Американские солдаты пишут домой

Рубрики: Северная Америка, Лучшее, Переводы, Судьба Опубликовано: 02-07-2012


***


Вторая мировая война

19 июля 1944

Дорогая мама:

Сен-Ло пал 18 июля, и мы добрались до берега Франции утром 19-го. Пока мы ждали десантных лодок, все смотрели на пляж. Он был весь изрыт воронками от бомб. Стоящий неподалеку дом был без крыши и разрушен до основания. Потом нас повезли в грузовиках на фронт. Дома и избы стояли в руинах. Мы бросали людям жвачку и сигареты, а также мясные консервы из нашего пайка. В Англии нам давали столько сигарет, сколько мы могли унести, и много конфет. Нам также раздали по восемь комплектов патронов 7,62 мм, но все забивали карманы дополнительными обоймами. Я их не виню. Я и сам взял тридцать два лишних комплекта. 

Наконец мы начали наш долгий восьмимильный марш. Представь, каково это – восемь миль нести на себе под палящим солнцем семьдесят пять фунтов снаряжения. Мы с товарищем несколько раз валились с ног от усталости у края дороги. Меня жутко раздражал ружейный пояс с патронами, который впивался в бок. Товарищ забрал у меня оружие и нес его всю оставшуюся часть пути. Малколм был классным парнем. Он всегда мне помогал. Он – из Коламбуса, штат Огайо. 

Наш враг находился теперь в Перье – другом французском городе. Мы разгрузились в месте, откуда нам был виден артиллерийский огонь. Боже, как мы были напуганы. Нас всех трясло. Командир приказал нам идти строем с винтовками наперевес на расстоянии десяти-пятнадцати шагов друг от друга. Мы пересекли поле, где было несколько разбитых немецких зениток 88-мм. Вокруг валялись американские и английские планера, тоже разбитые. Мы увидели сотни убитых коров – ну и вонь. Товарищ сказал мне взглянуть на другую сторону дороги. Там было четверо убитых немцев, сваленных в кучу. Один был без головы. Фу, что за зрелище! Руки и ноги повсюду. Их лица опухли, а из ртов вылезали черви. 

Проходя мимо медицинского пункта, мы заглянули внутрь через разбитые окна и двери и увидели кучу мертвых солдат. Это зрелище убитых своих напугало нас до смерти. После этого мы затихли. Шел дождь, мы промокли до нитки и замерзли. Капитан приказал нам быстро вырыть окопы. Не думаю, что кто-то смог уснуть в ту ночь в мокрых окопах. По крайней мере, мы с Малколмом не спали. Нас донимали комары. Пришлось набросить на лицо свои влажные полевые куртки, чтобы нас совсем не съели. 

На следующее утро, 20-го, настал важный день. До одиннадцати было тихо, за исключением снайперских выстрелов, а потом наша и немецкая артиллерия открыли огонь. Один снаряд упал в двадцати футах от нас. В пять вечера к нам подошел сержант и сказал, что ему нужны люди для боевого дозора. Мы взглянули друг на друга, думая о том, кому из нас придется идти, но сержант сказал, что ему нужны мы оба. Его звали Харман, и он тоже из Детройта.

Мы направились к немецким позициям, пытаясь перелазить через живую изгородь, но снайперы всегда нас замечали и делали один-два выстрела. Мы пробирались через какие-то траншеи, и в одной из них увидели пулемет Браунинг и дюжину гранат. Сержант сказал мне проверить пулемет и бросить несколько гранат остальным из отделения. Мы все свернули за угол и увидели пятерых немцев, которые шли на нас. Сержант уложил троих из них. Затем немцы открыли огонь. А потом мы увидели необыкновенное зрелище. Немцы надвигались со всех сторон. Это была контратака. Мы видели, что их еще больше вдалеке – сотни немцев, которые неслись к нам на велосипедах. Мы стали стрелять. На каждый магазин из двадцати патронов, который я заряжал, я убивал или ранил семь-восемь немцев. Я так нервничал, когда перезаряжал оружие. Патроны сыпались на землю. Немцы стремительно продвигались вперед и производили много шума. Нашему сержанту попали в голову, и он в ту же секунду скончался. Остальные солдаты отделения, теперь под командованием сержанта Дурхема, просили, чтобы им позволили отступить, аргументируя тем, что на нас наступают сотни немцев. Немцы были прямо через дорогу и, когда подошли поближе, мы швырнули в них штук двадцать гранат, перебрасывая их через изгородь. Мы услышали крики, а затем они стали стрелять по нам из всего своего оружия. Мы понеслись прочь сломя голову. Моего товарища убили. Четыре пули попали ему в спину.

Мы продолжали бежать, пока не достигли следующей изгороди. В этот момент меня достал пулеметный огонь, прошив правую лодыжку и раздробив все кости, и когда я попытался сделать еще несколько шагов, лодыжка подогнулась, и я наступил на сломанную часть. Сначала было не больно. А потом меня словно ударило электрическим током. Сержант Дурхем приподнял меня, аккуратно взвалил себе на спину и дотащил назад. Медики были отличные ребята и сработали быстро. Порошок сульфаниламида на рану, морфий в руку, шину на ногу, и мне было не так уж плохо. После нескольких часов ожидания, скорая помощь отвезла нас на аэродром рядом с Сен-Ло, и нас погрузили на транспортный самолет С-54. Пока нас поднимали на борт, вокруг собрались французские мирные жители – они махали нам и улыбались. Перелет через Ла-Манш был приятным – мой первый полет на самолете. И вот я заканчиваю свой последний завтрак в Англии. Сейчас 5:30 утра, и мы отправляемся в Штаты.

Твой сын,

Питер

Питер Эсса, рядовой первого класса


*** 

6 февраля 1945

Привет, Джон, Анна и ребятишки:

Привет вам и мои поздравления.

Вот я и поучаствовал в своем третьем вторжении. Все три вторжения – североафриканское, сицилийское и это – я прошел без единой царапины: каков везунчик. В придачу, я повидал немало боевых действий и, кажется, с меня довольно. Нелегко видеть, как гибнут твои товарищи – особенно те, с кем ты съел не один пуд соли еще со времен военной подготовки, но, как говорят французы: “C’est la guerre”. 

Спасибо вам за ваши новогодние пожелания. К слову – попробую вам в общих чертах описать, как весело мы провели канун Нового года. С вином отобедали на Линии Зигфрида. Посетили Кельнский клуб на чудесном Рейне. Оркестр “Большой восемь-восемь” (тяжелые минометы) и эта всем известная певица Кричащая Мими (артиллерия). Явились все – чем больше снарядов, тем веселее.

Ну, о чем еще я могу рассказать? В крайнем случае, всегда можно поговорить о погоде. Здесь было очень холодно и много снега – снег шел, не переставая. Когда я вижу, как детишки катаются на санках и кидаются снежками, то вспоминаю о тех временах, когда сам был мальчишкой. Все наши ребята из северных штатов помнят те времена хорошо. Как мы доставали свои санки и, подпрыгивая на животе, неслись, сломя голову, вниз по склонам. Делали снеговиков. Или лепили из снега твердые, круглые комки, которые швыряли другим ребятам за шиворот, чтоб они там таяли, стекая вниз по затылку. И когда наши руки краснели и ноги вконец замерзали, мы называли это хорошим днем. Мы возвращались домой к жаркому очагу, надевали сухие носки и тапки и набрасывались на горячий суп, чтоб побыстрее согреться.

В эти дни на Западном фронте много снега, и страна похожа на рождественскую открытку. Деревья, словно старые королевы, согнулись под весом своих горностаевых накидок. Провода плавными дугами тянутся от столба к столбу, как дождики на новогодней елке, а там, где они упали на землю под весом снега и льда, их латают ремонтники-связники. Снег ровным покровом лежит на склонах холмов – это красиво. 

Но санки превратились в танки. Снеговики – в Шутцштаффель. Снежки – в гранаты. По затылку теперь часто течет не тающий снег, а кровь. А когда ты промок и занемел от холода, тебе негде отогреться. И нечего ждать. Нечего, кроме снега. Холодного, влажного, красивого снега.

Учитывая, сколько нацистов здесь умирает за фюрера, очень возможно, что преисподняя начинает походить на Таймс Сквер в канун Нового года.

Искренне ваш,

Фрэнк 

Фрэнк Конуэлл, уоррент-офицер

 

*** 

8 сентября 1945

Дорогие старики:

Мы покинули Штаты 13 декабря 1943 года на роскошном лайнере – “Лурлайне”, и прибыли в Гонолулу 20-го. 31 мая нас погрузили на транспортное судно в Перл-Харборе. 16 июня мы бросили якорь у побережья Сайпана. Когда мы подошли поближе, то увидели, что десантные баржи врага горят, а живые и мертвые японцы плавают в воде. Где-то в семидесяти пяти ярдах от побережья наши баржи сели на мель, и мы вброд пробирались до берега по шею в воде. Стоило нам выбраться на пляж, как японцы открыли огонь из винтовок, пулеметов и минометов, и мы пролежали в воде у пляжа всю оставшуюся ночь, непрерывно обдаваемые волнами. В 4:30 на следующее утро мы переместились на передовую, чтобы снять осаду с сектора морской пехоты. Это был наш первый из двадцати трех дней подряд на линии фронта. Хотите верьте, хотите нет, но я на сорок пять минут заснул на ничейной земле, в то время как со всех сторон гибли ребята. Минометные снаряды вспыхивали у них на головах, и это действительно что-то со всеми нами сделало. Некоторые ребята прыгали в море, когда им сносило пол-лица. Вдвоем мы вытащили из-под обстрела одного парня, и наш санитар давал ему всю ночь плазму, но он все равно умер на следующее утро. Ему оторвало челюсть, язык и нос. Я знаю, как ужасно писать об этом, но люди должны понимать, что значит война: может быть, тогда они не начнут так быстро следующую.

После Сайпана Новые Гебриды были раем. Шикарный лагерь, с длинными рядами пальмовых деревьев. Две недели мы отдыхали, а потом я подхватил малярию. Все время болезни я бездельничал, и здоровье мое постепенно восстановилось. Я ездил на джипе по разным местам, и это было очень здорово. Каждый день я ходил в пляжный клуб за мороженым и напитками. Тем временем, ребята готовились к Окинаве. Я пропустил все обучение, так как был в малярийном госпитале.

19 марта мы покинули Новые Гебриды и 8 апреля прибыли на Окинаву, где сразу переместились вглубь острова, а затем на передовую. Там мы пробыли десять дней. Артиллерийский обстрел был ужасный. Снаряды попадали в солдат и зарывали их в землю или вышвыривали прямо из окопа. Католического капеллана убило, когда он освящал окопы. Снаряд рассек его надвое по линии пояса. Японцы навалили американцев в одну большую кучу, облили бензином и подожгли. Понеся большие потери, мы прорвали западный фланг нашей маленькой Линии Зигфрида и были освобождены морпехами. В ту ночь японцы предприняли атаку и оттеснили всю мощь нашей роты на пятьсот ярдов назад. Наша численность сократилась до горстки солдат. В конце концов, в моем отделении осталось четыре человека. 

Я пробыл здесь уже так долго. Само собой, мы были безумно взволнованы, когда услышали новости. Кажется, я плакал и смеялся одновременно. Хочу вернуться домой и всех вас увидеть.

Ваш любящий сын,

Дик

Ричард Кинг, пехотинец, был награжден Серебряной звездой



***

Вьетнамская война
 

6 сентября 1968

Дорогой Майк:

Теперь я могу рассказать тебе военную историю. Когда я стоял в карауле у блиндажа две недели назад, нас десять минут обстреливал снайпер. Тебе надо было видеть меня – старичка, который пытается высмотреть стрелка поверх мешков с песком. Никого не ранили, и они не дали нам возможности отстреливаться. Слава Богу. Я не виню того, кто это делал: если бы в моей стране были оккупанты, я бы в них тоже стрелял. Какого черта я здесь делаю?

В ту же самую ночь военно-воздушную базу в Бьен Хоа обстреливали из минометов, когда внезапно огромный красный шар огня взметнулся в небо. Он разросся, а затем практически моментально превратился в грибовидное облако. Можешь представить, как мы были напуганы; мы думали, что взорвался склад с боеприпасами. (Позже мы узнали, что вьетконговская ракета попала в бомбохранилище). А потом, из этого красного гриба начали вибрировать взрывные волны розового цвета, и мы увидели, что они направляются к нам. Мы схватились за стены, но мощный удар почти оторвал нас от них. Каждую секунду я думал, что умру. Я жалел обо всем, что сделал для США. Господи, я ненавижу Армию и страну, которую она представляет. Посмотри на эту позорную работу, которую я вынужден выполнять. Американцы жестокие и беспощадные: я ненавижу их.

В остальном, всю прошлую неделю я постоянно был под кайфом. Каждую ночь я “отрываюсь” от себя. В первые несколько раз я ничего не почувствовал, как ты и говорил. Теперь я боюсь, что стал большим ценителем. И это еще не все: две недели назад я поехал в Сайгон и курил там опиум. Обстановка была замечательная. Темная комната, а на столе лежит морщинистый старик (его голова покоится на деревянной колоде), лампа с маленьким красным огоньком и вьетнамка, поющая мягким голосом свою странную песню. Старик готовил опиум, держа длинную деревянную трубку над огоньком пламени. Я лежал рядом с ним, оперев голову на колоду, и быстро втягивал дым из трубки, пока он держал ее над огнем. Потом мы немного покурили травку. Потрясающее ощущение. Бог знает, как я вообще добрался обратно в Бьен Хоа. Парень, который был со мной, сказал, что я выглядел словно в трансе.

Напиши мне поскорей,

Рик

Ричард Бальцегар, армейский специалист 4  

 
*** 

[без даты]

Уважаемая Кэрол:

Ниже – мои воспоминания о смерти Вашего брата.

В четверг 12 июня наша рота спускалась вниз по горной тропе, когда по нашему головному дозорному открыли огонь из 13-мм пулемета. Это тяжелое оружие, которое стреляет пулями примерно полдюйма диаметром и два дюйма длиной. Во главе дозора шел медик из другого взвода. Он погиб в ту же минуту. (Во взводе – около тридцати бойцов; а рота состоит из четырех взводов). Я не знаю, почему медик шел первым; медики считаются слишком ценными людьми, чтобы так ими рисковать. Головной дозорный всегда погибает первым. В то время я тоже шел во главе дозора.

Мы отступили и попытались пойти в обход. Мы пробирались через чащу джунглей, где видимость не более трех футов, и наткнулись на еще большее количество блиндажей. (Блиндаж – это углубление в земле с крышей, сложенной из земли и бревен, предназначенное для защиты его обитателей от минометного огня, и с небольшим отверстием, откуда ведется стрельба). 

Между тем, наш капитан запросил поддержку артиллерии – минометный огонь, бомбардировщики F-4 “Фантом” и тяжеловооруженные вертолеты с ракетами и многоствольными пулеметами. После этого наш капитан был уверен, что в блиндажах все мертвы и вызвал нескольких репортеров, чтобы они зафиксировали этот момент его триумфа. Мы двадцать или тридцать минут ждали, пока вертолет сможет вывезти репортеров. К сожалению, никто не сообщил солдатам СВА (Северо-вьетнамской армии), что они мертвы, и они использовали это время для перегруппировки. Когда мы снова стали продвигаться вперед, они открыли огонь.

Мы снова и снова штурмовали блиндажи, каждый раз теряя людей. Ведущий взвод был уничтожен. Когда они потеряли всех людей, им на смену направили наш взвод. Двое из наших четырех командиров отделений были ранены – одного из них еще раз ранили попаданием в шею, когда он садился на вертолет. Я слышал, что он погиб, но, кажется, это какая-то ошибка. Его имени нет на Стене Мемориала ветеранов Вьетнама, так что, наверное, он выжил. Он так и не вернулся в наше подразделение. (Если кто-то не возвращался, это обычно означало, что он тяжело ранен или погиб).

Было уже очень поздно, когда последний штурм провалился. (Мы сражались с 9-ти или с 10-ти утра). Наша рота отошла назад и сформировала периметр на склоне горы. Никто не спал.

Ночью мы слышали, как большое количество солдат СВА уходит. Им пришлось уходить по той же самой тропе, по которой пришли мы. Когда они спускались с горы, то проходили мимо нашей позиции. Нас было в разы меньше, поэтому мы не осмелились открыть огонь. В тот момент мы были просто рады тому, что они уходят.

На следующий день ведущим был наш взвод. Мы только начали подниматься по склону горы, когда обнаружили, что не все покинули лагерь. Кто-то из блиндажа открыл огонь по нашему головному дозорному, и все мы попадали на землю. Пока мы ползли, наш радист прогулочным шагом спустился вниз по тропе со стороны пулеметного огня и остановился прямо надо мной. Над нашими головами пролетали пули. Радист сбросил рацию и небрежным голосом сказал лейтенанту: “Вам нужно поискать другого радиста – меня подстрелили”. После этого он продолжил спускаться вниз по тропе. Наверное, он был серьезно ранен, потому что так никогда и не вернулся. Я был впечатлен его выдержкой и надеялся, что буду вести себя так же, когда буду ранен. (У меня не получилось).

Классический подход к подавлению огня из блиндажа – это отойти назад, растянуться полукругом, а затем отвлечь сидящих внутри людей, стреляя по ним с одной стороны. Когда люди из блиндажа начнут стрелять в том же направлении, с другой стороны встает один из наших людей и кидает в щель блиндажа гранату. Стив и был тем человеком с другой стороны.

Он был менее чем в двадцати ярдах от блиндажа и пытался швырнуть гранату весом в один фунт в маленькое отверстие около шести дюймов высотой. Эта задача усложняется тем, что человек внутри прикладывает все усилия, чтобы тебя убить. Очевидно, Стив поднялся слишком высоко, или в блиндаже было больше одного солдата, или огонь открыли из второго блиндажа. В любом случае, Стива заметили и расстреляли из АК-47. Несколько выстрелов попало ему в грудь и один – в правый висок. Он был без каски. Стив немедленно упал наземь, потерял сознание, и его оттащили назад к остальным. Взводный медик, пригнувшись со мной рядом, начал оказывать помощь Стиву. Хотя он возился со Стивом, пока тот не умер, едва ли он мог ему чем-то помочь, кроме как хоть как-то облегчить страдания. У Стива было два смертельных ранения – пуля в голове и несколько попаданий в грудь. 

Бой – очень шумное дело. Пулеметы, винтовки, гранаты и минометы – все они производят невероятный шум. Кроме того, над нами летали бомбардировщики F-4, которые сбрасывали бомбы, а вертолеты огневой поддержки стреляли ракетами. А еще отовсюду слышались крики раненых. Шум нарастает и достигает пика, затем спадает и нарастает вновь. Было слишком шумно, чтобы услышать Стива во время пика. Но во время затишья я мог расслышать его тяжелое дыхание. С каждой следующей передышкой ему становилось все труднее дышать. Пулевые ранения в его груди прорвали оба легких, и они наполнялись кровью. С разрывом обоих легких медик ничего не мог поделать.

Я думаю, Стив умер, когда его легкие наполнились кровью, и он больше не смог дышать. Через несколько минут лейтенант попросил меня снести Стива вниз, в зону медицинской эвакуации, и там его оставить. Я так и сделал, и больше никогда его не видел. После того как были эвакуированы раненые, санитарный вертолет, вероятно, забрал тело Стива. Затем его тело должны были отправить Вам, в Штаты. 

Один из раненых был фотографом, который приехал накануне, чтобы зафиксировать триумф нашего капитана. Он был вынужден переночевать с нами, потому что было уже слишком темно, и вертолет не смог перевезти его обратно на нашу базу. На следующий день его ранили в ногу, когда он поднялся, чтобы сфотографировать, как Стив штурмует блиндаж. Фотограф держал камеру у лица, когда в нее тоже попала пуля. Камера остановила пулю, но, с силой ударив его по лицу, разбила ему нос. Его вынесли из зоны огня, но он отказывался уезжать до тех пор, пока кто-то не пойдет и не принесет ему его камеру. Он уронил ее, когда его подстрелили. Кто-то рисковал своей жизнью, чтобы отыскать его камеру. (У меня тогда не было в подчинении людей, но, если бы были, этот фотограф до сих пор бы валялся на том склоне и ждал свою камеру).

Солдаты, включая Стива, так и не смогли уничтожить блиндаж. Наш капитан в итоге приказал нам отойти назад и вызвал дополнительные бомбардировщики F-4. Они обстреляли территорию артиллерийским огнем и сбросили напалм. Напалм – это густой бензин, который имеет консистенцию текучего желе, и когда расплескивается над обширной территорией, все к чему он прикасается, вспыхивает и горит. Он прекрасно подходит для уничтожения блиндажей, потому что его не нужно сбрасывать с прицельной точностью и потому что он высасывает кислород из подземных укреплений, приводя к удушью тех, кто там прячется.

Тогда мы были ближе к напалму, чем следовало – так близко, что могли поднять глаза и увидеть, как над нами формируется облако. Из облака падали куски горящего напалма и попадали нам на спины и на головы. По виду и ощущению это похоже на то, когда на кожу тебе попадает расплавленная пластмасса. Один сгусток попал мне на внешнюю сторону руки. 

После всего этого обстрела и напалма, командир взвода захотел проверить, выжил ли кто-нибудь из солдат СВА, и объявил, что следующий штурм должна предпринять команда из двух человек с пулеметом. Он повернулся ко мне и сказал: “Профессор, ты будешь помощником пулеметчика”. (Все там называли друг друга по кличке. Моя кличка была “профессор”.) Я был охвачен ужасом; все, кто участвовал в штурме ранее, либо погибли, либо были тяжело ранены. Я знал, что мне предстоит умереть.

После всего сброшенного напалма вокруг не осталось ни деревьев, ни кустов, никакой растительности. Мы медленно продвигались вперед, следя за блиндажами. Никого там больше не было. Мы видели куски человеческих тел, но все было уничтожено, и все были убиты. Пулеметчик и я продолжали идти. Мы не могли поверить, что по нам никто не стреляет.

Несколько дней спустя мы оставили эту гору и, вероятно, ни один американец больше не ступал туда ногой. Философия США заключалась в том, что мы не боролись за территорию, а только изводили и убивали врага. Даже так, слишком много крови было пролито за покорение горы, с которой мы потом сразу же ушли. Эта местность – такая удаленная, что вполне возможно, что ни один вьетнамец с тех пор больше не ступал на эту гору ногой. 

Для меня Вьетнам стал наукой о смерти. Я научился убивать людей, ступил туда, где, был уверен, меня ожидает смерть, и видел, как погибают люди. Сейчас я в том возрасте, когда начинают умирать мои знакомые. Я увидел людей, которые боятся смерти, потому что они никогда с ней не сталкивались и не знают, как ее воспринимать. (Только около одного процента мужчин, родившихся во время бэби-бума, видели боевые действия во Вьетнаме.) Вьетнам дал мне преимущество, которое состоит в том, что я уже повидал свою смерть.

Искренне Ваш,

Боб Лихи

Лихи был головным дозорным в пехоте, а позже – командиром отделения 


***

Перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны" 

Оригинал - Andrew Carroll, Annals of History, “American Soldiers Write Home,” The New Yorker, December 27, 1999
Социальные сети