Рота М (отрывок)

Автор: Сак Джон Рубрики: Переводы, Вьетнам Опубликовано: 18-04-2012




Джон Сак интересовался мыслями и ощущениями солдат роты М во время определенных событий, использовав затем полученные сведения при описании этих событий, иногда в форме внутренних монологов. Юристы «Эсквайра», в котором впервые появилась «Рота М», сначала воспротивились публикации, опасаясь исков со стороны военнослужащих на основании несанкционированного вторжения в их личную жизнь. Сак добился опубликования, получив письменное согласие от каждого из упоминаемых персонажей. Это обстоятельство иллюстрирует не только его упорство, но и дотошность и аккуратность, так как участники описываемых событий оказались разбросанными по всей территории США, а некоторые еще находились во Вьетнаме. Однако каждый из них получил от Сака рукопись и каждый подтвердил свое согласие на публикацию.

Т. В. 

*** 

В четверг Вильямс, благодушный наблюдатель-перископист, можно сказать, обессмертил свое имя. Он вживую наблюдал коммуниста в натуральную величину - и в его сверхнатуральной храбрости. Такого еще ни с кем не случалось ни в роте М, ни во всем батальоне за все время операции. Этот конкретный коммунист следил за Вильямсом из куста, с расстояния не больше длины стола для пинг-понга. Наблюдал вдоль серого винтовочного ствола. 

«Хо...» — озадаченно начал Вильямс свой рассказ об этих событиях. Но давайте по порядку. 

В четверг славный взвод Демирджяна расположился на отдых. Рота Вильямса и рота Мортона пробирались сквозь шервудскую тьму вьетнамских джунглей, сопровождаемые укусами и уколами всяческой летучей и ползучей дряни. Перед ними была поставлена задача уничтожить источник боевой мощи Чарли: коммунистические припасы риса. Выходя черепашьим шагом к очередному складу — две-три тонны коричневатых гранул, — они взрывали или сжигали его содержимое и следовали дальше. Подразумеваемый смысл акции: ликвидировать запасы, на которых батальон Чарли может жить неделю. Юркий маленький солдат-вьетнамец следовал с ними и санкционировал каждый из этих взрывов или поджогов, убедившись сначала каким-то мистическим образом, что рис действительно коммунистический. Один раз, прорубившись сквозь кустарник, рота Вильямса обнаружила запас какой-то карамели, наподобие той, что варят из кленового сиропа в Вермонте, в кусках, по форме и размеру напоминающей хозяйственное мыло. Карамель хранилась в пещере и гореть не желала. Один изобретательный сержант начал швырять карамель муравьям - противным, кусачим красным муравьям — но нет, слишком долгая история. Ручные гранаты? Теперь получилась карамель с сырными дырками. Рвотный газ? Тоже нет: Женевская конвенция о неприменении... В конце концов сержант вызвал по радио саперов, и они разнесли кондитерский бункер тротилом. Бигалоу, поскольку он выступал в качестве пресс-агента обрадовался было теме, однако сержант из отдела по связям с общественностью охладил его пыл. 

- Цензура не пропустит, - сообщил он и объяснил: - Вряд ли такая информация воодушевит вьетнамских крестьян. 

Продираться сквозь эти джунгли даже с помощью мачете - все равно что рыться в большом чердачном шкафу воскресным утром. Старые влажные халаты хлопают по физиономии, ржавые вешалки цепляются за волосы, под ногами шуршат картонные коробки. Только в этом диком лесу, в отличие от чердака, есть еще снайперы, стреляющие в людей. Шелест листьев, щелк! - и все. Но гораздо сильнее снайперов солдатам рот Вильямса и Мортона досаждали муравьи! Мелкие красные муравьи, не видавшие сочных, сытных белых людей уже четверть века... да, пожалуй, и вообще никогда их не видавшие, потому что французы в такую глушь не забирались. Еще один! И Мортон расплющивал, скатывал в шарик мелкую нечисть, упавшую на шею, скользкими от пота пальцами, мгновенно умерщвляя ее. Другая рука в это время сжимала винтовку. Мортон чувствовал уколы совести: он ведь баптист и уверен, что Господь создал всякую тварь, руководствуясь каким-то высшим смыслом, а стало быть, и муравьи тоже на что-то нужны. Может быть, доктора откроют в них какую-нибудь целебную субстанцию, средство против рака, например... Оправдывал он свою беспрерывную бойню лишь тем, что их все равно так много... Мортон мог бы упрекнуть юного Руссо, отчаянного сорвиголову шестнадцати лет, который клялся, что ежели попадет однажды в кишащие паразитами леса (ну-ну, парень наверняка моментально отключился бы от духоты), то будет бить их беспощадно, выкрикивая «Сдохни!» каждой своей жертве и смеясь при этом мефистофельским смехом. Мортон заметил бы ему с отеческой улыбкой, что всех божьих тварей, в том числе и муравьев, следует убивать с любовью. 

Бигалоу - он в первую очередь солдат, а потом уж npecc-aгент — давил муравьев механически, стряхивая их мертвые тела в грязь под ногами. В голове у Бигалоу муравьями ползали мысли, не сочинить ли пособие «Как убивать муравьев». Первый способ — удушение. Забить ему в глотку здоровенную песчинку при помощи зубочистки. Второй - на кол его! На острие булавки... медленная, мучительная смерть... На практике Бигалоу убивал своих муравьев без всяких эмоций, не обращая внимания на их предсмертные судороги, не сочувствуя и не злорадствуя, механически шагая рядом с приятелем. 

- Бигалоу, напомни Дубицки, что он мне должен пять баксов. 

- Ладно, - сказал Бигалоу, казня очередного муравья и думая: «Тоже» нашел место...» 

- И еще, я тебе завещаю свою форму. 

- Угу. - И Бигалоу стряхнул труп муравья наземь, 

- А если кэп нас отсюда не выведет, получишь и второй комплект. 

Но Вильямс совсем другое дело - ему и в голову не приходило, что муравьев нужно убивать. Он смахивал мелких гадов, не думая о мести. Пребывая все в том же мирном расположении духа, он и столкнулся со своим коммунистом, черноволосым вьетнамцем в белой рубашке. Черные космы больше всего запомнились Вильямсу. Шагая мимо неглубокой ямки, он услышал хруст сучка, обернулся и встретился взглядом с косматым комми. «Хо!» — выдохнул американец, ныряя в свою ямку. Пуля обожгла ему лопатку, Вильямс выкрикнул продолжение: «Ох!» - и зарылся физиономией в грязь, а руку с винтовкой вскинул вверх, потрясая ею, как бушмен копьем, и паля напропалую в сторону противника. Одновременно он вопил:

— Сержант! Сержант! Сержант!

«...Коня, коня, коня... перископ! Полцарства за перископ...»

— Чего орешь? Чего палишь?

— Стреляй! - вопил Вильямс, сам только этим и занимаясь. — Я только что видел одного!

— Где?

— Вон там! Он в меня пальнул. — сообщил Вильямс, поднимая голову. Зелень джунглей — и ни следа коммунистов.

— Куда попал?

— Сюда, в плечо!

— Плечо — ничё. Нормальное плечо. Может, рикошетом дунуло мимо.

— Какой рикошет, я ранен, ранен!

— Спокойно, - урезонил его черствый сержант. - Ты не ранен, не волнуйся. Спокойно. 

Вильямс поднялся на ноги и огляделся. 

— Попробую.

— Идти можешь?

— Попробую. 

И Вильямс продолжил путь сквозь заросли. Побеги по-прежнему цеплялись за плечи и ноги, по-прежнему падали на него всякие ползучие гады, но теперь за каждым кустом сидел его новый знакомый, в упор уставившись на американца из-под шапки черных волос колючими коммунистическими глазами. «Если выберусь - больше меня сюда не затащишь. — думал Вильямс, автоматически стряхивая муравьев. - Никогда!!!» 

Его черноволосый враг — или еще кто-то — следовал за американцами. Щелк! Щелк! Двое убитых, куча раненых. К моменту выхода из лесу рядовой состав разогрелся чувством мести до взрывоопасного предела. Сквозь желтую вьетнамскую деревню пронеслись как визиготы, как армия Шермана, круша, ломая и сжигая все на пути. Рис сыпался в грязь желтым потоком. Кто-то щелкнул зажигалкой. 

— Лейтенанту это не понравится.

— На х.. лейтенанта! 

Черный дым повалил из-под крыши. Кто-то бухнул из гранатомета. Мало что осталось от деревни. 

А назавтра, тихим утром, Вильямс направился вдоль окопов к сержанту, чтобы объявить себя невоюющей персоной. Молодой сержант с Востока заслужил славу терпеливого вождя, лидера мисочного патруля, после того как случилась эта история с мисками на резиновой плантации... на каучуковой. Каждому каучуковому дереву полагалась своя плошка. Поздно вечером специально выделенный для этого вьетнамец обходил посадки и играл с плошками. Если дождя не ожидалось, он переворачивал миски так, чтобы в них стекал сок. Если грозил дождь, миски опрокидывались. Но добросовестный вьетнамец на общественных началах проделывал еще одну операцию. Он наклонял миски определенным образом, чтобы показать снайперам, куда лучше стрелять, дабы укокошить больше американцев. Терпеливый сержант обходил плантацию еще раз, уже после вьетнамца-общественника, и возвращал миски в исходное лесотехническое положение. Более благодарного слушателя трудно себе представить, и Вильямс объявил сержанту:

- Ну, не хотелось бы. чтобы подумали, что я, так сказать, отказчик по этилическим воображениям.

- Должно быть, по... этническим соображениям... отказник?

- Нет-нет. Я все выполню, любой приказ, только убивать никого больше не могу. — Вильямс имел в виду не муравьев, хотя, кроме них, никого еще за всю кампанию жизни лишить не успел. Да и то с муравьями случайно вышло.

- Да-да. - сразу согласился сержант и несколько непоследовательно добавил: - Ты думаешь, все так просто?

- Нет-нет. Я думал, думал... Много думал. Вчера понял.

- Никто из нас никого убивать не хочет. Но если что-то надо сделать, то ведь кто-то должен этим заниматься.

- Все равно от меня не будет проку в джунглях, если я не могу никого убить. Не вернусь я в джунгли. Не пойду больше.

- Ну, кому-то надо идти в джунгли. Чарли сами оттуда к нам не выходят, - завершил беседу терпеливый сержант.

Не одна неделя прошла на каучуковой плантации роты М. Свет струится сквозь ветки, птицы в листве, обезьяна... в общем, прошли долгие недели, в течение которых сержант потчевал Вильямса мягкими увещеваниями, ротный сержант — свирепыми угрозами (трибунал, тяжкий труд, стыд и позор...), однако настрой его не изменили ни кнут, ни пряник. Убивай или будешь убит - закон джунглей, а Вильямс не хотел жить по закону. «Бесхребетное чудо» — такое определение дал своему рядовому однажды в столовой расстроенный лейтенант, думая про себя: «Вильямс эгоист, не патриот, он говорит, что боится — а кто не боится?» Ну а капитан вспомнил Гете из школьного курса: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Аминь. Идет война, но этот тип не хочет нести свою долю лишений. Во вьетнамской армии — это обычное явление, но ведь Вильямс американец!  

Вызвали «скорую», доставили его на посадочную площадку. Вертолет с красным крестом и вторая «скорая» доставили Вильямса в пыльную, нестерпимо жаркую, маленькую палатку, в которой аккуратно складывал носовой платок потный дивизионный психиатр. Вдвое, вчетверо... В восемь раз... в шестнадцать... в шестьдесят четыре.

— Рядовой Вильямс? В чем проблема? — поинтересовался психиатр, рыжеголовый капитан.

— Ну, я не могу убивать людей.

— И давно это началось?

Аутизм, ассоциативность, амбивалентность, аффект — четыре «А» шизофрении, выученные в Колорадо. Одно из этих «А» — что ж, кто из нас без греха... два «А» — гм... три — и вот для бедного психа Вильямса белый билет. 

Вильямс сидит перед врачом у стола, очень похожего на стол в виргинской конторе, куда он пытался устроиться на доллар девяносто семь центов в час. Все, что он знает о психиатрах, почерпнуто с телеэкрана. Сейчас рыжий даст ему яркие кубики и потребует за две минуты сложить какой-нибудь узор. О шизофрении Вильямс представления не имеет, три из четырех капитановых «А» для него китайская грамота, а ассоциаций в Штатах пруд пруди, но он ни в одной не состоит. Отец Вильямса утонул, после этого у него с месяц голова раскалывалась. Жил он с матерью. Девушка? Да, девушка есть, звать ее Катернелл. Вильямс хотел на ней жениться и рано или поздно обязательно женится. Через десять минут рыжий капитан вписал в историю болезни Вильямса: «Отклонений от нормы не обнаружено» — и отправил парня обратно в родную стрелковую роту, где капитан засунул его на кухню и где рядовой Вильямс научился смешивать муку, воду, жир и темную основу-порошок для получения подливки.  

А теперь - про пятницу. 

Пятница отмечена давно ожидаемым событием — их батальон наконец кого-то убил. «Цель штыка?!» — вопил сержант-инструктор в учебном лагере в Америке. «Убить!!!» - орали ему в ответ во всю глотку обучаемые. «Враг перед нами убежденный и ожесточенный, он не отступит, не испугается, - инструктировал командир батальона Смок. — Ваша цель — уничтожить его». И в пятницу утром рота М пришла к этой цели. Со смешанными чувствами. Иных развезло, другие сохраняли полное спокойствие. Хофельдер в учебке представлял себе коммуниста, несущегося на него с выпученными дикими глазами, и спрашивал себя: «Смогу я его убить?» Но его приятель только засмеялся: «Чушь! Он — это он, а я — это я». Стало быть, если я его убью, это его забота, не моя — вот что имелось в виду. 

Разумеется, как всегда, повезло взводу Демирджяна, погрузившемуся в раскаленные бронетранспортеры и загромыхавшему по кочкам и ухабам Шервудского леса сжигать желтые хижины. Первоначальный приказ, отданный подполковником бронекавалерийских войск пехотному капитану, предусматривал «однозначную идентификацию цели»: снайпер в доме - уничтожить дом; нет снайпера - оставить дом целым. Упирая на императивы и пренебрегая определениями, а также мудро полагая, что начальство шутит, до непосредственных исполнителей приказ довели в виде: «Уничтожай все и всех; бей все, что движется: коров, свиней, кур...» И в этом виде приказ и был ими воспринят.

- Но, сэр, все нельзя уничтожить, — сказал Гор мрачному лейтенанту.

- Не я же приказ выдумал, - без энтузиазма ответил тот.

— Не могу же я стрелять в женщин и детей! — возмутился Гор.

Но когда гусеницы их транспортеров заскрежетали по деревенской дороге, ни женщин, ни детей - вообще никого не было видно. Все сбежали. Суровые бронестрелки и взвод Демирджяна в пути с семи утра. «Злой рок!» — подумал Салливэн, поглядывая на небо. Железный ящик бронетранспортера все время поджаривают солнечные лучи, в то время как над головой предостаточно облаков — чисто вьетнамское погодное чудо. Но из всех чудес чудо — Демирджян. Черты лица его, осанка, оружие и снаряжение овеяны важностью момента, ответственностью за ход истории. Плакатный идеал бойца, вроде того, что не только украшал каждый свободный угол в учебке, но и красовался на донышках чашек в офицерской столовой. Вроде рычащего льва на старинном гербе. Среда напитала романтическую душу Демирджяна, упрочила его веру. Не важно, что он не в строю, а в железной бронекоробке, не важно, что сжимает винтовку не для салюта, а для боевой стрельбы — армия Штатов ведь не для парадов создана. Следуя духу полученных приказов, Демирджян метким выстрелом сразил вражеского буйвола, пустил трассирующую очередь по скирдам сена и поджег их. Ньюмэн, ротный философ и ловец аллигаторов, посконно-кондовый Ньюмэн вылез из транспортера, чтобы поджечь очередную хижину, но увидел убегающих от нее женщин с детьми и вдруг усомнился в целесообразности своей деятельности.

— Ну, сожгу я ее, а они завтра новую построят, — пробормотал он сержанту, думая при этом: «Ну, сожгу я ее — и они станут коммунистами, я сделаю их коммунистами». Что-то похожее и сам Смок говорил. Приказ он все же выполнил, использовав для этого стандартную армейскую спичечную «книжку», на обложке которой красовались слова Бенджамина Франклина: «Дом мой там, где свобода!» И вокруг заполыхало.

Вот тогда это и случилось. Сержант бронекавалерийских войск заметил бункер: сверху шалаш, под ним дыра. Крикнул Демирджяну: 

— Кинь туда гранату! 

Демирджян почему-то медлил, и с бронетранспортера спрыгнул какой-то солдат, знакомый внешне, но оставшийся безымянным, и запустил в дыру гранату. Граната влетела в дверь, мягко шмякнулась в какую-то кучу земли и взорвалась. Тут-то этот солдат и ахнул. Из двери с воплями посыпались женщины и дети в мятых вьетнамских пижамах. Крови на них не было, ран тоже вроде никаких. Солдат вспрыгнул на свой транспортер и отбыл. Следующий транспортер, в котором сидел Йошиока, остановился у бункера. Из него выпрыгнул негр — спец 4-го класса, осторожно, сжимая винтовку, заглянул в люк. 

— О, Боже! — вырвалось у него непроизвольно.

— Что там? — спросил другой спец.

— Там девочка. Эти идиоты попали в девочку. 

Негр-спец вынес на своих могучих руках маленькое тело. Девочка лет семи с длинными черными волосами и маленькими сережками в ушках. Глаза ее... эти глаза врезались в память всем из роты М, кто их видел. Глаза, казалось, целиком состояли из громадных черных зрачков. Как у черной золотой рыбки. Из носа у девочки текла кровь, осколок попал в затылок. 

Понятное дело, Америка послала своих солдат в бой, предварительно преподав им основы первой медицинской помощи. Сержант-инструктор, прыгая как футбольный квортербек, обозначал страшные раны: «О'кей! Он ранен сюда, сюда и сюда». Волонтер в сценической агонии по методу Станиславского старательно закатывал глаза. На экзамене каждого солдата пытали: «Предположим, кровотечение. Какие четыре вещи надо проделать?» И мало кто из обучаемых не мог припомнить три или хотя бы две из этих чудодейственных «вещей»: а) поднять кровоточащую часть повыше; б) наложить сдавливающую повязку; в) прижать в точке давления; г) наложить жгут. Жгут в данном случае отпадал. В сердечной хирургии парни из роты М тоже мало что соображали. Правда, вдобавок к четырем стандартным армейским мерам иной раз предлагали свои: «Устроить его поудобнее... Я бы с ним поговорил... да. порасспросил бы его...». Провидение послало к люку бункера самого сострадательного солдата, но ранение было столь серьезным, что его таланты остались непримененными, а возможности — нереализованными. Даже ефрейтор-медик печально покачал головой: 

— Тут уже ничего не сделаешь...

Сержант нажал клапан на гарнитуре и доложил капитану: 

— Сэр, тут раненая девочка из местных, тяжело ранена. Можем отправить? 

Сержант надеялся на вертолет, который перенес бы девочку во вьетнамскую больницу, где пациенты лежат по трое в одной кровати - без рук, без ног и иных частей тела. 

— Понял, попробуем, — ответил капитан, но тут по телу девочки прошла судорога, и она умерла. 

— Нет, все. - сообщил сержант. - Она умерла. 

— Понял, - снова сказал капитан.

Бронетранспортеры двинулись дальше, подобрав второго спеца, раздававшего детям жвачку и пытавшегося утешить мать убитой девочки: 

— Нам очень жаль...

Мать девочки трясла головой. Это могло случиться с каждым, как будто хотела она сказать. Женщина была ранена в плечо, и медик перевязал ей рану, прежде чем отбыть. 

Без сомнения, в предстоящие месяцы роте М суждены более удачные, славные операции. А как же иначе, ведь чтобы покрыть всю территорию Чарли, нужно провести полторы тысячи таких операций — правда, на другой день Чарли снова займут очищенные территории, но за оставшиеся полтора дня батальону, в который входила рота М, не было суждено убить, ранить или захватить больше ни одного вьетнамца, коммуниста либо иного противника - реального, вероятного либо воображаемого. На многих в роте М смерть девочки произвела тягостное впечатление. А Салливэн сердился на малышку: «Черт возьми, она должна была знать, что мы ей ничего не сделаем! Зачем она пряталась?» Многие с ним соглашались. «Неграмотный народ, невежественный», — думали они. Лейтенант бронекавалерийских войск не поддавался унынию: «Они все равно все против нас, чего я их буду жалеть?» Вьетнам обозначил для него границу, где кончается сострадание и начинается опасение. 

Йошиока стоял рядом с бункером и видел, как умирала девочка. Несмотря на свое азиатское происхождение, он не особенно сочувствовал бедам Азии. Мать его приехала в Штаты из Хиросимы. Но как американец он любил детей и потому сейчас отвернулся с застывшим лицом. Жизнь не обучила его риторике, но Йошиока пообещал себе думать о другом. К сожалению, это ему не удалось, так как через три пятницы, спрыгнув с пыльного армейского грузовика, сержант флегматично заметил: «Там мина» - и вытянул вперед руку, чтобы задержать своих солдат. Да, вытянул вперед руку... вытянул руку... вытянул... Через три пятницы при взрыве мины Йошиока получил точно такое же ранение в затылок, как и погибшая вьетнамская девочка. Сержант, задевший проволоку, погиб; негр-спец, который нашел девочку, погиб; изрешеченный осколками ловец аллигаторов Ньюмэн попал в госпиталь. «Йокосока покойник», — говорили солдаты на каучуковой плантации, перевирая его фамилию, не зная, что он еще лежит в Сайгоне на госпитальной койке: выбритый затылок стягивают грубые франкенштейновские стежки, угри на лице покрыты кровью, кровь пузырится на губах, подошвы ног желтовато-белые, голова мотается, как будто он что-то пытается отрицать, рука колотится о бедро, простыня придерживает его содрогающееся тело, в него вливается прозрачная жидкость из сосуда, висящего над койкой, из него капает коричневато-желтая жижа, ефрейтор-медик отгоняет мух и вакуум-насосом отсасывает из него жидкости, медсестра из племени навахо из скромности прикрывает его чресла простыней, врач наклонился к нему и шепчет в ухо: «Боб. ты в госпитале. Придется немного поваляться. Мы отправим тебя на самолете...» 

Рядом с койкой Йошиоки стоит детская кроватка, а в ней щенок, мягкая тряпичная игрушка «в горошку» и двухлетняя девочка-вьетнамка, которую прооперировал тот же утешающий Йошиоку хирург. Он устранил у ребенка врожденный дефект, волчью пасть. Руки малышки сдерживают полоски пластыря, не давая ей трогать болезненный участок лица. 

Суббота — по плану последний день операции, и пятьдесят дней минуло с того дня, когда Миллет сказал: «У меня дома жена и трое детей». Роте М нечем заняться. Народ прогоняет сквозь стволы винтовок небольшие ватные квадратики. Демирджян отмахнулся: «Я только вчера ее чистил». Он сидит со спецом на травке, повернувшись к подразумеваемым Чарли-коммунистам спиной. Они заняты решением кроссворда в «Старз энд страйпс».

— Прозвище Афины? Интересно, - бормочет Демирджян.

— Помещение в гареме? — парирует спец.

— Десять по вертикали?

— Девять по вертикали.

— Десять по вертикали — женское имя? Энн.

— Нет. девять по вертикали.

— Девять по вертикали — помещение в гареме?

— Вроде спальни?

— Девять по вертикали - что? - задает Демирджян вопрос в воздух. 

Салливэн погружен в чтение. «Неразгаданные тайны убийства президента Кеннеди». Руссо растянулся на траве. Любимый охотничий нож его исчез в зарослях, как Экскалибур в озере. Его мучает горечь утраты, мучает жара. Лежа под кокосовой пальмой, он признается товарищам по оружию в своем допризывном возрасте, надеясь, что те выдадут его начальству, Мортон сидит в окопе, жует паек и вслух дивится поджигательскому усердию своих друзей. В пятницу утром, когда Мортон спросил у старшего группы: «Сержант, этот дом жечь?» - сержант снял с кухонной полки канистру с керосином и вручил ее Мор-тону: «На, это ускорит дело». Но потом сержант решил, что пора возвращаться. Непослушные друзья Мортона возвращались столь неторопливо, что успели сжечь всю деревню, устроив из нее маленькое Лидице. Теперь Мортон посмеивался над Геростратами и интересовался их мотивами. Друзья его, все сплошь ветераны, заверяли, что интерес Мортона притупится после того, как он переживет с десяток попыток этих вьетнамцев его укокошить. Если, конечно, переживет. Один из них сказал: 

— У всех этих вьетконгов в селах остаются родные, которые, ясное дело, нас ненавидят. 

Второй добавил: 

— Ну подумай сам: ты сжег его дом. Если он раньше не был вьетконгом, то уж после этого точно станет. - Из этого он сделал вывод, что надо сжечь все их дома, что показалось Мортону совершенно нелогичным.

Третий мотивировал проще: 

- Я жгу, потому что всё здесь ненавижу. Ненавижу, потому что я здесь. Ненавижу Вьетнам, ненавижу каждый дом и каждое дерево. Я бы все здесь сжег. — Этого бойца даже удивило, что у остальных есть какие-то другие резоны, кроме ненависти. 

— Ладно, ладно, - засмеялся Мортон. - Согласен, через месяц-другой я тоже стану заправским поджигателем. 

Но он не стал заправским поджигателем. Через две недели Мортон наступил на мину и умер на месте. Ноги его успокоились в грязи под какими-то неестественными углами к телу. Казалось, что у него три или четыре ноги. «Мы почтили его память заупокойной службой, - писал в Техас родителям Мортона капеллан, — и не одна слеза упала из глаз его товарищей, помнящих великую истину: «Неизмерима любовь того, кто отдал жизнь за ближних своих». Может быть, вас утешит мысль, что Билли служил благородному делу, помогая добрым людям Вьетнама и всей планеты жить в свободном мире. Я буду молиться за вас». Так писал капеллан родителям Мортона, похоронившим сына в костюме с одной пуговицей. 

— Местонахождение Тадж-Махала? - прочитал спец,

— Индия! — сразу откликнулся Демирджян.

— Не подходит. Слишком много букв. Покончив с кроссвордом, они перешли к статьям и наткнулись на материал об Операции. В самом начале журнала.

— Иди ты! - удивился Демирджян. - Не думал, что об этом столько можно накропать.

— «Дивизия, — читал вслух спец, — оказалась в гуще решающей кампании Вьетнамской войны». Ух ты, а я и не знал. «Тысячи солдат продвигались по лесистой пересеченной местности...»

— Лесистой! — взвыл Салливэн.

— «Закаленная в сражениях дивизия...»

— Ка... Как?.. Зака... закаленная! Х-ха!

— «...Используя эффект внезапности, захватила врасплох значительные силы просочившегося в этот район противника. На рассвете в понедельник молниеносным броском бронепехота при поддержке танков и артиллерии выдвинулась в район с двух направлений, осуществляя маневр по охвату и окружению противника...» 

— Как мы их обложили! Со всех сторон! — наслаждался Салливэн.

— Коль кто-то из Чарли пригнется, друг друга подстрелим.

Рота М продолжала веселиться, пока вернувшийся на периметр обороны сержант не вернул их к прозе повседневности, 

— Демирджян! Наведи порядок, собери весь мусор. 

Демирджян поднялся и шагнул на ничейную территорию, твердя себе, что армия - это армия... это армия... подбирая тут крышку от банки арахисового масла, там жестянку от курятины с лапшой, дальше - варварски разорванную картонную упаковку блока сигарет... А через полгода Демирджян... 

Через полгода Салливэн лежал в госпитале в Вашингтоне — он как-то нечаянно отстрелил себе две фаланги указательного пальца. Йошиока лежал в Калифорнии под стальной табличкой в изголовье, а Мортон — в Техасе с почерневшей гвоздикой в петлице. Прохазка проводил отпуск на Ривьере, приставал к девицам в желтых купальниках. Ефрейтор Смит сидел в Панаме. Он пролетел на экзаменах в военном училище по причине «неспособности к психической адаптации»; Мэйсону тоже не довелось стать «зеленым беретом». Покаявшийся Руссо получил почетную отставку и вернулся в Йонкерс, штат Нью-Йорк, Маккарти, будучи в отпуске в своем Айлипе, заскочил к адвокату... далее не для печати! Нет больше Маккарти в Айлипе, слинял Маккарти и разыскивается военной полицией. Но Демирджян — Демирджян все еще во Вьетнаме. Ньюмэн крутит баранку джипа на резиновой плантации, он хромает и к строевой службе не пригоден; Вильямс все разводит свои подливки, соусы и ждет, ждет... почему Катернелл не пишет? Бигалоу продлил контракт до семидесятого года, бонус полтыщи баксов. Некоторые в роте М отмечены медалями, треть начального состава выбыла по причине смерти или ранения, некоторые переболели малярией, иные обожжены напалмом или украшены шрамами от осколков мин и ракет, кое-кто получил пулю в голову от сержантов, волны пополнений омывали роту М, а с ними и Хофельдер — вперед, в Южный Вьетнам! Но Демирджян... 

Демирджян все еще в строю, в своем славном взводе, признанном лучшим самим генералом. Лихой солдат, жупел сержантов, и сам стал сержантом, боевым боссом пятерых крутых пехотинцев. Коммунистов увидеть ему так и не довелось, не встретил он за все время также ни одного вьетнамца, которому бы было дело до коммунистов или который интересовался бы его, Демирджяна, выдающимся вкладом в дело борьбы за освобождение Вьетнама от коммунистического ига. В ходе боевых операций Демирджян стреляет в коммунистических голубей и куриц, глазеет на желтые языки пламени и не имеет ничего против американской армии. «Дожечь бы весь этот долбаный Вьетнам да продолжить в Америке» — говорит он своим подчиненным. Половина срока у него уже за плечами.

Социальные сети