Считая погибших в Сирии

Рубрики: Эксклюзив, Переводы, Ближний Восток Опубликовано: 20-02-2013

Во вторник на прошлой неделе цифры погибших в текущей гражданской войне в Сирии в очередной раз были пересмотрены в сторону увеличения. Неви Пиллэй, Верховный комиссар Организации Объединенных Наций по правам человека, говорит, что теперь число погибших “вероятно, приближается к 70 тысячам”, что на 10 тысяч больше по сравнению с цифрой, озвученной в конце ноября, когда подготовленный по поручению ООН доклад обнародовал цифру в 60 тысяч индивидуальных смертельных случаев, в которых можно было установить имя, дату и место смерти человека. Исходя из набора данных в этом докладе, было очевидно, что истинное число погибших в сирийском конфликте еще выше, и один из авторов доклада сказал журналу “The Atlantic”, что эта цифра “весьма консервативно занижена”. Цифра в 70 тысяч, озвученная Пиллэй, в определенной мере связана с двумя неизвестными: количеством смертей, которое можно оценить с учетом имеющейся в настоящее время информации, и фактическим количеством смертей в конфликте, которое, в целом, может быть неизвестно еще несколько лет (если вообще когда-нибудь станет окончательно известно). Обе цифры превышают 70 тысяч и, возможно, намного.

Умышленно или нет, но заявление Пиллэй маскирует степень фактической тяжести сирийского конфликта. Широко растиражированные цифры в 60 и 70 тысяч имеют некую статистическую связь с истинным количеством смертей; хотя в настоящее время, мы не знаем, в чем заключается эта связь. Цифры являются показателем того, что в данный момент известно о конфликте – и, по сути, не отражают действительности. Официальная и всеобщая приверженность таким очевидно заниженным цифрам вызывает тревогу, учитывая масштабность сирийского конфликта и продолжающуюся дискуссию по поводу того, должны ли Соединенные Штаты и международное сообщество вмешаться в этот конфликт, и каким образом. Обманчивая цифра теперь вплетается в дебаты всемирной важности: и из-за того что Пиллэй и новостные СМИ манипулируют цифрами в 60 или 70 тысяч без какого-либо значимого обоснования, истинный гуманитарный масштаб конфликта непреднамеренно, тем не менее коварно искажается.

На следующий день после того как Пиллэй объявила о пересмотре статистики смертей, я говорил с Патриком Боллом, программистом и соавтором январского доклада, обнародовавшего цифру в 60 тысяч. “Мы считаем, что число зарегистрированных смертей не так уж полезно для понимания того, что на самом деле происходит в Сирии”, – сказал мне Болл, прежде всего заявив о том, что вполне вероятно, что показатель смертей, действительно, приближается к 70 тысячам, как утверждала Пиллэй (и уточнив, что его исследовательская группа не была источником новой цифры Пиллэй). “Эта цифра полезна для понимания того, как налажена документация смертей в Сирии. Но поскольку нам неизвестно, сколько смертей не зарегистрировано... мы пытались отговаривать людей использовать наш отчет для объяснения логики происходящего во времени и пространстве”. Иными словами, было бы неточно и даже немного безответственно определять текущее число погибших на основе линейной экстраполяции данных январского доклада. Определить взаимосвязь между цифрой в 60 тысяч зарегистрированных случаев смерти и предполагаемым и фактическим числом погибших не так просто, как отследить, где сходятся линии.

Так в чем же заключается альтернатива? Или мы зашли в тупик, обманчиво полагая, что нам известно истинное количество человеческих смертей в одном из самых тягостных кризисов на планете? И, даже если так, имеет ли это вообще какое-то значение? 

***

Количество людей, убитых в том или ином конфликте, как правило, определяется одним из двух способов: посредством “ценза или некого опроса населения”, или при помощи метода, который называется “множественной системой оценки”, говорит Бетани Ласина, профессор Рочестерского университета и одна из создателей широко цитируемой базы данных смертей в результате конфликтов. Согласно первому методу, базовое население до войны сравнивается с показателями послевоенного обследования зоны конфликта. Исследователи могут изучать смертность путем сопоставления величины населения и количества смертей, связанных с войной – информация, которые затем может быть дополнена статистикой смертей от наблюдателей за соблюдением прав человека, больниц и других источников для окончательного расчета. Исследователи также могут провести изучение чрезмерной смертности, в котором предполагаемый уровень смертности населения в отсутствие конфликта или зафиксированный уровень смертности среди исследуемого населения до начала конфликта сравнивается с наблюдаемым во время войны уровнем смертности – метод, который учитывает такие факторы как недоедание и болезни – “ненасильственные” причины смерти, которые тем не менее сопряжены с условиями военного времени.

В условиях военного времени провести исследование практически невозможно. Кроме того, что оно не стоит риска – например, ученым пришлось бы высадиться в Алеппо и начать опрашивать местных жителей – такое исследование также даст искаженное представление о конфликте. Любой, кто до сих пор остается в Алеппо, был свидетелем многочисленных смертей и разрушений; какая-то часть населения уже бежала. Война могла сделать наиболее пострадавшие районы города недоступными для исследователей, и субъективность ответов могла бы исказить результаты в обоих направлениях, когда жители бы приуменьшали или преувеличивали жестокости и зверства той или иной стороны как никогда напряженного конфликта.

Существует другой, еще более фундаментальный недостаток исследований смертности или избыточного количества смертей: чем менее строгой была документация смертности до конфликта, тем более бесполезными будут результаты постконфликтного исследования. Население в постконфликтный период является не таким полезным показателем смертности в результате конфликта, если до начала конфликта население не было учтено точно. Этот базовый показатель является ключевым, особенно для изучения избыточных смертей: если не существует достаточной информации, чтобы точно определить продолжительность жизни населения до конфликта и профиль системы здравоохранения, наблюдаемый диапазон смертей будет выше, и результаты исследования будут менее точными. Оценки избыточных смертей в результате войны в Демократической Республике Конго варьируются в пределах 1-5,4 миллионов. В довоенные годы в Дарфуре практически не проводилось никакого надежного изучения статистики населения или общественного здравоохранения – количество избыточных смертей вследствие конфликта в западной части Судана, возможно, навсегда останется неизвестным.

Конечно, и 1 миллион и 5,4 миллиона подтверждают ужасающие количества смертей и страданий. Изъяны, присущие исследованиям смертности в результате конфликтов, не должны мешать исследователям в их попытках подсчитать число людей, погибших в войне, даже если конфликт все еще продолжается. Есть какие-то вещи, которые исследователи могут сделать “по краю”, говорит Ласина. Например, исследователи смогли опросить беженцев о смертности в период конфликта – метод, который дал им грубое представление о тяжести войны, не заставляя дожидаться окончания конфликта.

В связи с этим тоже существуют проблемы. Эндрю Мак, директор проекта “Отчет о безопасности человека” и бывший чиновник ООН, рассказал, что исследованиям, проводимым в лагерях для беженцев во время кризиса в Дарфуре, был присущ эффект искажения наблюдаемых показателей смертей. “Если проводить исследование сразу после прибытия людей, они будут сообщать об уровнях смертности, наблюдаемых ими до того, как они добрались до лагеря беженцев. Предположительно, это даст некое разумное представление о смертности в некоторых районах Дарфура, – сказал Мак сказал. – Если же вы вернетесь в эти же лагеря через полтора года, то обнаружите, что смертность резко сократится”. Почти по определению, большинство беженцев уже будут иметь непосредственный опыт войны, что раздует цифру смертности в самом начале опроса беженцев. Затем, через несколько месяцев, благодаря службам лагеря для беженцев, наблюдается тенденция к снижению смертности до уровня, обычного до начала конфликта.

– Буквально за 4-6 месяцев, уровень смертности в сравнительно обеспеченном лагере для беженцев снизится до уровня, преобладающего в предвоенный период или даже ниже,  сказал Мак. Неправительственные организации часто проводят опросы беженцев для того, чтобы определить потребности населения, которое они обслуживают. Но эти исследования имеют гораздо меньше пользы для подсчета жертв конфликта.

Как объясняет Ласина, “туман”, который обволакивает само предприятие по выяснению цифры погибших, не имеет количественного или численного определения – не существует простого способа преобразовать полученное путем наблюдения число в расчет, а тем более в окончательную, фактическую цифру. “Другой вопрос, который могут захотеть выяснить исследователи – это в какой степени эти цифры изменяются от момента, когда все затуманено войной, до момента ревизии, который наступает позже, когда находятся люди и становится понятнее, что произошло. И это является предметом жарких разногласий”.

Точно так же, нет коэффициента для установления соотношения между цифрой смертей, полученной путем наблюдения, и фактической смертностью. “Не существует даже мало-мальски хороших данных о взаимосвязи между прямыми смертями с одной стороны и косвенными смертями от болезней и недоедания, с другой, – говорит Мак. – Коэффициент варьируется от 2- до 70-ти или 80-ти”, в зависимости от конфликта. Мак отметил, что даже если бы существовал стандартный коэффициент, это не принесло бы большой пользы. “Даже если бы имелся правдивый средний показатель, откуда вам знать, насколько конфликт, который вы исследуете, приближен к среднему?” 

***

К счастью, существует “множественная система оценки”, которая, по довольно жуткой иронии, связана с методами, которые используются для отслеживания популяции диких животных. Как объясняет Ласина, сначала исследователи вешают на животных бирки, затем отлавливают их в последующие годы, и применяют наблюдаемую вероятность обнаружения животного в данный год к численности популяции. Исследователи, как правило, рассчитывают отклонения в пределах собственной методологии, с целью получения более точного представления о популяции, с которой имеют дело. В случае расчетов смертности в результате конфликта, исследователи иногда обращают внимание на частоту, с которой имена фигурируют в отдельных списках наблюдателей за соблюдением прав человека, чтобы определить вероятность появления в списке, с целью расчета “численности населения” погибших. Интуитивно, высокая частотность появления имен только в одном или двух списках – а не в четырех или пяти – предполагает высокую вероятность того, что человек был не учтен. Напротив, если все имена появились во всех списках, можно предположить, что документация практически безупречна.

Однако, не все так просто, объясняет Патрик Болл. То, что работает в природном заповеднике, не обязательно будет работать в зоне конфликта. Например, что касается списков: расчет простой вероятности не учитывает логику, по которой связаны между собой различные наборы данных – в данном случае, списки людей, убитых в ходе конфликта, предоставляемые различными наблюдателями по правам человека. “Наши действия направлены на получение наилучшего прогноза того, как работает процесс взаимодействия между этими системами”, – говорит Болл.

Задача Болла – определить численность населения на основе детальной, тем не менее, неполной информации. “Статистик всего лишь хочет взять и разделить мир на маленькие кусочки пространства и времени, чтобы мы могли сделать оценку во времени и пространстве”, – говорит Болл. Затем исследователи тестируют различные математические допущения в рамках этих индивидуальных “слоев” – примером “слоя”, например, может быть Алеппо в марте 2012 года. Для этого требуется настолько сложная математика, что Болл прибегает к метафоре, чтобы ее объяснить.

– Представьте, что у вас есть две темные комнаты, и вы хотите знать, насколько они велики, – говорит он. – Вы не можете зайти внутрь и провести измерения. Там темно, и не видно, что находится внутри, а в вашем распоряжении есть лишь куча маленьких резиновых мячей. Бросьте мячи в одну комнату, и вы услышите частые глухие звуки ударов, когда они сталкиваются друг с другом. Бросьте их в другую комнату – где эти звуки будут менее частыми. Хотя вам не видно того, что происходит в комнатах, интуитивно вы чувствуете, что вторая комната является большей из двух.

Темные комнаты – это Алеппо в марте 2012 года. Резиновые мячи – это различные наборы данных. Бросание мячей в темные комнаты сродни сложному математическому анализу, который позволяет Боллу “видеть, как часто наборы данных пересекаются друг с другом”, а совокупные результаты из каждого “слоя” станут оценкой численности людей, погибших в гражданской войне в Сирии. Он говорит, его команда сумеет получить эту оценку через два-три месяца.

***

Непонятно, какое все это имеет значение для гражданского населения Сирии. Непонятно даже, как это влияет на чиновников, которые принимают решения во всемирном масштабе и потенциально могут приблизить конец гражданской войны в Сирии.

Для людей, живущих под постоянной угрозой артиллерийского огня, вопрос о том, сколько их соотечественников уже погибло – 70, 100 или даже 500 тысяч – должен казаться абстрактным – цифрой, полностью оторванной от безотлагательности текущей ситуации. Что касается людей, принимающих решения, рост числа погибших не помешал России продолжать вооружать режим Асада и не заставил государства НАТО ввести бесполетную зону, или создать безопасные районы для гражданских лиц вдоль границ Турции и Иордании. Война убедила некоторые из государств Персидского залива оказывать помощь конкретным повстанческим группам, и, несомненно, крыло Аль-Каиды в Ираке заняло ведущую роль в оказании сопротивления режиму Башара аль-Асада. Но эти действия никак не связаны с фактическим числом погибших – это скорее стратегические расчеты, нежели чисто гуманитарные решения.

Выяснение цифры погибших во время ожесточенного конфликта имеет практическую ценность. “На самом деле, эти данные необходимы, если вы собираетесь провести серьезную оценку потребностей в гуманитарной помощи”, – говорит Мак. С точки зрения политического и морального воздействия, насколько существенна разница между количеством смертей – будь то 70 или 100 или даже 500 тысяч – определить сложно, и это вызывает беспокойство. Этот вопрос сам по себе может сбивать с толку.

Сэмюэл Мойн – профессор Колумбийского университета и автор интеллектуальной истории прав человека – говорит, что подсчет числа погибших иногда имеет эффект отвлечения внимания от культурных и политических факторов, которые помогают обществу сформировать свою реакцию на ужасы и зверства. “Можно было бы задуматься, почему этот вопрос – 60 или 70 тысяч – подталкивает нас к дискуссии о вмешательстве, когда в других случаях он нас, по сути, не волнует?” Мойн говорит о необходимости “убедиться в том, что наш гнев и попытка сделать количественную оценку не вводят нас в заблуждение ” – нужно “всерьез подумать о том, какие факторы действительно влияют на нашу реакцию”.

Связанные с этим подспудные тревоги в конечном итоге могут убедить политиков США вмешаться в конфликт в Сирии. Или же – в необходимости переждать. Мойн вовсе не имеет в виду, что подсчет числа погибших – это абстрактный или неуместный вопрос – а только то, что степень общественного внимания к нему плавно трансформируется и привлекает внимание к другим, более фундаментальным вопросам, некоторые из которых могут оказывать непосредственное влияние на действия США в Сирии. “Я бы предпочел более открытое обсуждение, в котором случаям гибели отдельных людей и массовых человеческих потерь уделяется должное внимание, также в контексте того, что мы уже были вовлечены в события [на Ближнем Востоке], – говорит Мойн. – В долгосрочной перспективе, значение имеют люди, которые все еще живы, и то, с каким режимом они в итоге останутся”.

Люди, которые уже мертвы, тоже имеют значение, по причинам, которые выходят за рамки вопросов политической целесообразности; причинам которые укоренены в морали, но едва ли являются абстрактными. Они имеют значение, потому что значение имеет каждый человек – и, соответственно, каждый случай смерти.

Как это ни парадоксально, объяснить, как и почему моральная актуальность подсчета погибших имеет значение, сложно, не прибегая к абстрактным понятиям религии, поэзии или философии. И Мойн указал мне на душераздирающий отрывок из книги профессора Йельского университета Тимоти Снайдера “Кровавые земли” – широко признанной истории зверств Гитлера и Сталина в Центральной Европе в 1930-х и 40-х годах, которая, по крайней мере, пытается это объяснить:

Культуры памяти организованы вокруг круглых чисел, с интервалом в десять единиц, но каким-то образом вспоминать усопших легче, когда числа не круглые, и последняя цифра не является нулем. Так, в отношении Холокоста, возможно, легче думать о 780 тысячах 863 разных людях в Треблинке: где три цифры в конце могут означать Тамару и Итту Вилленберг, чья одежда висела рядом после того, как они были отравлены в газовую камеру, а еще Рут Дорфман....

В истории массовых убийств на кровавых землях, воспоминания должны включать в себя один миллион ленинградцев, которые умерли от голода во время блокады, 3,1 миллиона отдельных военнопленных, убитых немцами в 1941-1944 гг., или 3,3 миллиона отдельных украинских крестьян, погибших в Голодоморе советского режима в 1932-1933 гг. Эти цифры никогда не будут известны точно, но они включают в себя людей: крестьянские семьи, делающие страшный выбор, заключенных, согревающих друг друга в землянке, детей, например, Таню Савичеву, наблюдающих, как их семьи исчезают в Ленинграде….

Нацистский и советский режимы превращали людей в числа, некоторые из которых мы можем только предположить, иные – восстановить довольно точно. Наша задача  – как ученых – выяснить эти числа и поместить их в контекст. Наша задача – как гуманистов – превратить эти числа обратно в людей.   

Люди, которые считают погибших в Сирии – наблюдатели за соблюдением прав человека, ученые и математики – не поэты и не гуманисты. Числа, которые они получили, не будут совершенными. Но первый шаг в задаче “превращения чисел в людей” – это, прежде всего, получить число.

- Армин Розен

***

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.theatlantic.com

Социальные сети