людей с Манхеттена, а путь в ту сторону был закрыт. Но мне удалось убедить женщину-полицейскую, и она пропустила меня на борт. Даже если бы я не знал, что случилось ужасное, я бы догадался об этом, глядя на лица людей. Мужчины и женщины были напряжены и молчаливы, и удивительно хорошо одеты, будто возвращались с какой-то официальной катастрофы. Никто не оглядывался назад, не смотрел через плечо; несмотря на то, что после полудня там можно было увидеть многое. Целое небо.

К моменту, когда я добрался на Манхеттен, первоначальный шок уже прошел. Женщина средних лет сидела на тротуаре в Мидтауне и всхлипывала. Рядом с ней лежала ее черная сумочка с золотой застежкой. Я заглянул во временный пункт первой помощи, организованный в помещении магазина севернее Канал-стрит, и увидел, что он опустел. Там оставались одни носилки, ряды носилок. Добровольцы пытались себя чем-то занять. Все кровати пустовали: только позже мне, наконец, пришло в голову, почему.

Пробираясь дальше и наблюдая, как вздымаются вверх языки пламени, моей первой мыслью было то, что я снова оказался в стране третьего мира. Мои соотечественники наверняка думали, что это – самое худшее из всего, что когда-либо происходило, конец цивилизации. В третьем мире такие вещи случались ежедневно: землетрясения, голод, чума. В Ориссе, на восточном побережье Индии, после циклона мертвые были сложены такими высокими кучами и лежали там так долго, что собаки устали их есть; они просто растянулись поблизости, дожидаясь, когда к ним вернется аппетит, лениво посматривая друг на друга. Тогда погибло пятнадцать тысяч человек. Семнадцать тысяч погибло в землетрясении в Турции. В Афганистане только в результате землетрясения погибло четыре тысячи. Очевидно, что в данном случае произошло злонамеренное, массовое убийство. Хотя и такое я тоже видел: сорок тысяч погибших в Кабуле. Я не думаю, что был единственным, кому это пришло в голову, единственным с помраченным взглядом на мир. Все эти уличные торговцы из всевозможных стран, которые работали рядом с Всемирным торговым центром, и продавали фалафель и шаурму. Когда они услышали гул самолетов и увидели, как рушатся башни, должно быть, они подумали то же, что и я: что они снова оказались дома.  

Я потратил несколько часов, чтобы добраться до места происшествия, обходя все полицейские контрольно-пропускные пункты. Мне пришлось спуститься к Ист-ривер, затем пройти по ФДР-драйв и сделать крюк вдоль южной оконечности острова рядом с Бэттери-Парк и продолжать двигаться с той стороны. Когда я добрался туда, было уже почти темно. Я помню, какая стояла тишина в последних кварталах на подходе. Все было покрыто тонким слоем белой пыли – в самом сердце Уолл-стрит, затихшем и пустынном. Казалось, будто все звуки улетучились сквозь дыру в земле немного дальше по улице.

По мере того как я подходил, в глаза мне бросилась серо-зеленая субстанция, которая расползалась по лужам и обломкам. Вытянутая, размотанная, незаметно застрявшая там и сям. Это были кишки. Они словно набросились на меня, представляясь во всей красе. Просто поразительно, как глаза это делают, моментально вычисляя человеческую плоть, различая ее среди самого тяжеловесного камуфляжа из обломков, грязи и стекла, как будто она мерцает зеленым светом в инфракрасном диапазоне. Я наблюдал похожий феномен позже, во время теракта в Тель-Авиве, когда вокруг неистово носились ортодоксальные добровольцы со своими лопаточками и мешками, отковыривая каждый кусочек плоти, каким бы он ни был крошечным, пытаясь спасти разные души. Здесь – на перекрестке южнее бывших башен-близнецов – я стоял и смотрел на серо-зеленую массу, думая о том, кому она принадлежала раньше и как она сюда попала; может, она принадлежала одному из пассажиров самолета или кому-то из тех, кто находился внутри зданий. Или даже – вопреки всей логике – одному из смертников. Прямо надо мной возвышалась стойка шасси, футов тридцать в высоту, вырванная и лежащая под углом на улице, похожая на поврежденное крыло какой-то огромной птицы. Шина до сих пор была накачана.

В ослепительном свете прожекторов и отблесках пожара было видно несколько десятков пожарных, стоящих на огромной куче обгоревших руин, высотой где-то с восьмиэтажный дом, состоящих из металла и обломков зданий и Бог знает чего еще. Пожарные вытягивали из кучи какие-то фрагменты и, стоя на коленях, заглядывали внутрь, одновременно разговаривая с немецкими овчарками. Я заговорил с одним из них, спустившимся вниз за кружкой воды. Это был ирландец с массивной квадратной челюстью, лет за пятьдесят. Он вовсе не выглядел уставшим. Кажется, он уже успокоился и неплохо организовал процесс; и не был таким издерганным, как, вероятно, несколько часов назад, когда его товарищи гибли сотнями. Возможно, он еще ничего не знал. Он сказал, что они обнаружили какую-то полость – воздушный карман в огромной куче руин. По его словам, они не могли туда забраться сами, поэтому отправляли туда собак, к которым прикрепляли камеры. На случай, если там еще кто-то выжил. “Мы видим там очень много спинного мозга”, – сказал он.

Я зашел в здание с табличкой “Ван Либерти Плаза”, прямо через дорогу. Внутри было светло от пожаров, которые полыхали на улице. Там стояли стойки с кашемировыми пальто и шерстяными свитерами – осенняя коллекция; я был в “Брукс Бразерс”. В темноте лестничной клетки я на ощупь поднялся на второй этаж и попал в офисное помещение, где, вероятно, находилась юридическая фирма. Это было похоже на сцену из фильма, когда вдруг оборвалась пленка. Багет с надкушенным краешком, плавленый сыр, застывший на конце белого пластикового ножа. Телефонная трубка, сброшенная с рычага. Опрокинутая чашка, на столе видны следы разлившегося кофе. Ручка рядом с обрывком бумаги, на котором не дописан телефонный номер. Я думаю, они выжили – люди, которые были здесь, – скорей всего, просто убегали в панике. Я подошел к окнам в эркере, которые, конечно, были выбиты, и ступил на карниз. Теперь я смотрел прямо вперед – в это непостижимое огнедышащее жерло. Так я простоял какое-то время, всматриваясь туда, гадая, не села ли батарейка моего мобильного телефона, и вдруг почувствовал, что я не один. На карнизе рядом со мной был еще один человек – фотограф. Он стоял тихо. У него были длинные светлые волосы. Он делал снимки – как ни в чем не бывало – поднимая и опуская камеру, будто снимал семью на пикнике. Некоторое время мы стояли вместе и смотрели на огонь.

В ту ночь я еще немного побродил по окрестностям, увертываясь от копов, передавая с мобильного кое-какие детали в ньюсрум, когда мне удавалось дозвониться. Я снова вернулся в “Ван Либерти Плаза”, зашел в “Брук Бразерс” и прошел в самый конец помещения, где были примерочные. Было три часа ночи. Я прилег в углу на ковровый пол и попытался заснуть, но не смог; было очень холодно. В то утро я выбежал из дому второпях и не взял с собой куртку. Я встал, поглядел на одну из стоек с одеждой и вытащил оттуда связанный косичкой серый свитер размера “XL”. Свитер болтался на мне как мешок из-под картошки – слишком просторный, – но я не собирался примерять другой.

Позже ночью я много раз просыпался, зачастую разбуженный полицией. Один раз я очнулся и увидел группу полицейских, которые примеряли кашемировые пальто и, оборачиваясь, рассматривали себя в зеркале. Они хохотали. “Как мило, – сказал один из них, глядя на свое отражение с широкой улыбкой на лице. – Ты только посмотри на это”. 

***

- Перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство войны"

]]>
Thu, 04 Apr 2013 17:53:48 +0400