Исповедь снайпера: повстанческий боец в Алеппо и его совесть

Автор: Абузейд Рания Рубрики: Переводы, Ближний Восток, Судьба Опубликовано: 06-12-2012


Солдатам из подразделения Свободной сирийской армии он известен как “Снайпер” – двадцатиоднолетний армейский стрелок, который дезертировал 21 февраля и вступил в их ряды. Мало кому из его коллег известно его имя, не говоря уже о фамилии – и он хочет, чтобы так оставалось и дальше.

Он родом из суннитской военной семьи из небольшого городка в пригороде столицы Дамаск. Его дядя – действующий генерал армии президента Башара Асада, и несколько других его родственников – высокопоставленные военные офицеры. Не считая его родителей и братьев, все его родственники думают, что он умер – и он хочет, чтобы так оставалось и дальше.

Аккуратный молодой человек с коротко остриженными черными волосами и бородой – он напряжен, но спокоен, когда часами сидит в полной тишине, с пальцем на спусковом крючке, всматриваясь в пространство через телескопический прицел своей снайперской винтовки Драгунова. Он внимательно следит за тем, чтобы ствол его винтовки случайно не высунулся через смотровое отверстие размером в два кулака, которое он пробил в стене квартиры, иначе это может выдать его позицию стрелкам режима, некоторые из которых находятся на расстоянии не более чем 50 м.

Может быть, он и выглядит спокойно, но он глубоко встревожен. После девяти месяцев сражений в составе нескольких подразделений Свободной сирийской армии, сначала – на окраинах Алеппо, а затем – в самом городе, после того как туда в конце июля прорвались повстанцы, он утратил все иллюзии относительно этой войны и испытывает злость от того, как она проводится. “Я пошел на это, когда все было чисто и ясно, – говорит он. – Теперь здесь грязь. Многие сражаются не только чтобы избавиться от Асада – они сражаются, чтобы завоевать репутацию, утвердить свое имя. Я хочу, чтобы все вернулось к тому, что было раньше, когда мы сражались за Бога и за людей, а не за репутацию какого-то командира”.

В ноябре он отказался выполнить приказ вступить в сражение с этническими курдскими ополченцами, которые поддерживают режим, в курдском районе Алеппо, куда вошли повстанцы. “Зачем мне сражаться с курдами? – говорит он. – Это нас только отвлекает. Это не наша борьба”.

Сирийцы в оппозиции – и вооруженные, и безоружные – часто говорят, что после революции и свержения Асада может произойти другая революция. Линии разлома разнятся в зависимости от того, с кем вы говорите. Некоторые предвидят битву между исламистами и секулярными повстанцами; другие – между дезертирами и вооруженными гражданскими жителями; кто-то говорит, что это будет этническая борьба между курдами и арабами; кто-то утверждает, что – просто за территорию, между повстанческими командирами в отдельной местности, независимо от их идеологии. Другие говорят, что ничего этого не произойдет. Снайпер, как и многие сражающиеся, думает, что все это случится и это будет отвратительно: “После падения Башара у нас здесь будет не Сомали, – говорит он. – У нас будет множество Сомали в каждой провинции”.

Все начиналось совсем не так – как и для этого молодого повстанца, так и для революции. “Я думаю, меня теперь не узнать, – говорит Снайпер. – Я никогда не думал, что смогу кого-нибудь убить”. Но он убил – 34 человека, с тех пор как дезертировал, ни один из которых не видел летящую в него пулю. Среди них, вероятно, был друг его детства Мухаммед – человек, который был ему “дороже, чем брат”.

Сирийскую революцию тоже невозможно узнать в сравнении с тем, что было 20 месяцев назад, когда сирийцы впервые вышли на улицы, в мирных протестах требуя свободы и достоинства от тоталитарного лидера, который не позволял ни того, ни другого. Восстание вскоре превратилось вооруженный бунт, по мере того как солдаты дезертировали, а люди брали в руки оружие для оказания сопротивления лоялистским войскам, которые стреляли по толпе и вламывались в дома в поисках несогласных. Между тем как конфликт становился все глубже и кровопролитнее, а международное сообщество беспомощно за этим наблюдало, вооруженные повстанцы, взывающие о помощи, были вынуждены все больше конкурировать за ресурсы. В конфликт на истощение вступили разнообразные покровители – сирийские и иностранные, частные и спонсируемые государствами, – выбирая своих людей на местах и направляя им оружие и деньги. Эта помощь не всегда была безвозмездной: она часто требовала клятв в верности, которые, по словам многих повстанцев, они давали, не намереваясь соблюдать. Деньги и оружие, в действительности, не покупали любви и послушания повстанцев, а лишь их временную благодарность.

В последние несколько недель повстанцы осуществили массивные вторжения во многие части страны, но в Алеппо – крупнейшем сирийском городе и некогда энергичном коммерческом хабе – напряженные бои и драматический захват районов, характерные для первоначальных бурных прорывов повстанцев в городскую черту, преимущественно сошли на нет. Несмотря на то что правительственные штурмовики и тяжелая артиллерия продолжают наносить удары по разным районам города, а повстанцы, как и прежде, пытаются пробить себе путь вперед, на многих территориях, которые вышли из-под контроля правительства на ранних этапах, сражения зашли в тупик. В этих районах захваченная территория измеряется уличными перекрестками и метрами, а не жилыми кварталами. И здесь правят снайперы. Несколько метких стрелков могут, по сути, заморозить линию фронта, гарантируя, что любое продвижение соперника дорого ему обойдется.

Поэтому снайперы – особенно профессионально обученные – пользуются среди повстанцев огромным спросом. Снайпер говорит, что ему “предложили столько денег, что можно подумать, будто я работаю на мафию”.

“Некоторые [командиры повстанцев] предлагали мне деньги, другие говорили “просто скажи мне, чего ты хочешь”, один сказал мне “я перевезу твоих родителей в безопасное место”. Только приходи и работай на меня, – говорит он. – Работа на людей, которые думают, что могут меня купить и продать, не сделала бы мне чести”.

Вместо этого, он нашел свое пристанище в Лива Сакур аль-Шаба – исламистском подразделении Свободной сирийской армии, расквартированном в Азазе, городке севернее Алеппо на обширных просторах сельского пригорода, который находится в руках повстанцев. Несколько последних месяцев он базировался в северо-восточном районе Бустан аль-Баша – на разоренном клочке земли, покинутом всеми, кроме трех из некогда нескольких тысяч жителей. “Мы не можем атаковать [правительственные] позиции – если мы сделаем это, они нас уничтожат, а они, в свою очередь не могут нападать на нас, – говорит он. – Не то чтобы я устал, но мне хочется чего-то нового. Новой территории. Мне здесь надоело и меня тошнит от того, что я здесь вижу”. Но он уважает своего противника, который, по его словам, загнал сюда повстанцев и удерживает их в этой дыре много месяцев.

Он всегда на стреме и ищет новые снайперские позиции. “Ты готова?” – спрашивает он, прежде чем прикрыть меня, когда мы мчимся мимо снайперов режима, сводя к минимуму мои шансы быть убитой. Мы передвигались по заброшенному кварталу, поднимаясь вверх по темным лестничным клеткам и пробираясь через лабиринт дыр, пробитых в стенах квартир, избегая выходить на открытое пространство улицы. Снайпер выбивал закрытые на ключ двери квартир, пробираясь по комнатам и кухням с гниющими овощами в поисках площадки повыше и получше. В одной из комнат он на миг задержался, чтобы покормить рыбку в аквариуме. Через несколько дней он поменял поврежденные замки на дверях квартир, в которые входил. В одной квартире на пятом этаже в помещении, которое раньше было спальней, лежал почерневший труп мужчины. Обломки здания, обрушившегося в комнату сквозь зияющую дыру в потолке, делали очевидным то, что убило мужчину. От смрада на глаза наворачивались слезы. Жирные черви ползали по почерневшему, разбухшему трупу. Несколько повстанцев вынесли тело, завернув его в синий ковер. На следующий день небольшая группа повстанцев, включая снайпера, вернулась и стала методически переносить фарфор из шкафа в столовой в пыльную гостиную, прежде чем пробить маленькое отверстие в стене столовой. Окна комнаты выходили на правительственную позицию в кустарнике снизу, поэтому она превратилась в новый повстанческий аванпост.

Снайпер говорит, что иногда за целый день не делает ни единого выстрела. Он просто наблюдает и ждет почти в кромешной тьме квартир без электричества, один на один со своими мыслями. Его жертвы – когда он о них говорит – были все шабихами, проправительственными вооруженными бандитами – легкий термин для дегуманизации врага. Но он знает, что это не совсем правда. Он знает, что друг его детства Мухаммед не был шабихой. Он говорит, что не знает наверняка, была ли пуля, которая его убила, выпущена им или его коллегой.

– Мы вместе учились в школе. Мы вместе выросли. Его мать была моей матерью, настолько мы были близки, – говорит он.

Снайпер задумывается, делает несколько глубоких вдохов. Он крутит в руках свой 10-мм пистолет, когда говорит о друге, непрерывно щелкая предохранителем. Молодые люди вместе поступили на службу в армию и поддерживали контакт, даже когда Снайпер дезертировал. Его друг был единственным человеком, не считая близких родственников Снайпера, который знал о том, что он все еще жив. “Я говорил ему, что нужно дезертировать, а он отвечал “не сейчас, еще рано”. Я говорил, дезертируй. Я говорил ему, что приеду за ним, что поеду куда угодно, чтобы с ним встретиться, чтобы помочь ему дезертировать, даже к воротам его бригады. Я бы достал ему все, чего бы он только не захотел, где бы он ни был. Он все говорил “рано, пока еще рано”. Он боялся, что с его семьей случится то же, что и с моей”. Снайпер говорит, что его родственников допрашивали, измывались над ними и предали анафеме в их общине. Он подозревает, что единственное, что спасло их от еще большего ущерба – это влияние военных-лоялистов из его семьи, и тот факт, что все думали, что он погиб, а не дезертировал.

Мухаммеда в конце концов отправили в Азаз. Он базировался на блокпосту под названием Шатт. И Снайпер, и его командир неоднократно призывали Мухаммеда дезертировать, предупреждая его, что планируют напасть на блокпост. Онихнеслушал. “Насбылотроеснайперов. Мы убили полковника, солдата и моего друга. Я не знаю, кого из них я убил, я не видел их лиц. Они были солдатами, которые стояли у нас на пути, и нам приказали их убить”. Это случилось три месяца назад.

– Его больше нет, какой смысл и дальше об этом думать? А я думал – еще долго после того, как это произошло. Ядумал: “Почему? Он был моим другом. Зачем я его застрелил? Я не должен был этого делать”. Но я оставил эти мысли позади. Мне нужно двигаться вперед.

Как многие другие на передовой, Снайпер нашел утешение в вере. Однако его вера – это политизированная форма ислама. Он с восхищением говорит об экстремистской группе “Джабат аль-Нусра”, которая взяла на себя ответственность за некоторые из самых грандиозных взрывов террористов-смертников у целей режима. Они чисты и делают хорошую работу”, –говоритон. Он хочет к ним присоединиться, если ему удастся “очистить” свое тело и мысли, говорит он, указывая на красную пачку сигарет Голуаз. На следующий день он бросил курить.

Он не всегда был таким. До того как этот молодой человек стал снайпером, он был заядлым боксером и пять лет прожил в Гамбурге, вернувшись домой в 2010-м. Он посещал Гете-институт в Дамаске и говорит, что его арабский был настолько плох, что он едва мог на нем читать. С тех пор он так улучшился, что теперь он вслух читает Коран своим товарищам-повстанцам. Он давно распрощался с мечтой вернуться в Германию и брать боксерские тренировки. По правде, он не хочет выжить в сирийском восстании и ищет “мученической” смерти. “Мне комфортно только на передовой, – говорит он. – Моя винтовка не просто стала частью моего тела, она – моя жизнь, моя судьба”. Он помнит свое религиозное пробуждение во время первого нападения, в котором участвовал. Это был удар по блокпосту на дороге в город аль-Баб в пригороде Алеппо. Мы устроили им засаду. Со мной был исламист. Мое сердце было исполнено верой. Он сказал мне, что единственное, что стоит между мной и раем – эта дорога, смерть на этой дороге. Я сожалел, что остался в живых”.

Через несколько дней мы вернулись к вопросу жертв, к тому, все ли из них – шабиха, к его другу Мухаммеду. Я сказала ему, что в конечном итоге он был сирийцем, который убивает сирийцев. “Раньше я думал о людях, которых убил, я думал об их родителях, – говорит он. – Да, мы все – сирийцы, но не мы создали эти различия, это сделали они. Именно потому, что я – сириец, потому, что эти люди, эти мирные жители, которые гибнут – сирийцы, я делаю это, я стою вместе с ними и за свой народ. Те, кто не стоит вместе с народом – не сирийцы, они – предатели, и предатели должны умереть”.

А Мухаммед? Он тоже был предателем? Нет, сказал он, не был, но “я уже смирился с этим, а больше для меня ничего не важно”.

“Любой, кто попадется мне на глаза, умрет. Вот и все, – говорит Снайпер. – Мое сердце окаменело. Я вернулся к вере, но после того как убил, мое сердце превратилось в камень. Снайпер видит того, кого он убивает, – говорит он, делая паузу. – Это тяжело. Снайпер видит всех своих жертв”.

***

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://world.time.com

 

Социальные сети