Альманах "Искусство войны" Альманах Искусство войны творчество ветеранов локальных войн: стихи, проза, воспоминания. Военные новости, военное обозрение, репортажи из горячих точек, мнения экспертов. http://navoine.info Wed, 22 Nov 2017 07:07:34 +0400 ru-ru Евгений Лукин: иракские верлибры Брайана Тернера http://navoine.info/turner-iraq-lukin.html http://navoine.info/turner-iraq-lukin.html Тернер Брайан
Среда, 28 Октябрь 2015

Книгу Брайана Тернера я впервые взял в руки в 2005-м году. Десять лет назад. То ли это было где-то в аэропорту, то ли купил у уличного торговца, то ли подарил кто-то из американских военных. Тогда я практически ничего еще не знал о современной англоязычной военной поэзии. Книга произвела на меня огромное впечатление.

Что-то я потом сам переводил, что-то переводили для Альманаха "Искусство Войны" наши переводчики.

Десять лет мы пытались безрезультатно привлечь внимание как широкой общественности, так и любителей поэзии к данному современному жанру. В России интереса ни к военной литературе, ни к военной поэзии, увы, нет.

Но, может быть, что-то со временем изменится.

Сегодня вашему вниманию подборка стихотворений Тернера в переводе Евгения Лукина.

- Илья Плеханов

 

PS. Ссылки на другие переводы стихотворений и коротких заметок Брайана Тернера можно найти в самом конце данной страницы.

***

Евгений Лукин: иракские верлибры Брайана Тернера

Брайан Тернер родился в 1967 году в Калифорнии. Окончил университет Орегона. Семь лет служил в армии США. Побывал в горячих точках. В 1999-2000 годах проходил службу в 10 горной дивизии, дислоцировавшейся в Боснии и Герцеговине. В 2003-2004 годах был командиром боевой группы в составе 2 пехотной дивизии США в Ираке. В 2005 году дебютировал поэтическим сборником «Сюда, пуля», где отразились его впечатления, полученные в ходе боевых действий. Сборник имел ошеломляющий успех, и был отмечен многими литературными наградами. Сегодня Брайан Тернер – известный американский поэт, произведения которого входят в антологии лучшей современной поэзии США. Его стихи переведены на многие европейские и восточные языки мира.

 

Брайан ТЕРНЕР

 

Солдатский арабский

 

Это какая-то новая, удивительная война,

и многое узнаешь в этой войне –

все то, во что ты способен поверить.

Эрнест Хемингуэй

 

Слово для любви, хабиб, пишется справа

Налево, начинаясь там, где мы бы закончили,

И заканчиваясь там, откуда мы бы начали.

 

Там, где мы бы закончили войну,

Другой обозначил бы это как начало

Или отголосок истории, повторяемой вновь.

 

Произнеси смертельное слово, маут,

И ты услышишь скоропись ветра,

Гонимого под покров неизвестности.

 

Это язык, сотворенный из крови.

Он создан из песка и времени.

Чтобы на нем говорить, надо его заслужить.

 

 

Наблюдательный пост № 71

Балад, Ирак

 

Совы спят среди лоз дикого винограда,

Блестят эвкалиптовые рощи,

А с минарета – голос.

 

У каждой жизни – свой миг. Подсолнухи

Поднимают лики к утренней заре,

Когда коровы мычат на загаженном лугу.

 

Я увидел его в тени.

Я следил за ним сквозь кружок света –

Прицел моей винтовки. Его песнь

Дребезжала на крылышках москитов.

Мой ум прояснился начисто.

 

 

Там, где кончается телеметрия

 

Такова жизнь:

мы занимаемся любовью, и сухие простыни

потрескивают голубыми искрами. Вода

скользит струйка за струйкой

по окаменевшему лицу.

Мы делим длинную ночь

Вздохов. А когда мертвые

заговаривают с нами, мы просим их

подождать, быть терпеливыми,

поскольку ночь все еще наша

на плоских крышах Аль Маабади

в узоре трассирующих огней,

падающих вокруг нас.

 

Сюда, пуля

 

Если мое тело – это то, чего ты алчешь,

тогда вот тебе моя кость и хрящ, и плоть,

вот предмет твоих желаний – сломанная ключица,

открытые клапаны аорты, скачок

мысли через синаптическую щель.

Вот всплеск адреналина, который ты жаждешь,

этот неумолимый полет, этот безумный удар

в теплую кровь. И держу пари, ты не закончишь то,

что начала. Потому что здесь, пуля,

именно здесь я покончу со словом, что ты несешь,

свистя в воздухе, именно здесь я успею отпеть

холодный пищевод ствола, спустив

курок своего языка среди винтовых нарезов,

что внутри меня, каждый новый виток

закручен все глубже, потому что здесь, пуля,

именно здесь неминуемо кончается мир.

 

 

2000 фунтов

Площадь Ашур, Мосул

 

Это начинается со стиснутого кулака,

лоснящегося от пота. С пары глаз,

высматривающих конвой в зеркале заднего вида.

Радио, музыка, которую заглушил

адреналин, заменив ее сердцебиеньем,

большой палец, дрожащий над кнопкой.

 

* * *

 

Деньги на ветер – вот что думает Сефван,

когда закуривает сигарету и втягивает дым,

ожидая в своем такси на перекрестке.

Он вспоминает лето 1974-го, когда высоко

взметалось сено на вилах и плавно

низвергалось, как водопад волос Шатхи,

и хотя это было давно, он все еще любит ее,

помнит ее, замершую в зарослях тростника,

где буйвол охлаждался по плечи в воде,

помнит ее, счастливую от поднесенных кувшинок,

и сожалеет о том, что жизнь пошла наперекосяк,

что навсегда умчались годы, легкие, как сено,

звонкие, как удар металла на улице, как шрапнель,

летящая со скоростью звука, чтобы разверзнуть

для крови и шока его – человека, который под конец

думает о любви и крахе, и нет никого рядом,

чтобы утешить его напоследок.

 

* * *

 

Сержант национальной гвардии Лёдуи

говорит, но не слышит произнесенные слова –

и даже неплохо, что его барабанные перепонки

лопнули, ибо это придает миру некий покой,

хотя перекресток заполнен людьми, которые

носятся в панике (их ноги размываются в пятна),

как лошади на карусели, накручивая и

накручивая путь, вращаются колеса

опрокинутого вездехода Хамви,

люк пулеметчика, откуда его выбросило –

теперь для него таинственная темная дыра

в железе песочного цвета, и если бы мог,

он забрался бы туда обратно,

и хотя его ногти царапают асфальт,

у него нету сил пошевелиться:

шрапнель разорвала его грудную клетку,

и он истечет кровью через десять минут,

а пока он видит себя окруженным загадочной

красотой, сиянием света среди разрухи,

вот женская рука дотрагивается до его лица – нежно,

будто это рука жены, которая с удивлением обнаруживает

обручальное кольцо на его раздробленной руке –

яркое золото, утопающее в плоти

до самой кости.

 

* * *

 

Рашид проезжает мимо свадебного салона

на велосипеде, вместе с ним Сефа,

и перед тем, как воздух задрожит и расколется,

он мельком увидит в витрине салона

отражения тротуара, мужчин и женщин,

гуляющих и беседующих, или нет, мгновение ясности

перед тем, как каждое из отражений разлетится

вдребезги от взрывной волны,

как будто даже мысль об их существовании

разрушится, освободившись от формы,

взрывная волна опрокидывает манекены,

изображавшие мужа и жену

за мгновение до этого, – они не могли

ни прикоснуться друг к другу, ни поцеловаться,

а теперь лежат вместе среди осколков стекла,

заключив друг друга в полуобъятия,

называя это любовью, если это можно так назвать.

 

* * *

 

Лейтенант Джексон пристально смотрит

на свои исчезнувшие руки, и нет для него смысла,

вообще никакого смысла размахивать

этими нелепыми обрубками в воздухе,

где лишь мгновение назад он пускал пузыри

из окна Хамви – левая рука, держащая бутылку,

правая рука, макающая пластиковое кольцо в мыло, –

наполняя воздух вокруг себя плавающими шарами,

как выбросы кислорода от погрузившихся водолазов,

красивый праздник для детей,

полупрозрачные шары с радужными оболочками,

качающиеся на выхлопных газах и легком ветерке,

поднимающиеся куда-то к вершинам Загроса,

некие надежды, маленькие шары, которые,

быть может, изумляли кого-то на тротуаре

за семь минут до того, как лейтенант Джексон отключится

от потери крови и шока, и нет никого рядом, чтобы на обрубки

наложить жгуты, которые вернули бы его домой.

 

* * *

 

Неподалеку старуха, баюкавшая своего внука,

качая его на коленях, что-то нашептывая,

будто напевая колыбельную, – ее руки

залиты кровью, ее черное платье

пропитано кровью, ее ноги отказывают,

и она припадает с внуком к земле.

Если бы спросили ее сорок лет назад,

могла ли она представить себя старухой,

которая попрошайничает здесь, на обочине,

рядом с бомбой, взрывающейся на рынке

среди всех этих людей, она бы сказала:

чтоб ваше сердце разбилось вдребезги

при последнем поцелуе ребенка, которому дали

взглянуть на жизнь, которую он не сможет прожить?

Это невозможно, мы не должны так умирать.

 

* * *

 

А человек, который нажал кнопку взрывателя,

который, должно быть, воззвал к имени Пророка

или нет, – он бесследно рассеялся в самом эпицентре,

он повсюду, среди всех вещей,

его прикосновение – вдыхаемый воздух, порыв ветра

и волна, электрический удар шока,

он – стук учащенного сердцебиения

в припадке паники, взлет крови,

что устремляется к свету и цвету,

тот вопль, что выкрикивает мученик, преисполненный словом,

из которого сотворена его душа, Иншаллах.

 

* * *

 

Разорванная телефонная линия, нависая

над площадью Ашур, потрескивает, шурша

таинственное заклинание, которое слышат мертвые,

что растерянно бродят вокруг, узнавая

имена друг друга, стараясь как-то облегчить

скорбную долю, утешить тех,

кто не может вынести внезапной боли,

ласково говоря друг другу хабиб,

там, среди развалин, снова и снова

повторяя хабиб, чтобы никто не забыл.

 

 

Вскрытие

Кемп Вулверин, Кувейт

 

Сержант Гарса, специалист похоронной команды

из Миссури, включает музыку, чтобы послушать

в небе реет длинная черная туча, милая

пока она рассекает остроконечным скальпелем

от ключицы до брюшины, от мечевидного отростка

вниз по гладкой коже живота, привнося свет

в большую полость тела, в глубокую плоть,

где она обрезает связки, охватывающие сердце,

поднимает его в своих перчатках, взвешивая

и измеряя этот орган, она уже не может

не представлять, как часто оно билось, когда он впервые

поцеловал Шону Аллен, или как оно тяжелело

от виски и от того, что его удручало.

То, что Гарса держит в своих руках,

34 года жизни, прахом

будет предано земле и морю,

если нам повезет, кем-нибудь, как она,

тихо напевающим песенку:

в небе реет длинная черная туча,

погода портится, и вот-вот разверзнется ад,

моя малышка милая, сладкая.

 

* * *

 

Хабиб (араб.) – милый, любимый.

Маут (араб.) – смерть.

Иншаллах (араб.) – с Божьей помощью.

  

Перевел с английского Евгений ЛУКИН (Санкт-Петербург).

  

**************************************************

 

A Soldier's Arabic

This is a strange new kind of war

where you learn just as much

as you are able to believe.

Ernest Hemingway

 

The word for love, habib, is written from right

to left, starting where we would end it

and ending where we might begin.

 

Where we would end a war

another might take as a beginning,

or as an echo of history, recited again.

 

Speak the word for death, maut,

and you will hear the cursives of the wind

driven into the veil of the unknown.

 

This is a language made of blood.

It is made of sand, and time.

To be spoken, it must be earned.

 

 

Observation Post № 71

Balad, Iraq

 

Owls rest in the vines of wild grapes.

Eucalyptus trees shimmer.

And from the minaret, a voice.

 

Each life has its moment. The sunflowers

lift their faces toward dawn

as milk cows bellow in a field of trash.

 

I have seen him in the shadows.

I have watched him in the circle of light

my rifle brings to me. His song

hums in the wings of sand flies.

My mind has become very clear.

 

 

Where the Telemetries End

 

Such is life:

we make love and the dry sheets

crackle in blue sparks. Water

slides vein by vein

over the face of stone.

We share a long night

of breathing. And when the dead

speak to us, we must ask them

to wait, to be patient,

for the night is still ours

on the rooftops of Al Ma’badi,

with a tracery of lights

falling all around us.

 

 

Here, Bullet

 

If a body is what you want,

then here is bone and gristle and flesh.

Here is the clavicle-snapped wish,

the aorta’s opened valves, the leap

thought makes at the synaptic gap.

Here is the adrenaline rush you crave,

that inexorable flight, that insane puncture

into heat and blood. And I dare you to finish

what you’ve started. Because here, Bullet,

here is where I complete the word you bring

hissing through the air, here is where I moan

the barrel’s cold esophagus, triggering

my tongue’s explosives for the rifling I have

inside of me, each twist of the round

spun deeper, because here, Bullet,

here is where the world ends, every time.

 

 

2000 lbs.

Ashur Square, Mosul

 

It begins simply with a fist, white-knuckled

and tight, glossy with sweat. With two eyes

in a rearview mirror watching for a convoy.

The radio a soundtrack that adrenaline has

pushed into silence, replacing it with a heartbeat,

his thumb trembling over the button.

 

* * *

 

A flight of gold, that’s what Sefwan thinks

as he lights a Miami, draws in the smoke

and waits in his taxi at the traffic circle.

He thinks of summer 1974, lifting

pitchforks of grain high in the air,

the slow drift of it like the fall of Shatha’s hair,

and although it was decades ago, he still loves her,

remembers her standing at the canebrake

where the buffalo cooled shoulder-deep in the water,

pleased with the orange cups of flowers he brought her,

and he regrets how so much can go wrong in a life,

how easily the years slip by, light as grain, bright

as the street’s concussion of metal, shrapnel

traveling at the speed of sound to open him up

in blood and shock, a man whose last thoughts

are of love and wreckage, with no one there

to whisper him gone.

 

* * *

 

Sgt. Ledouix of the National Guard

speaks but cannot hear the words coming out,

and it’s just as well his eardrums ruptured

because it lends the world a certain calm,

though the traffic circle is filled with people

running in panic, their legs a blur

like horses in a carousel, turning

and turning the way the tires spin

on the Humvee flipped to its side,

the gunner’s hatch he was thrown from

a mystery to him now, a dark hole

in metal the color of sand, and if he could,

he would crawl back inside of it,

and though his fingertips scratch at the asphalt

he hasn’t the strength to move:

shrapnel has torn into his ribcage

and he will bleed to death in ten minutes,

but he finds himself surrounded by a strange

beauty, the shine of light on the broken,

a woman’s hand touching his face, tenderly

the way his wife might, amazed to find

a wedding ring on his crushed hand,

the bright gold sinking in flesh

going to bone.

 

* * *

 

    Rasheed passes the bridal shop

on a bicycle, with Sefa beside him,

and just before the air ruckles and breaks

he glimpses the sidewalk reflections

in the storefront glass, men and women

walking and talking, or not, an instant

of clarity, just before each of them shatters

under the detonation’s wave,

as if even the idea of them were being

destroyed, stripped of form,

the blast tearing into the manikins

who stood as though husband and wife

a moment before, who cannot touch

one another, who cannot kiss,

who now lie together in glass and debris,

holding one another in their half-armed embrace,

calling this love, if this is all there will ever be.

 

* * *

 

    The civil affairs officer, Lt. Jackson, stares

at his missing hands, which make

no sense to him, no sense at all, to wave

these absurd stumps held in the air

where just a moment before he’d blown bubbles

out the Humvee window, his left hand holding the bottle,

his right hand dipping the plastic ring in soap,

filling the air behind them with floating spheres

like the oxygen trails of deep ocean divers,

something for the children, something beautiful,

translucent globes with their iridescent skins

drifting on vehicle exhaust and the breeze

that might lift one day over the Zagros mountains,

that kind of hope, small globes which may have

astonished someone on the sidewalk

seven minutes before Lt. Jackson blacks out

from blood loss and shock, with no one there to bandage

the wounds that would carry him home.

 

* * *

 

Nearby, an old woman cradles her grandson,

whispering, rocking him on her knees

as though singing him to sleep, her hands

wet with their blood, her black dress

soaked in it as her legs give out

and she buckles with him to the ground.

If you’d asked her forty years earlier

if she could see herself an old woman

begging by the roadside for money, here,

with a bomb exploding at the market

among all these people, she’d have said

To have your heart broken one last time

before dying, to kiss a child given sight

of a life he could never live? It’s impossible,

this isn’t the way we die.

 

* * * 

 

And the man who triggered the button,

who may have invoked the Prophet’s name,

or not—he is obliterated at the epicenter,

he is everywhere, he is of all things,

his touch is the air taken in, the blast

and wave, the electricity of shock,

his is the sound the heart makes quick

in the panic’s rush, the surge of blood

searching for light and color, that sound

the martyr cries filled with the word

his soul is made of, Inshallah.

 

* * *

 

Still hanging in the air over Ashur Square,

the telephone line snapped in two, crackling

a strange incantation the dead hear

as they wander confused amongst one another,

learning each other’s names, trying to comfort

the living in their grief, to console

those who cannot accept such random pain,

speaking habib softly, one to another there

in the rubble and debris, habib

over and over, that it might not be forgotten.

 

Autopsy

Camp Wolverine, Kuwait

 

Staff Sergeant Garza, the mortuary affairs specialist

from Missouri, switches on the music to hear

there's a long black cloud hanging in the sky, honey,

as she slices out a Y-incision with a scalpel

from collarbone to breastplate, from the xiphoid process

down the smooth skin of the belly, bringing light

into the great cavern of the body, in the deep flesh

where she cuts the cords which bind the heart,

lifting it in her gloved palms, weighing

and measuring the organ, she can’t help

but imagine how fast it beat when he first kissed

Shawna Allen, or how it became heavy

with whiskey and what humbled him.

What Garza holds in her hands,

thirty-four years of a life, will be given

in ash to the earth and sea

if we’re lucky, by someone like her,

singing low at the chorus

there's a long black cloud hanging in the sky,

weather’s gonna break and hell’s gonna fly,

baby, sweet thing, darling.

]]>
Wed, 28 Oct 2015 22:16:10 +0400
Гой ты еси, русская речь http://navoine.info/rusla-isis.html http://navoine.info/rusla-isis.html Колчин Денис
Среда, 04 Март 2015

Гой ты еси, русская речь под чёрным флагом ИГИЛ.
Что там в паспорте? Краснодар? Тольятти? Нижний Тагил?
На "Тойоте хаоса" песчаные междуречья
проверяешь. Наносишь, получаешь увечья.

Гой ты еси, русская речь. Сопровождая джихад,
обретаешь международный статус, новый формат,
при котором Лермонтов, Толстой, Солженицын, Бродский
не котируются. Котируются наброски

огоньком, тротилом, железом. Как завещал халиф,
превращённый в пепел ударом БПЛА "Кардифф".
Здесь, под чёрным флажком, что есть память о человеке?
Пепел очередной сожжённой библиотеки.

]]>
Wed, 04 Mar 2015 01:25:26 +0400
2000 lbs. http://navoine.info/2000-lbs.html http://navoine.info/2000-lbs.html Тернер Брайан
Воскресенье, 07 Декабрь 2014

Ashur Square, Mosul

It begins simply with a fist, white-knuckled
and tight, glossy with sweat. With two eyes
in a rearview mirror watching for a convoy.
The radio a soundtrack that adrenaline has
pushed into silence, replacing it with a heartbeat,
his thumb trembling over the button.
 
~
 
A flight of gold, that’s what Sefwan thinks
as he lights a Miami, draws in the smoke
and waits in his taxi at the traffic circle.
He thinks of summer 1974, lifting
pitchforks of grain high in the air,
the slow drift of it like the fall of Shatha’s hair,
and although it was decades ago, he still loves her,
remembers her standing at the canebrake
where the buffalo cooled shoulder-deep in the water,
pleased with the orange cups of flowers he brought her,
and he regrets how so much can go wrong in a life,
how easily the years slip by, light as grain, bright
as the street’s concussion of metal, shrapnel
traveling at the speed of sound to open him up
in blood and shock, a man whose last thoughts
are of love and wreckage, with no one there
to whisper him gone.
 
   ~
 
Sgt. Ledouix of the National Guard
speaks but cannot hear the words coming out,
and it’s just as well his eardrums ruptured
because it lends the world a certain calm,
though the traffic circle is filled with people
running in panic, their legs a blur
like horses in a carousel, turning
and turning the way the tires spin
on the Humvee flipped to its side,
the gunner’s hatch he was thrown from
a mystery to him now, a dark hole
in metal the color of sand, and if he could,
he would crawl back inside of it,
and though his fingertips scratch at the asphalt
he hasn’t the strength to move:
shrapnel has torn into his ribcage
and he will bleed to death in ten minutes,
but he finds himself surrounded by a strange
beauty, the shine of light on the broken,
a woman’s hand touching his face, tenderly
the way his wife might, amazed to find
a wedding ring on his crushed hand,
the bright gold sinking in flesh
going to bone.
 
   ~
 
Rasheed passes the bridal shop
on a bicycle, with Sefa beside him,
and just before the air ruckles and breaks
he glimpses the sidewalk reflections
in the storefront glass, men and women
walking and talking, or not, an instant
of clarity, just before each of them shatters
under the detonation’s wave,
as if even the idea of them were being
destroyed, stripped of form,
the blast tearing into the manikins
who stood as though husband and wife
a moment before, who cannot touch
one another, who cannot kiss,
who now lie together in glass and debris,
holding one another in their half-armed embrace,
calling this love, if this is all there will ever be.
 
  ~
 
The civil affairs officer, Lt. Jackson, stares
at his missing hands, which make
no sense to him, no sense at all, to wave
these absurd stumps held in the air
where just a moment before he’d blown bubbles
out the Humvee window, his left hand holding the bottle,
his right hand dipping the plastic ring in soap,
filling the air behind them with floating spheres
like the oxygen trails of deep ocean divers,
something for the children, something beautiful,
translucent globes with their iridescent skins
drifting on vehicle exhaust and the breeze
that might lift one day over the Zagros mountains,
that kind of hope, small globes which may have
astonished someone on the sidewalk
seven minutes before Lt. Jackson blacks out
from blood loss and shock, with no one there to bandage
the wounds that would carry him home.
 
 ~
 
Nearby, an old woman cradles her grandson,
whispering, rocking him on her knees
as though singing him to sleep, her hands
wet with their blood, her black dress
soaked in it as her legs give out
and she buckles with him to the ground.
If you’d asked her forty years earlier
if she could see herself an old woman
begging by the roadside for money, here,
with a bomb exploding at the market
among all these people, she’d have said
To have your heart broken one last time
before dying, to kiss a child given sight
of a life he could never live? It’s impossible,
this isn’t the way we die.
 
 ~
 
And the man who triggered the button,
who may have invoked the Prophet’s name,
or not—he is obliterated at the epicenter,
he is everywhere, he is of all things,
his touch is the air taken in, the blast
and wave, the electricity of shock,
his is the sound the heart makes quick
in the panic’s rush, the surge of blood
searching for light and color, that sound
the martyr cries filled with the word
his soul is made of, Inshallah.
 
        ~
 
Still hanging in the air over Ashur Square,
the telephone line snapped in two, crackling
a strange incantation the dead hear
as they wander confused amongst one another,
learning each other’s names, trying to comfort
the living in their grief, to console
those who cannot accept such random pain,
speaking habib softly, one to another there
in the rubble and debris, habib
over and over, that it might not be forgotten.

Brian Turner, “2000 lbs.”

from Here, Bullet. 

Copyright © 2005 by Brian Turner. 

]]>
Sun, 07 Dec 2014 17:01:51 +0400
Кэролин Форше. Полковник http://navoine.info/forche-colonel.html http://navoine.info/forche-colonel.html Поэзия Переводы
Воскресенье, 16 Ноябрь 2014

Кэролин Форше (1950 - ) - знаменитая американская поэтесса, естественно, мало кому известная (никому неизвестная) в России. Антивоенная, социальная, политическая, религиозная тематика звучит в её творчестве. Она пишет об оккупации, пытках, эмиграции, арестах, ссылках, правах человека, геноциде. Стихотворение "Полковник" разом прославило её в англоязычном мире. О стихотворении в США написаны километры эссе, литературной критики, отзывов, разборов и т.п. В 2010 году по мотивам стихотворения снят короткометражный фильм.

Всё, что вы слышали, оказалось правдой. Я была в его доме. Жена его
Принесла на подносе кофе и сахар. Дочь его подпиливала ногти. Сын его 
Уехал в ночь развлекаться. На диване лежали газеты, домашние псы и пистолет.
Голая луна качалась на черной струне над его домом. По телику 
Показывали сериал про полицейских. На английском языке.
Битые бутылки были понатыканы в стенах вокруг его дома,
Чтобы вырвать коленную чашечку или разрезать ладонь человека в лоскутья.
На окнах — решетки, как в магазинах по продаже спиртного. У нас на ужин
Было каре ягненка, хорошее вино, золотой колокольчик стоял на столе,
Чтобы вызвать служанку. Она принесла зеленые манго, соль, и какой-то
Сорт хлеба. Меня спросили, нравится ли мне в стране. Потом по ТВ показали
Короткую рекламу на испанском. Жена его убрала со стола. 
Немного поболтали, как стало трудно править страной в наши дни. Попугай
На террасе произнес «Привет!». Полковник приказал ему заткнуться и вдруг встал 
Из-за стола. Мой друг глазами мне показал, чтобы я не произнесла
Ни слова. Полковник вернулся с пакетом, бумажным пакетом для фруктов и овощей.
Он высыпал на стол груду человеческих ушей. Они были
Как сушеные половинки персиков. По-другому не скажешь. Он взял одно
Из этой груды, потряс у наших лиц и кинул в стакан 
С водой. Оно ожило там. «Я устал прикидываться» - сказал он. «Что касается
Прав человека, то можете передать своим людям, что они могут пойти и выебать
Сами себя». Он смахнул рукой груду ушей со стола и поднял последний
Бокал свой вина. «Сойдет для твоих стихов?» - спросил он. Пара
Ушей услышала хрипотцу его слов. Пара
Ушей прильнула к земле.

- май 1978 года
- написано после поездки Кэролин в Сальвадор
- полковник по прошествии лет был убит

перевод Ильи Плеханова, 15/09/2013

***

 

 

The Colonel

BY CAROLYN FORCHÉ

WHAT YOU HAVE HEARD is true. I was in his house. His wife carried 
a tray of coffee and sugar. His daughter filed her nails, his son went   
out for the night. There were daily papers, pet dogs, a pistol on the 
cushion beside him. The moon swung bare on its black cord over 
the house. On the television was a cop show. It was in English. 
Broken bottles were embedded in the walls around the house to 
scoop the kneecaps from a man’s legs or cut his hands to lace. On 
the windows there were gratings like those in liquor stores. We had 
dinner, rack of lamb, good wine, a gold bell was on the table for 
calling the maid. The maid brought green mangoes, salt, a type of 
bread. I was asked how I enjoyed the country. There was a brief 
commercial in Spanish. His wife took everything away. There was 
some talk then of how difficult it had become to govern. The parrot 
said hello on the terrace. The colonel told it to shut up, and pushed 
himself from the table. My friend said to me with his eyes: say 
nothing. The colonel returned with a sack used to bring groceries 
home. He spilled many human ears on the table. They were like 
dried peach halves. There is no other way to say this. He took one 
of them in his hands, shook it in our faces, dropped it into a water 
glass. It came alive there. I am tired of fooling around he said. As 
for the rights of anyone, tell your people they can go fuck them- 
selves. He swept the ears to the floor with his arm and held the last 
of his wine in the air. Something for your poetry, no? he said. Some 
of the ears on the floor caught this scrap of his voice. Some of the 
ears on the floor were pressed to the ground. 

 

]]>
Sun, 16 Nov 2014 02:54:12 +0400
Вышла новая книга самого известного современного военного поэта США http://navoine.info/turner-memoir.html http://navoine.info/turner-memoir.html Тернер Брайан
Четверг, 06 Ноябрь 2014

War is in Brian Turner's blood. His father served during the Cold War, his uncle fought in Vietnam, his grandfather fought in World War II and his great-grandfather in World War I. And the family's warrior tendencies went beyond deployments: Turner's dad built a martial arts studio in the garage, and the family mixed napalm and blew things up for fun.

Turner himself, whose Army deployments included tours in Bosnia-Herzegovina and in Iraq, is a poet as well as a soldier. His work includes the award-winning piece "The Hurt Locker," inspired by his service in Iraq.

In his memoir, My Life as a Foreign Country, the poet turns to prose, using fragmented, lyrical language to explore his inheritance of war and what it means to be a soldier today.

Turner tells NPR's Arun Rath that his squad leader once said, " 'Men, we're in the job of hunting for people's souls.' "

The poet adds, "Of course, the contract that goes with that is that others will hunt for our own."

Inspired by that reciprocal relationship, Turner offers readers a window into not only his family's experience of war, but also the imagined perspectives of bystanders and enemies: bomb-makers in Iraq, families caught in the crossfire, the kamikaze pilots who fought his grandfather.

One perspective that is missing, Turner says, is that of the women in his family. "They're connected to this conversation just as deeply, but this particular book, I really try to follow one vein ... masculinity in war, the development of myself as a man," he tells Rath. "But I think there's probably another book in the future that will look to the other side of the house, and learn a great deal."

***

Interview Highlights

 

On his decision to enlist in the Army

For years people have asked me ... and I would give them a shorthand, which is that I come from a long military tradition. But I realized that there are layers and levels within that answer that I ... didn't really have access to. That was the prompt for writing this book. ...

It's something that I'm still grappling with and I'm not quite yet able to answer. And the book itself led me into other questions that were unexpected.

On the decision to write from multiple perspectives, including that of the enemy

In the very moment when bullets are in the air ... it's more primal and much more dependent on fear. ... But outside of those moments, the vast majority of the experience that I had — when I was in Iraq, for example, I would often wonder about the people who had shot at us the day before, the people whose houses we were about to raid that night. One of them could take my life. Or there's a chance I could take theirs. And I wanted to understand them.

On his motivation to write a war memoir

I could have written this all completely for myself, which I did, on its own. But sharing it with others, what's the point in doing that? Part of me hopes that through some of these moments, they might be completed in the reader ... the war might come home. And I know that's very difficult — I don't want to inflict pain or indict the citizens around me. But this is a part of our time, and I want to be in a dialogue with people about it.

On his advice to a grandson who may want to carry on the family tradition of military service

There'd be two things. The first and most fundamental would be, do you want to live a life in which you have taken part in taking someone's soul? Taking the last breath of their life and placing the dirt over their grave? Can you walk into the rest of the days of your life with that weight?

The other thing I would say is, encourage them to go to a foreign country and live in a foreign country for a year ... to be able to look back from another part of the globe and see America with a certain remove. And maybe see its place in the world. I think they'd be much richer in their lives for that experience, for one. And then the second part of that is, if they still want to join the military, then I know they're fully committed to this idea and that they'll be better soldiers for it.

***

A Poet Parses The Legacy Of War In 'My Life As A Foreign Country'

ARUN RATH, HOST:

War and poetry may be equally ancient. Some of the earliest known poems celebrate and lament organized killing. America's recent wars have created a new generation of war poets, none more distinguished than Brian Turner.

In poems about his experiences in Iraq, like "The Hurt Locker," "R and R" and "What Every Soldier Should Know," he spoke for a lot of young people trying to make sense of what they saw and felt. Turner's latest book is prose, but it certainly reads like poetry. "My Life As A Foreign Country" is a memoir in which Turner reveals how war, once experienced, becomes a permanent part of who you are.

(SOUNDBITE OF POETRY READING)

BRIAN TURNER: Mosul is inside me - all of its buildings, all of its smoke and pollution, its 1.7 million people, the university district and the bridges over the winding river, barbershops and ice trucks and sheep grazing in the ruins of Nineveh, minarets, water buffalo in the eucalyptus groves, where the rotting uniforms of Saddam's military continue to disappear, the dead Canadians out by the television station, the Kurdish Peshmerga standing guard behind sandbagged machine-gun emplacements, stationed around their regional political office, old men staring from the automotive shops, the birdlike bodies of their grandchildren chasing after us through the neighborhoods, the ghosts rising from the mist along the river, the slow-moving ghosts in the streets and alleys of Mosul, the many ghosts returning to their homes each night to sleep with the ones they love.

RATH: Brian Turner comes from a long line of warriors. His father served during the Cold War. His uncle fought in Vietnam - his grandfather, in the Second World War - his great great-grandfather in the First. I asked him why he struggles with answering the simple question, why did you enlist?

TURNER: For years, people asked me after poetry readings, for example, why did I join the Army? And I would give them a shorthand, which was that I come from a long military tradition. But I realized that there are layers and levels within that answer that I wasn't really meditated into - I didn't really have access to.

So that was the prompt for writing this book. And then what I found was that it's something I'm still grappling with and I'm not quite yet able to answer. And the book itself lead me into other questions that were unexpected.

RATH: Now, I've heard plenty of accounts of growing up in military families, but none like yours, Brian. Your...

(LAUGHTER)

RATH: You know, your dad built a martial arts studio in the garage. And you guys mixed napalm - as best as I can tell - for fun.

(LAUGHTER)

TURNER: Well, we would wait for - we lived in Central Valley, California. And it's near cattle range land and great vineyards. And on foggy days in the winter, it was perfect. We would go out there. And no one could see us.

My dad made an igniter. And we had a proper, you know, distance away from it, we thought. And for a boy, it was kind of perfect. But now looking back on it, it does seem pretty bizarre to think we were making napalm and blowing things up in the backyard.

RATH: One of the things that's very - so fascinating in this book is the way that your experience of war connects you with your family - your father, your uncle, your grandfather, even your great-grandfather's experiences.

TURNER: Yeah. I wish the women in my life - my mother, my grandmother - you know, in my family - they're connected to this conversation just as deeply. But this particular book, I really tried to follow one vein and try to see the - see masculinity in war and the development of myself as a man. But I think there's probably another book in the future that will look to the other side of the house and learn a great deal.

RATH: You write with this deep awareness of multiple perspectives on war. I mean, your writing in this book, at times, from the point-of-view of families caught in the crossfire, bomb-makers in Iraq, as well as the kamikaze pilots who fought your grandfather. And it just seems strange. Because I always thought one of the things about war is that if you're fighting - if you're a warrior, you can't think of your enemy as having an identity in that way.

TURNER: In the very moment when bullets are in the air - that kind of thing - you're right. I mean, it's more primal and much more dependent on fear. And people say training - for me, it was just fear. (Laughter).

And - but outside of those moments, the vast majority of the experience that I had when I was in Iraq, for example, I would often wonder about the people who had shot at us prior - maybe the day before - the people whose houses we were about to raid that night. One of them could take me life. Or there's a chance I could take theirs. And I wanted - I wanted to understand them.

RATH: And when you're under mortar fire, you write this phrase someone is hunting for your soul. Soul is actually a word that pops up in this book a lot.

TURNER: Yeah. It's something my squad leader said to me one time. You know, men, we're in the job of hunting for people's souls. And of course, the contract that goes with that is that others will hunt for our own.

RATH: Flipping back and forth in time in this book - it feels like, to me, it's more than just a narrative device - that there's - it's a way in which these experiences really stay with you and pervade your life, you know, years later.

TURNER: Part of me hopes that through some of these moments, they might be completed in the reader in a way that the war might come home. And I know that's very difficult. You know, I don't want to sort of inflict pain or indict, you know, the citizens around me. But this is a part of our time. And I want to be in a dialogue with people about it.

RATH: Imagine you have a grandson, and, you know, he was thinking about joining the infantry, taking on part of the family tradition. Is there something that you would say to him that you wish that your grandfather had said to you?

TURNER: There'd be two things. The first and most fundamental would be, do you want to live a life in which you have taken part in taking someone's soul - taking the last breath of their life and placing the dirt over their grave? Can you walk into the rest of the days of your life with that weight?

The other thing I would say is - encourage them to go to a foreign country and live in a foreign country for a year to experience the space itself, but also to be able to look back from another part of the globe and see America with a certain remove and see - maybe see its place in the world. I think they'd be much richer in their lives for that experience, for one. And the second part of that is that if they still want to join the military, then they know they're fully committed to this idea and that they'll be better soldiers for it.

RATH: Brian Turner is best known as a poet. And his new memoir is called "My Life As A Foreign Country." Brian, thank you so much.

TURNER: It's an honor. Thank you.

***

Источник - http://www.npr.org

]]>
Thu, 06 Nov 2014 15:18:02 +0400
Поэты Первой мировой: Ханс Ляйп «Лили Марлен» http://navoine.info/chorny-leip.html http://navoine.info/chorny-leip.html Поэзия Переводы Судьба
Вторник, 04 Ноябрь 2014

Имя Ханса Ляйпа известно меньше, чем название его главного творения. В 1915 году, стоя на посту перед отправкой на фронт, он зарифмовал свои незатейливые грустные мысли, обращённые к любимой девушке, названной им «Лили Марлен». Говорят, это имя составлено из имён двух его возлюбленных, а кто-то утверждает, что песня обращена к Лили Фрейд, племяннице знаменитого психоаналитика.

Стихотворение было опубликовано лишь в 1937 году и вскоре было положено на музыку, но настоящий успех пришёл после того, как новую аранжировку сделал композитор Норберт Шульце, а исполнительницей шлягера стала певица Лале Андерсен. Больше миллиона пластинок с этой версией песни разошлось по всему немецкоязычному миру (на ней и основан наш перевод).

В 1941 году запись с этой пластинки попала в эфир «Солдатского Радио Белграда», вещавшего для немецких войск, которые приняли ее на ура. Мифическая Лили Марлен стала для миллионов солдат, и не только немецких, символом любимой, дожидающейся своего мужчину. Её пели англичане и французы, появились десятки переводов и версий (вплоть до отдельных вариантов у разных полков и дивизий). Популярность её была столь огромна, что Геббельс даже запретил песню как «упадническую», но вскоре запрет пришлось снять. Мировую славу песня обрела в исполнении Марлен Дитрих, а в наше время в Германии был установлен памятник девушке под фонарём, ждущей своего любимого с фронта.

Ханс Ляйп | Hans Leip
(1893-1983)

ЛИЛИ МАРЛЕН

У казармы светит
У ворот фонарь.
Нас с тобой приветит
Он так же, как и встарь.
Там будем мы с тобой вдвоём
Стоять опять под фонарём,
Как встарь, Лили Марлен,
Как встарь, Лили Марлен.

Обе наши тени
Стали как одна.
И переплетений
Страсть была нежна.
Пускай все видят нас вдвоём,
Как мы стоим под фонарём,
Как встарь, Лили Марлен,
Как встарь, Лили Марлен.

Часовой из будки
Окликает нас.
Эх, влечу на сутки.
Ребята, я сейчас!
Дай мне обнять тебя, постой,
Ах, если б мне уйти с тобой,
С тобой, Лили Марлен,
С тобой, Лили Марлен.

Помнит луч фонарный
Твой прелестный след,
Но неблагодарный
Меня не помнит свет.
Только кому теперь вдвоём
Стоять с тобой под фонарём,
С тобой, Лили Марлен,
С тобой, Лили Марлен?

И простор покоя,
И земную глубь
Озарит живое
Виденье твоих губ.
Если туман встаёт стеной,
Судьба ли мне стоять с тобой,
Как встарь, Лили Марлен,
Как встарь, Лили Марлен?

1915

(пер. с нем. Антона Чёрного)

]]>
Tue, 04 Nov 2014 10:16:11 +0400
Поэты Первой мировой: Георг Тракль http://navoine.info/chorny-trakl.html http://navoine.info/chorny-trakl.html Поэзия Переводы Судьба
Пятница, 31 Октябрь 2014

Проведя детство и юность в австрийском Зальцбурге, Георг Тракль рано выучил французский язык благодаря гувернантке, воспитывавшей его и сестёр в течение 14 лет. Вместе с языком он освоил Рембо и Бодлера, которые значительно повлияли на его творчество, определения которому не могут найти до сих пор: то ли это поздний символизм, то ли ранний экспрессионизм, то ли совершенно особая «траклевская нота», повлиявшая на всю последующую европейскую словесность.

Певец смутных меланхоличных переживаний и запутанных видений, Тракль, кроме литературы имел только одно пристрастие — наркотики. Чтобы легче добывать вожделенный морфий, он в 1905 году устроился работать в аптеку и даже три года спустя стал учиться на фармацевта. Смерть отца и бедственное положение семьи вынудили его бросить учёбу и записаться в 1910 году добровольцем в санитарные войска. Впрочем, военный из поэта-морфиниста не получился, и до самого начала войны Тракль менял города и места работы, всё более впадая в чёрную депрессию. Всё это время его стихи выходят в многочисленных журналах, делая молодого автора всё более узнаваемым.

Отправленный в чине военврача на русский фронт, поэт попадает в самую гущу событий. Сражение блиц Гродека, часть Галицийской битвы, унесшей жизни 300 тысяч австрийцев, стало для Тракля первым и последним. Не в силах вынести зрелища ужасающей бойни, он несколько раз пытается покончить с собой, и в конце концов это ему удаётся – в госпитале он принимает смертельную дозу морфия. В своём последнем письме он писал: «Я уже чувствую себя по ту сторону».


ГРОДЕК

Под вечер гулки леса осенние
От смертоносных орудий, золотые равнины
И синие воды, а над ними светило,
Мрачнея, катится вниз; обнимает ночь
Умирающих воинов, дикие стоны
Разорванных ртов.
Но робко стекается в почве луговой
Красное облако, в коем сердитый бог обитает,
Пролитая кровь, лунная свежесть;
Все дороги кончаются в чёрном гниении.
Под золотом ночных ветвей и звёзд
Колышется тень сестры по безмолвным лугам,
Приветствуя души героев, их кровоточащие головы;
И робко звучат в тростнике тёмные осени флейты.
О, гордая скорбь! Её железный алтарь
Жаркое пламя души питает ныне великою болью
Нерождённых потомков.


НА ВОСТОКЕ

Древнему вою метели
Подобен угрюмый народный гнев,
Пурпурный прибой битвы,
Опавшие звёзды.

Ломаными рёбрами, серебряными руками
Награждает павших воинов ночь.
Под сенью осеннего ясеня
Вздыхают тени убиенных.

Терниями зарослей опоясан город.
С кровенеющих ступеней гонит луна
Напуганных женщин.
Дикие волки рвутся в ворота.

(пер. с нем. Антона Чёрного)

]]>
Fri, 31 Oct 2014 16:27:14 +0400
Поэты Первой мировой: Эдгар Штайгер http://navoine.info/chorny-steiger.html http://navoine.info/chorny-steiger.html Поэзия Переводы Судьба
Понедельник, 20 Октябрь 2014

Эдгар Штайгер | Edgar Steiger (1858-1919)

Происходивший из швейцарской пасторской семьи Эдгар Штайгер в 26 лет отказался от уготованной ему отцом церковной карьеры и наперекор набожным родственникам решил заняться писательством. Будучи сотрудником нескольких довольно либеральных журналов, он сблизился с социал-демократами и долгое время выступал с этих позиций как журналист и театральный критик.

Перебравшись в 1898 году в Мюнхен, он пишет для легендарного журнала «Simplicissimus» и постепенно становится одним из его постоянных авторов – за двадцать лет он напечатал в нём более 400 фельетонов, стихотворений и рецензий, исполненных искромётного юмора. В год переезда он также выпускает неоднократно переиздававшуюся монографию «Становление новой драмы», посвященную современным ему пьесам и авторам: Ибсену, Гауптману, Метерлинку.

Ещё накануне мировой войны Штайгер неоднократно критиковал германское имперское правительство за близорукость и беспечность, помноженную на показную воинственность. Несмотря на гуманизм и пацифизм, поэт был не чужд распространённой тогда даже в социал-демократических кругах русофобии: главным «поджигателем войны» Штайгер считал Россию, ободряемую западными союзниками.

Книга 1916 года «Мировой водоворот» («Weltwirbel»), из которой взяты стихи для нашего издания, построена на контрасте мирной жизни и войны: пейзажные зарисовки и эпитафии великим (среди которых и Толстой) соседствуют с сатирическими стихотворениями «на злобу дня», которые сам Штайгер называл «надгробиями современности».

 

Дипломат (1914)

Европы демоны воскресли,
В котле бесовском бьётся пар,
А дипломат в уютном кресле
Пером наносит свой удар.
Его Сиятельство пузато,
Напишет нужное стране,
И затыкая уши ватой,
Задремлет славно в тишине.

Весной природа обновится,
Бумага карты стерпит всё!
Вот – красным – новая граница,
Напишем: «мир, мол, то да сё».
Легко мы пакты заключаем,
И в них легко определять,
Что «ни в кого мы не стреляем,
Пока мы не начнём стрелять».

И рвутся цепи разогреты,
От крови тяжела земля,
А он достанет сигареты
И усмехнётся: «О-ля-ля!
Там сербов обделили пивом?
А кто там? Русские? Зер гут» –
И в благодушии сонливом
Часы неспешные бегут.

В то время как с восточных входов
К нам ломится волна славян,
Переселения народов
Восход ужасен и багрян,
Уставший копчик расслабляя,
Он греет ноги о камин
И шепчет, веки закрывая:
«Ну, наконец-то, я один!»


Бедный Томми

Шёл себе спокойно он и – ба!
Вдруг орёт военная труба.
Он жуёт табак у проходной,
Только что бифштекс доевши свой,
Бедный Томми!

Черчилль поперёк дороги встал,
Говорит: «Теперь ты мой капрал!
Ты, мужик без чада и жены,
Просто создан для моей войны» –
Бедный Томми!

Томми смолкнул, будто в столбняке,
Мэри увидал невдалеке.
А она – ну жаба, как назло,
Так Адаму с Евой не везло.
Бедный Томми!

Только пастор строго их спросил
И у них согласье получил,
Молвит Черчилль: «Ну-ка побыстрей!
Ночь тебе на сборы без вещей!»
Бедный Томми!

Томми вновь опешил, как дурак,
Но не отпереться уж никак –
Он – солдат и муж, мораль ясна:
Что беда не ходит к нам одна –
Бедный Томми!

Кто мужик, поймёт его беду:
Спереди стреляют, всё в чаду,
Сзади же, как будто дробь слышна:
Дребезжит костяшками жена.
Бедный Томми!

- перевод Антона Черного

]]>
Mon, 20 Oct 2014 20:25:17 +0400
Поэты сражались достойно, с поднятым челом http://navoine.info/lukin-book.html http://navoine.info/lukin-book.html Поэзия Переводы Европа Судьба
Понедельник, 13 Октябрь 2014

К 100-летию начала Первой мировой войны петербургский поэт и переводчик Евгений Лукин издал уникальный труд – антологию мировой поэзии «Книга павших». В ней представлено творчество 31 поэта из 13 стран мира. Альманах «Искусство войны» в течение полугода публиковал наиболее интересные стихотворные подборки из «Книги павших», подготовленные Евгением Лукиным.

Всех поэтов, представленных в антологии, объединила одна печальная участь: они либо пали на полях сражений, либо скончались от ран, полученных в боях, либо пропали без вести. Среди них есть и прославленные классики – Гийом Аполлинер и Георг Тракль. Однако большинство авторов практически неизвестны в России. Да и на родине о многих из них, к сожалению, сегодня редко вспоминают. Например, о замечательном польском поэте Тадеуше Мичинском (1873–1918), который был сторонником единой славянской конфедерации России и Польши. Или о прекрасном поэте раннего немецкого экспрессионизма Петере Бауме (1869–1916), который ушел добровольцем на фронт и погиб под Ригой. Незадолго до гибели Петер Баум сочинил пророческие стихи о железном Молохе войны:

 

Где волки бежали сквозь снежную ночь,

Внезапно нагрянул неистовый холод,

Завыл дикий ветер и бешеный голод,

И стали снаряды сугробы толочь.

Ощерился ярый железный оскал:

Он крови и плоти моей возжелал.

Нам рано бежать, что ты, ночь, ни пророчь,

На гибельный зов через снежную ночь,

Где выстрел поставит последнюю точ…

 

Многие поэты-фронтовики предсказали свою гибель. Британский офицер Уильям Ходжсон (1893–1916) накануне последнего боя написал стихотворную молитву, где обращался к Богу с просьбой помочь ему погибнуть достойно, с поднятым челом:

 

Во имя всех торжеств земных,

Благословенных вечеров,

Последних отблесков дневных

Над темной линией холмов,

Во имя красоты, что смог

Разлить в пределах бытия,

Во имя дней, что прожил я,

Меня солдатом сделай, Бог.

 

С холма я наблюдал стократ

И нынче наблюдаю вновь,

Как проливает кровь закат –

Святую жертвенную кровь.

Вверяя солнцу прогреметь

Своим полуденным мечом,

Достойно, с поднятым челом,

Бог, помоги мне умереть.

 

Поэты сражались, проявляя чудеса храбрости, и без ропота переносили все трудности и лишения. Два года провел на передовой английский художник Исаак Розенберг (1890–1918), и в этих жутких условиях сумел создать великолепный цикл «окопных стихов», который литературоведы называют «самым ярким поэтическим документом» войны.

Впрочем, таким ярким документом можно считать и уникальную «Книгу павших» целиком. Евгений Лукин не только блестяще перевел фронтовые стихи погибших поэтов, но и предварил публикацию подробными сведениями о каждом из них. В предисловии к антологии он отметил, что представленные им авторы «были солдатами разных враждебных государств и творили на разных языках, но в их стихах, вопреки всякой ненависти и злобе, вопреки всякой ярости и озверению, звучал один всепобеждающий мотив – мотив любви». Эти слова находят полное подтверждение на страницах книги. Мемориальная антология Евгения Лукина обретает особую ценность сегодня, когда трагический опыт минувшего ХХ века порой пытаются предать забвению. Выдающийся английский поэт Уилфред Оуэн (1893–1918), погибший в последнем бою Первой мировой войны, проницательно предупреждал, что всегда

 

Найдутся те, кто любит пир крикливый,

Но не выносит кипяток кровавый,

Кто верует, что с быстротой тигриной

Придет к прогрессу по дороге бранной.

 

* * * 

Евгений Лукин. Книга павших. Поэты Первой мировой войны. Антология мировой поэзии – СПб: Фонд «Спас», 2014. – 480 с.

]]>
Mon, 13 Oct 2014 10:30:22 +0400
Евгений Лукин: ранимое сердце поэта Карла Штамма http://navoine.info/lukin-stamm.html http://navoine.info/lukin-stamm.html Поэзия Переводы Судьба
Четверг, 09 Октябрь 2014

Как известно, Швейцария не принимала участия в Первой мировой войне. Однако и в этой нейтральной стране пылали нешуточные страсти. Общество разделилось на два противоборствующих лагеря: немецкоязычные граждане поддерживали Германию, франкоязычные – Францию и ее союзников. Конечно, линия раздела была условной, и на любой стороне встречались те, кто осуждал мировую бойню. К таким людям относился и швейцарский поэт Карл Штамм. Его трагическая судьба словно подтверждает известное изречение Генриха Гейне: «Когда мир раскалывается пополам, трещина проходит через сердце поэта».

Карл Штамм родился в 1890 году. Окончил педагогическое училище, и с 1910 года работал учителем в начальной школе. Совершил несколько поездок по Европе – в Париж, Милан, Венецию. Дорожные впечатления, сопряженные с настойчивыми религиозными поисками, легли в основу первого стихотворного сборника «Песнь песней». Критики отметили в ранней поэзии Штамма влияние немецких экспрессионистов.

В начале Первой мировой войны поэт был призван в армию. Служил стрелком на швейцарской границе. Не разделяя патриотической эйфории своих товарищей, он все более проникался симпатией к тем, кто нес на себе основное бремя войны, – к солдатам по обе стороны фронта. В его произведениях зазвучали антивоенные сатирические мотивы. В стихотворении «На марше» Штамм с такой удивительной точностью изложил циничную философию самооправдания агрессора, что и поныне оно представляется актуальным.

Тонкая чувствительная натура поэта не выдержала суровых реалий военной службы. С ним произошел нервный срыв, и в апреле 1917 года он был комиссован. Ослабленный недугом, Карл Штамм заболел испанским гриппом и скончался весной 1919 года.

***

На марше

 

Притихли край за краем

от грохота сапог.

Мы по земле шагаем,

нас посылает Бог.

Идем страною древней:

никто не даст отпор.

Вокруг мертвы деревни –

таков наш приговор.

 

Беда на свете, ибо

мир стал заболевать.

Не скажут нам спасибо,

что взялись врачевать.

Но мы его раздели

и взяли в оборот.

Он, может, в самом деле

здоровье обретет!

 

Сидит в душе обида,

душа болит – хоть плачь!

Мир не излечит, видно,

и самый лучший врач.

Пусть будет нам досадно –

мы хныкать не хотим.

Что совершить нам надо,

мы честно совершим.

 

В больных мозгах народа

нет винтика давно.

Мозги прочистим сходу

и кишки заодно.

И вот уже с окраин

мычание идет:

«Я твой слуга, хозяин!»

Поправился народ.

 

Мы наведем порядок,

у нас закон в цене.

Ведь мать своих ребяток

всех любит наравне.

Кто думает иначе,

тот истинный дурак.

Таков закон, одначе!

Господь устроил так!

 

Кто хочет, недостойный,

поколебать закон,

тот жаждет смертной бойни.

Ее получит он.

Солдаты! Мы примерно

накажем тех сейчас,

кто думает неверно,

ошибочно про нас.

 

- перевел с немецкого Евгений Лукин (Санкт-Петербург)

 

***  

Im Anmarsch

Nun dröhnt von unsern Tritten
Das stillgewordne Land.
Wir kommen hart geschritten.
Wer beut uns Widerstand?
Es ist kein
Dorf wie gestern,
es hat ein ernster Gesicht!
Erstorben ist jedes Lachen.
Wir ziehen ins Gericht.

Es kam ein Weh auf Erden.
Die Welt ist worden krank.
Wir woll'n sie wieder heilen!
Dess wird uns kaum ihr Dank!
Wir renken ihr die Glieder
gar grimmig wieder ein,
Vielleicht gesundt sie wieder!
Möcht' dem wohl also sein.

Doch sitzt der Bresten tiefer,
ist krank wohl gar das Herz,
Dann hilft kein
Arzt der Wunden!
Und wozu soviel Schmerz?
Doch still! Wir woll'n nit jammern!
Die Weiber mögens tun!
Doch was wir schaffen müssen,
wir wollens redlich tun.

Vielleicht sitzt auch ein Sparren
den Völkern im Gehirn,
dann sind wir ohne Sorgen:
Wir säubern jede Stirn!
Hört ihrs vom Tale brüllen:
Hie Herr! - Du bist der Knecht!
Potz Himmelsakermenter!
Das wär' uns grade recht!

Wir wollen euch jetzt lehren
Brauch und Gerechtigkeit
und dass ihr Einer Mutter
gleichliebe
Kinder seid.
Ein Narr, der anders denket!
Er sich nur selbst betrügt!
Es sind die ewigen Rechte
Von
Gott gezimmert und gefügt!

Und wer daran will rütteln
und wer den
Krieg begehrt -
wohlan! Er soll ihn haben!
Heraus!! Zweischneidig Schwert!
Herr Hauptmann, wollt uns führen
ins
Feuer an den Feind!
Den wollen wir verhauen
der's fälschlich mit uns meint.

]]>
Thu, 09 Oct 2014 09:42:42 +0400