Убийство моего дяди в Карачи

Автор: Джанмухамед Захир Рубрики: Северная Америка, Переводы, Ближний Восток Опубликовано: 07-12-2012


В последний раз, когда я видел своего дядю – доктора Сибтейна Доссу – мы сидели на скамейке у мавзолея отца-основателя Пакистана Мухаммада Али Джинна.

Это было в мае 1999-го, и мой дядя оптимистично считал, что суннитско-шиитские столкновения в Карачи скоро прекратятся.

– Пакистан никогда не был таким, – сказал он. – И он по-прежнему не такой.

Но он знал, что у боевиков было две причины, чтобы добавить его имя в свой список убийств: он был вице-президентом одной из крупнейших шиитских мечетей в Карачи и уважаемым шиитским врачом-терапевтом среди преимущественно суннитских пациентов.

– Как ты думаешь, ты сможешь помочь моим детям устроиться в США? – спросил он.

Я почесал свою голову, обритую во время хаджа несколько недель назад: “А что будешь делать ты, Сибтейн-чача?”

Большинство шиитских коллег моего дяди убили, но его вера в Пакистан никогда не была поколеблена. Нет, это моя страна. Я ее не брошу. Ты знаешь, что Джинна был Ходжа Шиа Итна-Ашери, как и мы?” – спросил он.

Я рассмеялся. Все пакистанские общины, насколько я слышал, утверждали, что человек, известный как “Квейд-и-Азам” или “великий вождь”, был выходцем из их рядов.

– Нет, чепуха, – сказал Сибтейн-чача, сверкая от гордости. – Он был одним из нас.

Спустя одиннадцать месяцев – 2 апреля 2000 года – четверо вооруженных мужчин на мотоциклах открыли огонь по медицинской клинике Сибтейна, и убили его и его партнера – суннитского терапевта.

Я был студентом магистратуры Калифорнийского университета, когда услышал эти новости. Тогда я активно сотрудничал с мусульманским университетским журналом и часто посещал сборы студентов-мусульман в кампусе. Когда я предложил своим мусульманским друзьям организовать лекцию о растущем сектарианском расколе и насилии в Пакистане, эта идея не нашла поддержки.

– Брат, это сложный вопрос, – сказал мне один студент. “Нам все равно не решить этот конфликт”, – сказал другой. “Мусульмане сталкиваются с такой огромной дискриминацией в Америке, что нам нужно быть сплоченными и не обсуждать прилюдно такие вещи”, – сказал друг.

Я не удивился. Я вырос в Сакраменто, штат Калифорния, где было очень мало мечетей, и моя семья проводила много времени в суннитской мечети в центре города. Когда мы с братом молились с опущенными руками (а не со скрещенными на груди, как принято у суннитов), над нами смеялись другие дети. Вы неправильно молитесь, говорили они нам. Отцы редко поправляли своих сыновей. Ко мне и к брату во время молитвы нередко подходили мужчины – они били нас по рукам и показывали, как нужно “правильно” молиться Аллаху.

Как для мусульманина, который рос в середине 1980-х в белом пригороде, жизнь для меня уже была достаточно сложной, когда меня спрашивали на детской площадке о том, что я думаю об Аятолле Хомейни. Я хотел вписаться в какой-то круг и нашел свое место среди мусульман-суннитов.

Еще маленьким шиитским мальчиком я узнал, что слишком часто, чтобы быть принятым суннитами, нужно не упоминать, что ты шиит. И тогда я научился быть собственным цензором. Я не говорил о путешествии моей семьи в Саудовскую Аравию в 1995-м, когда охранники оскорбляли нас в Мекке за то, что мы – шииты. Студентом-бакалавром в Калифорнийском университете в Беркли, я молился как суннит. Когда выступающие делали нападки на шиитов в кампусе, я прикусывал язык, вместо того чтобы открыто возражать.

Становясь старше, я начал уставать от этого отречения от своей шиитской идентичности и постепенно перестал посещать суннитские места. Я помню, как пришел на похороны шиитского друга семьи, когда мне было 19. Кто-то из суннитов, которые появились на похоронах, стал читать нам лекцию о том, что наши своеобразные шиитские похоронные ритуалы – неисламские. Один из них даже вышел, когда заговорил шиитский религиозный ученый. Я был в шоке. Неужели нельзя было хотя бы подождать, пока тело не предадут земле?

Я попытался поделиться своими тревогами с ведущими мусульманскими группами в США. Я даже основал свою собственную неприбыльную группу, чтобы обратиться к вопросам маргинализации шиитской молодежи. На публике мусульманские группы почти всегда оказывали нам поддержку, но в частной беседе они говорили мне, что им не совсем удобно проводить на своей базе мероприятия, связанные с вопросами внутримусульманской дискриминации. Давайте будем просто фокусироваться на том, что мымусульмане.

Я отдалился от мусульманской общины еще больше, и часто пропускал молитвы по пятницам, потому что устал от того, что возвращаюсь после этих молитв, испытывая негодование от еще одной снисходительной проповеди о том, что шииты не совсем правильно понимают ислам.

Я стал увереннее заявлять о своей шиитской принадлежности, и мне захотелось узнать больше об убийстве моего дяди. В 2006-м я наконец-то вернулся в Карачи.

Я был шокирован тем, что там увидел. Когда мой двоюродный брат встретил меня в аэропорту, он сразу предупредил меня, чтобы я не сохранял никаких имен на своем телефоне, иначе, если меня выкрадут, то сразу поймут, что я – шиит, обнаружив типичные шиитские имена Казим или Мехди в моей адресной книге.

Быть шиитом в Карачи значит быть ограниченным в своих передвижениях. Чтобы зайти в шиитскую мечеть рядом с домом моей семьи, нужно пройти через два контрольно-пропускных пункта. Сначала на дороге, ведущей к мечети, лежал бетонный блок. Затем нужно было пройти мимо поста с вооруженной охраной и сдать свой мобильный телефон караульному. В конце нужно было пройти через рамки металлоискателей. Женщинам разрешали проносить сумки только после проверки содержимого.

Люди, с которыми я разговаривал, сказали, что мой дядя был убит группой Сипах-Э-Сахаба (воины спутников Пророка), потому что, уничтожив самого уважаемого и почитаемого члена шиитской общины, они хотели деморализовать шиитов. Я также узнал, что суд восстановил сцену убийства моего дяди на месте событий. Несколько непосредственных свидетелей опознали стрелявшего, но судья отверг все их показания. Из четырех нападавших, только один был арестован и позже освобожден.

Я продолжил свое путешествие по Пакистану, по дороге беседуя с людьми и проводя интервью. Все это закончилось в Лахоре, когда меня остановили полицейские и швырнули на тротуар, наставив на меня оружие. Офицер сказал, что они остановили меня по ошибке, потому что думали, что я украл арендованный автомобиль. Когда об этом узнали мои двоюродные братья, они убедили меня в том, что это было предупреждение: не спрашивай, почему нас убивают

Я не знаю, в какую версию верить. Но объяснение моих братьев говорит о страхе, который они испытывали тогда и все еще испытывают сегодня. И, несмотря на это, я был поражен, увидев, что мои братья до сих пор играют в одной крикетной лиге со своими суннитскими друзьями. Я предполагал, что растущее сектарианское напряжение может повредить суннитско-шиитские связи.

Один из моих братьев настаивал, что я все неправильно понял.

– Никакого суннитско-шиитского конфликта нет, – сказал он. – Сунниты – хорошие. Просто некоторые сунниты отвергают нас, и из-за них наша жизнь превратилась в ад.

***

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны" 

Оригинал - http://www.washingtonpost.com

 

Социальные сети