У людей еще есть надежда

Рубрики: Кавказ Опубликовано: 04-04-2014

Общественное мнение России на время забыло о Северном Кавказе – сначала Олимпиада, потом – украинский кризис. Между тем, в Дагестане происходят важные процессы. Часть боевиков сложили оружие в надежде на амнистию. Марина Ахмедова, вернулась в республику, чтобы поговорить с амнистированным боевиком, матерью смертницы Марьям Шариповой и простыми людьми, чтобы понять есть ли надежда на прекращение насилия и террора.

***

- Двое членов бандформирования заблокированы в одном из домов на окраине Махачкалы. Один из них был уничтожен в ходе в перестрелки с сотрудниками полиции в районе Троллейбусного Кольца… - передает авторадио.

На въезде в Махачкалу со стороны Хасавюрта через дорогу перетянут стеклянный мост. Он пуст. Пешеходы предпочитают перебегать оживленную трассу. Мост окружен слухами – там, внутри убили одинокого пешехода. С тех пор им пользуются редко.

Машина движется дальше в город, и все реже встречаются деревья. Одинокие, случается, они подпирают пятиэтажки, но чем ближе центр, тем их меньше. Почти все городские аллеи спилили при бывшем мэре Саиде Амирове – чтобы осуществить новую застройку. «Застройка» заступает в Махачкале и на тротуары. Лишь дома, возведенные еще советскими строителями, скромно отстоят от проезжей части. Но и там место занимают магазины и бензозаправки, строящиеся прямо под блочными домами. Глядя на этот город из окна автомобиля, можно подумать: если б могли спилить гору Таркитау, грузно, словно толстая старуха, сидящую под Махачкалой, спиной к морю, ее бы спилили – ради «новой застройки».

Проезжает колонна бронированных машин. В узких окнах видны покрытые черными шапочками головы спецназа. По тротуару проходит колонна военных в масках с автоматами Калашникова на плечах. Город не обращает на них внимания – спешат пешеходы, едут машины. Город живет своей жизнью. Два дня назад в пригороде Махачкалы был уничтожен Дмитрий Соколов – гражданский муж Наиды Асияловой, взорвавшей волгоградский автобус в октябре 2013 года.

Троллейбусное Кольцо. Горят фонари, окна в пятиэтажках, выходящие на оживленную проезжую часть – темные. Часть трассы оцеплена. За оцеплением – скопление полицейских машин, людей в форме. В центре оцепления – синяя машина, издырявленная пулями. Слышны нервные крики.

- Они обстреляли наряд, - тараторит полицейский. – Тут только что произошло боестолкновение, в ходе которого уничтожен один боевик! Это вот он! – выталкивает он вперед невысокого человека в камуфляже и в бронежилете. У того в руках винтовка. – Он его убил! - полицейский хлопает человека по сгорбленной спине.

В доме за его спиной загорается ярко окно, подсвечивая сзади синюю кепку человека и до малейших деталей – герб Российской Федерации на ней. Человек молод, но вокруг его рта уже залегли глубокие складки. Его глаза горят.

- Вы только что убили человека, - говорю я. – Что вы чувствуете?

- Ничего, – он отходит на шаг вправо. Оконный свет отстает от его кепки. - Просто выстрелил. Я ничего не чувствую. Мы уже привыкшие. Вчера одного убил. Сегодня убил. И завтра убью. Мои братья тоже от их рук умирают. У нас жизнь такая.

Через несколько часов засевших на окраине двух боевиков уничтожат. На завтра выяснится, что убитый на дороге – случайный автомобилист. Тело его сразу выдадут родственникам для похорон. А еще на завтра в городе будут повсеместно шушукаться передавая: и эти боевики, обстреливая наряд полицейских у здания духовного управления мусульман, кричали свой привычный девиз – «Мы хотим умереть так же, как вы хотите жить!».

Женщина в черной одежде, прихрамывая, проходит узкий тоннель. Заходит в низкий дом, где на полу сидят девочки в черных и цветных хиджабах. Им от пяти до десяти лет. Женщина садится на скамейку. За ее спиной бегут трубы парового отопления. Из-за закрытой двери доносится молитвенный гуд женских голосов. Девочки хихикают. Женщина успокаивает их негрубым окриком. Девочки смолкают. Этот дом – медресе. И если и есть люди в этой республике, которые могут ответить на вопрос – показная ли то бравада или кричавшие о смерти вчера действительно хотят умереть больше, чем жить – то вот эта женщина в черном – одна из них. Именно она родила Марьям Шарипову – смертницу, взорвавшуюся в метро в 2010 году.

Дверь открывается. Патимат грузно встает. Оказывается в классе, где в два ряда – парты, выкрашенные в голубой цвет. Их откидные крышки разрисованы и исчерчены, кажется, еще советскими школьниками. За учительским столом – девушка в хиджабе. Патимат садится за парту. Ждет, пока строчки из Корана дочитает ее соседка, робко водящая пальцем по желтой странице. Начинает сама. И если соседка читала неуверенно, то Патимат читает спокойно. Встает, закрывает книгу.

Над серой дорогой, уходящей вниз, ярусами высятся фруктовые деревья. Каждый ярус укреплен каменной кладкой. Снизу бок дороги подпирают такие же камни. По ней бежит узкий ручей. Небо над горами – серое. Деревья, корнями цепляющиеся за неровную землю – голые, черные. Дом и заборы – из того же речного камня. И если б не они, подпирающие тут все – дорогу, дворы и деревья – кажется, и само село Балахани скатилось бы вниз.

- Я начала хромать после того, как родила Марьям, - оборачивается женщина. Дойдя до ворот, она открывает их и входит во двор. Веранда увита черным мерзлым виноградом. С ее площадки хорошо видны военные палатки. Из их труб вьется дымок и уходит по селу вправо.

В просторной холодной комнате – серо-голубой диван и кресла, такого же оттенка ковер под ногами. Патимат идет в кухню. Там в окно смотрит яблоневая ветка с неснятыми плодами. Ставит на стол пластмассовую миску с луковицей, картошкой и морковью.

- У меня сумка – полная дипломов, - говорит она, принимаясь ножом за картошку. – Четыре диплома дочери, два – мужа, мой диплом и дипломы сыновей. Это же мое воспитание. Меня спрашивают – как они стали такими? – говорит она имея в виду своих троих детей: Марьям и двух сыновей, числящихся членами бандподполья. – А они сами их такими сделали. В прошлом году они пять раз окружали наш дом, - говорит о спецназе, спирально снимая ножом картофельную кожуру. - Из-за сына.

- Вы сказали «они сами сделали их такими». Значит ли это, что вы не одобряете их выбор?

- А кто бы хотел, чтобы сыновья были в розыске?

- С чего все началось?

- Наверное, были какие-то связи с лесными. Здесь же все – односельчане, все друг друга знают. Как тебе сказать… - она наливает в сковороду масло. – Я до сих пор не могу понять Марьям. Ч-честно. Моя мама никогда не любила меня и сейчас недолюбливает. Потому что у меня такой характер – я всегда говорю все в лицо. Но с Марьям мы во всем ладили и на полчаса даже не расставались.

- А если так, то как она оказалась в Москве?

- Не знаю… Мы в ислам пришли, начали Коран учить, молиться. А раньше она ходила в салон, делала маникюр, педикюр, как последняя модница. Мальчики возмущались – «Зачем она так ходит?». А отец говорил – «Когда она поймет, тогда сама закроется. А пока оставьте ее в покое». На последнем курсе она закрылась, - она кладет на разделочную доску луковицу. Режет. – А знаешь что? Из моей памяти стерто то хорошее, что было. Все – черное. Если вы меня сейчас спросите – «Какой самый счастливый день в моей жизни?», я скажу – я все забыла, все черное, и я думаю только о плохом… Марьям была мелкая… нет, высокая, но руки – маленькие, ноги – тридцать пятого размера. Она покупала вещи на распродаже, тут же в селе никто не понимает, что они вышли из моды. Работала в школе завучем и получала десять тысяч, ей на все хватало, - она высыпает лук в сковороду. Масло шипит.

- Вы с ней когда-нибудь ругались?

- Так сказать – нет. Но иногда мы ругались. Она если уборку делала, то от и до, и оставляла на два-три дня. И у нас сразу – скандал.

- Из-за чего она могла заплакать?

- Она обидчивая была. Ревновала меня к старшему сыну. Она и младший сын думали, я люблю его больше.

- Но это было не так?

- Это было так. Муж баловал этого сына – когда ему было четыре года, он получил травму из-за отца. Он камень кидал в орешник и попал в него, у него была левая сторона парализована, но он выжил.

- Вы говорите, у вас с дочерью были не такие отношения, как у вас с вашей матерью. Говорите, что ваша дочь вас любила. Но если она вас любила, почему она сделала то, от чего вы теперь страдаете?

- Да, - отвечает, глядя в шипящую сковороду, - она обо мне не подумала. Я же говорю – я не поняла ее. При таких наших отношениях, так пойти и такое сделать, и не оставить ни клочка бумаги – «Прости, мама…» - ничего. Я весь дом перевернула, хотела клочок бумаги найти, не нашла же я.

- Вы думаете, это был ее выбор? – задаю я вопрос, из-за которого приехала в Балахани – село, в котором уже с неделю действует режим КТО.

- Да, по-моему, - она достает с нижней полки кастрюлю, наливает в нее воды. – Она была очень сильная и такая самоуверенная. Если она была в своем уме, никто не смог бы заставить ее сделать это. Ее сломать бы никто не смог. Укол сделать – я допускаю это. Но уговорить – нет… Она говорила – «В рай хочу». Здесь все у нее было, и никто ей ни в чем не отказывал. Она была очень уравновешенной. Она все мне рассказывала.

- Но ведь не рассказала, что взорвется.

- Не рассказала. А ты не пиши того, чего я не говорила…

- Хотела ли она детей?

- Она сама была большим ребенком. Она ревновала меня к моим внукам. Она говорила – «Откуда ты знаешь, мама, я останусь без тебя или ты останешься без меня?».

- Почему она так говорила?

- Не знаю. Она еще говорила: «Аллах не оставит ни тебя, ни меня».

- Правильно ли я понимаю – вы сильно обижены на дочь?

- Да. До этого меня только муж об этом спросил… Она много читала, она была магистром по информационным технологиям, потом начала читать Коран, совсем другим человеком стала. Она говорила, что будет учить Коран наизусть.

- Выучила?

- Ни она, ни я Коран еще не закончили.

- До какого места вы дошли в своей учебе? О чем там говорится?

- Я не понимаю, это же на арабском.

- Вы думаете, вы когда-нибудь простите свою дочь?

- Ее? Марьям? – она начинает тереть морковь, и вместе с тем стираются ее слова. – На том свете если встретимся, может быть. А на этом… мне обидно. И этот вопрос мне тоже только муж задавал, больше никто (Расул Магомедов, отец Мариам Шариповой пропал в Махачкале в ноябре 2011. С тех пор информация о нем не поступала – РР).

- А он ее простил?

- Он – да. А мне для того, чтобы простить, надо ее понять, а я ее не понимаю.

- А ваш муж ее любил больше, чем вы? – спрашиваю я, и она бросает на меня взгляд. – Вы чего ей простить не можете?

- То, что она разрушила нашу семью.

- А то, что в метро погибли люди?

- Их тоже мне жалко… Сначала я вообще не допускала, что это она там. Поехала в Махачкалу, но не смогла найти ее. Потом фотографии с ее головой на мой телефон пришли…

- Вы смогли их смотреть?

- Я смогла, - она достает из холодильника миску с фаршем. – Мне плохо не стало. Я не упала, ничего такого не было. Просто… ну как это сказать… как будто не со мной это происходит – такое ощущение было, - она смотрит в закипевшую кастрюлю. - Какой-то холод прошел по телу, я ничего не чувствовала – ни боли… только обиду. Большую обиду. Я сразу подумала о сыне – что теперь с ним будет?

- А вы не допускаете, что ревность к старшему брату и постоянная борьба за вашу любовь сформировали такой ее характер – ей постоянно приходилось доказывать, что она лучше всех? И когда она попала в это… сообщество, которое попросило ее сделать то… что она сделала, она хотела доказать, что может и это?

- Я любила ее, ей не надо было мне ничего доказывать. Она знала, что я ее люблю и не расставалась со мной.

- Но она с вами рассталась, и вы подумали не о ней, когда увидели ее голову.

- Когда она была маленькой, мы были с ней у зубного врача, я боялась. А она сказала – «Мама, если ты боишься, выходи. Я буду одна. Я не боюсь». Я ей на это ответила – «Я таких девочек не люблю, которые ничего не боятся», - она перекладывает из руки в руку шмотки фарша. – Я до сих пор не могу в ее комнате даже уборку сделать, я думаю она там спит. Но я вспоминаю ее только маленькой. Один раз муж ушел на намаз в мечеть, а я уснула, и она приснилась мне. А муж хотел кровать переставить, а она мне во сне говорит – «Не будем кровать переставлять!». Спорить начала. Потом я только осознала, что ее нет. Я говорю – «Ты что наделала?». Муж пришел, дотронулся до меня – «Ты во сне плакала». «Зачем ты меня разбудил?!»… Сейчас уже ничего не изменится. Они взорвут наш дом. В Гимрах уже взорвали дома тех, родственники кого в розыске. Людей вывели, конечно.

- А что вы скажете о недавно принятом законе – штрафовать родственников совершивших теракт?

- Вот лично я… Мне же плохо. Столько людей она убила, сама ушла… Я сорок лет учу детей, мой муж тоже учителем был. Если бы я знала, что она это собирается сделать, я бы горы перевернула, ее бы даже во двор не пустила. Они думают, мы – ваххабиты. Они думают, мы этого хотели. Ну хорошо, заберите этот дом. И что из этого?

- А то, что сами смертники, может быть, будут беспокоиться о своих родственниках.

- А так… ну так может быть. Но не мы же их отправляем. Я и Марьям – два разных человека. Насилием народ никогда не усмирить – это надо понимать, - она смотрит в окно, на палаточный городок военных.

- Говорят, когда ваша дочь взорвалась, ваш муж принимал поздравления. Это правда?

- Наверное, кто-то поздравил его. Шахада – это же высшая степень. Но меня никто не поздравлял, потому что мне было слишком плохо. И никто меня не пожалел.

- Но вы же понимаете, после того, что сделала ваша дочь, вы не можете рассчитывать на жалость, - я встаю. – Вы не могли бы показать мне ее комнату?

- Это – самое плохое, - говорит она, выходя из кухни, - то, что мне никто не верит – я не знала. Она была в сто раз умней меня. Как я могу за нее отвечать?

Мы заходим в большую темную комнату. Стены обклеены бордовыми обоями – один бумажный край ровно, без малейшего зазора прилеплен к другому. У противоположной стены стоит широкая кровать.

- Это Марьям обои выбирала, она и клеила, - говорит женщина, стоя на пороге комнаты. - Занавески и карнизы мы вместе с ней выбирали. Купили кафель, хотели ремонт делать. Она платье новое портнихе заказала. Зачем она тогда платье заказала? - она сходит с порога в коридор, так и не зайдя в комнату дочери.

В этом пустом холодном доме нет ответа на вопрос – «Бравада ли то показная или непоколебимая, намертво привитая проповедниками вера в рай?». Здесь есть только холод, одиночество и покинутая женщина, которая прячет под просторными черными одеждами свое горе – тяжелое, как камень, из которого построено все в этом селе. Горе без просвета до самого конца дней, за которым ожидается лучезарный рай. Но видел ли рай кто-либо из живущих воочию? Может ли смертный быть непоколебимо убежден в его существовании? Кажется, лишь самая дерзкая, самая яркая, самая показная бравада может замаскировать простую человеческую неуверенность в существовании рая, но и преподнести ее как уверенность, как непоколебимую стойкость, как сводный выбор из тех вариантов, в котором верных не было ни одного. Посещение дома, в котором родилась и выросла смертница, добавило только новых вопросов: не порви Марьям, рождаясь, связку в ноге своей матери, не оставь ту с хромотой на всю жизнь, и не попади ее отец случайно камнем в лицо своего сына, любила бы мать ее больше, чем сыновей?

 

- Если я тебя сейчас ущипну, а ты меня не простишь, то и Аллах меня простить не сможет, - говорит старик. Он стоит на краю огромного лучезарного озера, раскинувшегося между хребтами гор. – Сначала ты меня должна простить, а по-другому от бога мне прощения не будет. Марьям – самоубийца. Куда она еще могла попасть? Только в ад. По исламу нельзя даже себе самому делать больно, не говоря уже об убийстве безвинных людей. Она несет за это ответственность. Она – не в раю. Говорят – она ступила на путь джихада. Ах эти глупые хабары… Нету женщин в джихаде и быть не должно.

У старика крючковатый нос и чеканный профиль. Он очень смугл. Похож на человека, изображение которого встречается в Дагестане чаще всего – на имама Шамиля. Старик живет в одном из сел Унцукульского района – неподалеку от Балахани.

Горные верхушки отражаются в озере и кажутся треугольными крышами домов, спрятанных на глубине. Старик идет дальше по кромке, носки его острых туфель загибаются вверх. Останавливается возле колючего кустарника, прошлогодние цветы которого высохли и расщепились на волокна.

- Аракани, Ирганай, Унцукуль и Зирани, - старик обводит пальцем пространство, - это ближние села. А это – не природное озеро, - показывает вниз. – В восьмидесятых тут начали строить ГЭС. Пять лет назад вода поднялась и затопила наши фруктовые сады. Пройдем, - он поворачивается и ковыляет по камням. – Компенсации людям до сих пор не выплатили. Наши люди сильно обиделись.

Из-под воды торчат верхушки фруктовых деревьев, от чего только усиливается ощущение – под водой скрытый город с домами и садами.

- Ты виделась с Патимат? – хрипло с акцентом спрашивает он. – Ее долгое время все здесь считали светской дамой. Их дочка была разбалована достатком. Однажды я видел Марьям в городе и даже не узнал – так она была накрашена. А про Патимат у нас даже ходил анекдот – когда Патимат, мать Марьям училась в девятом классе, она с подругой хотела пойти на концерт. А бабушка ей говорит – «Ты не пойдешь, пока не сделаешь намаз». Патимат ей ответила – «Ты можешь заставить меня нагибаться в намазе и разгибаться, но произнести слова молитвы ты меня заставить не сможешь», - старик идет дальше, и его слова доносятся уже из-за спины. – Но раньше и веры такой не было. Коммунисты говорили, что бога нет. Когда в их семье перелом наступил, я не знаю. И сплетни не люблю. Хотя тут в селах слухи вперед новостей идут. Послезавтра снова приезжай сюда, на это место.

 

Машина едет по скальной дороге, свет фар мечется впереди. Внизу – обрыв. Крупные звезды освещают верхушки хребтов, но в окно машины глядит кромешная чернота. Не видно ни горящих окон в домах, ни самих домов, ни даже обрыва, но о его близости можно догадываться по медленной осторожной езде машины, словно брошенной в черную каменную дыру. Показываются огни палаток спецназа. Машина останавливается неподалеку от них у горной ложбины. Фары гаснут, остаются мерцать только огни палаточного городка. Ждем. И так в тишине и в темноте проходит двадцать минут. Кто-то дотрагивается с той стороны до дверцы машины. Я выхожу и следую за тенью к горе. Тень заступает в ложбину и там садится на камень. Постепенно я начинаю различать его в темноте. Видна борода, на лицо надвинут капюшон.

- Боишься? – это первое, что он произносит.

- Испытываю легкий страх… Официально в каком вы сейчас статусе?

- Я прохожу по амнистии.

- Почему тогда прячетесь?

- Потому что правда то, что в Коране говорится – не подписывайте договор с кяфирами, они своего слова не держат. Год за мной бегали, уговаривали выйти из леса, сложить оружие…

- Вы – лесной? – перебиваю его.

- Амир одной из групп. Мне были даны гарантии безопасности. Мне и той молодежи, которую я выведу. К нам всегда хотело примкнуть много молодежи. Мы их еле сдерживаем. Я поставил условие – ту группу, которая выйдет со мной из леса, и тех, кто был связан с движением, не тронут. Это в общем – пятьдесят человек.

- «Связан с движением» - это что значит?

- Те, которые мне помогали. Я дал гарантии, что они больше ничем таким заниматься не будут.

- С кем вы вели переговоры?

- С фсбшниками.

- Местными или русскими?

- С местными. Но у меня было опасение, что они договор нарушат. Хотя я обещал, что вернусь к мирной жизни и буду просто жить.

- Вы подписывали какие-то бумаги?

- Подписал, конечно. Явку с повинной. Они допрашивали меня.

- А вы не боялись… - начинаю я.

- Мне бояться нечего, - перебивает он, - я хоть сегодня готов умереть. У меня были опасения, что они подлянку сделают, и в данный момент они ее сделали. Двоих из тех, что были со мной, сейчас поймали и держат в следственном изоляторе. Мне передали хабар – их пытают. Они особо в лесу не находились, но в движении были. Когда я выходил, были ребята, которые не верили им, и хотели присоединиться к другим группам или работать самостоятельно. Но я сказал – не надо. Я их остановил, сказал, что нет в данный момент нужды кого-то убивать. Обстановка сейчас не такая, как раньше.

- А что изменилось?

- То, что сейчас религию используют в другом русле – для личных целей. Некоторые богатые люди – коммерсанты и государственные чиновники – используют таких ребят в своих целях.

- Объясните как…

- Если кто-то не соглашается с их деловыми или политическими условиями и не идет на сделку, они делают на них заказ. Молодым ребятам дают деньги и оружие.

- Они делают заказ тем, кто находится в лесу?

- Некоторые из них находятся в лесу, а другие не находятся.

- Если люди уходят в лес, как они говорят, из нелюбви к притесняющим их чиновникам, то как они могут принимать у них же заказы?

- Ну так считается, что и чиновников можно использовать тоже. Если уж так взять, то на убийство простого человека никто заказ не примет. Заказ принимают на государственного работника, на сотрудника органов, на человека, который где-то мешает. И тогда какая им разница – его все равно надо убить, а за него еще и деньги дают, и информацию по нему предоставляют.

- Но это же нечестно.

- Что нечестно?

- Принимать заказы от своих врагов.

- А кто тебе сказал, что все этим занимаются? Некоторые из взявших заказ бывают далеко, об этом не сразу информацию приходит. Но и такую молодежь, которая берет заказы, наказывают. Поэтому я решил, что больше мы не хотим находиться в лесу, что надо остановить молодежь. Они вышли вместе со мной. И многие в данный момент ждут, что будет со мной. Что ты думаешь, я же там не простой человек. Но если они обещание до конца нарушат, то… не знаю, что будет. Ребята сейчас в растерянности. Некоторые, как узнали, что тех взяли, сразу обратно ушли в лес, присоединились к другим группам. И передали мне оттуда хабар – мы уже уходим, мы не верим в их обещания. Но некоторые еще ждут – будут ли нас адаптировать.

- В чем обвиняют тех двух?

- Во взрыве.

- Кто-нибудь от этого взрыва погиб? Это был теракт?

- Нет, это было хулиганство, и никто не погиб.

- А где вы сейчас живете? Ну… то есть, я не интересуюсь конкретной информацией, дома или… м-м на свежем воздухе?

- На свежем воздухе.

- Как вы думаете, что с вами дальше будет?

- Живой я не сдамся.

- Ну, я это уже поняла. Я имела в виду другое. Ваш случай – это одна из первых серьезных попыток амнистии. И если ваш пример будет положительным и вас сумеют адаптировать, то и в дальнейшем люди будут не только хотеть выйти из леса, будет меньше желающих туда идти. А если нет, то больше в амнистию никто не поверит, и это значит, будет больше заказов на убийство, больше терактов.

- Я просто хочу вернуться к мирной жизни.

- А что, по-вашему, такое адаптация?

- Я не знаю. Я несколько лет был в лесу. Мне надо посмотреть, как другие люди живут. Но чиновники и органы не хотят, чтобы амнистию делали. Они не хотят, чтобы обстановка в Дагестане менялась. Может, какая-то половина их и хочет, чтобы была амнистия, а другая – не хочет. И они не могут между собой договориться. Каждый орган хочет себе какие-то звездочки получить, премиальные. Между собой единства у них нет. Только против ислама у них единство есть. Хаоса будет еще больше.

- А молодежь, которая приходит к вам, они же знают, что скоро умрут? Они верят в то, что кричат – «Мы хотим умереть так же, как вы хотите жить!»?

- Им только исполнилось шестнадцать или восемнадцать. Они хотят умереть на пути джихада и попасть в рай. Потому что это – временное жилище. Иногда они видят, что кто-то в лесу делает грязные дела, они отдельно начинают какое-то движение делать, но у них не бывает ни знаний, ни опыта, они не понимают, как это делается. Они знают только джихад и рай. А здесь в данный момент для них нет ничего хорошего, потому что людей за людей не считают. Здесь деньги ценятся выше жизни. Даже власть здесь так не ценится, как деньги.

- А вы сами считаете жизнь ценной?

- Это самое ценное, что есть в мире.

- Зачем же вы принимаете заказы на убийство?

- А я тебе говорил, что принимаю заказы? Ты сделала кашу из разговора. Я по-русски плохо говорю, мне надо, чтобы меня люди правильно поняли. В данный момент люди в Дагестане больше не могут терпеть. Ко мне такие письма идут – ребята пишут, которых прямо на улице забирают, пытки делают, потому что они просто не понравились милиционерам или не так молятся. Не всякая молодежь это выдержит. От одного этого они в лес уходят. Да, мы не могли терпеть такое унижение, мы ушли. Мы теперь для вас бандиты. А они – кто?

- У вас под курткой оружие?

- Да.

- Я заранее знаю, что вы ответите на следующий мой вопрос – «Известно ли вам что-либо о волгоградском теракте?». Вы скажете – нет. Но я тогда спрошу о теракта в целом. Кем они совершаются и зачем?

- Ну, я не могу сказать… Я терактами не занимаюсь. Но могу сказать прямо – восемьдесят пять процентов терактов это заказ. Чтобы нагнетать обстановку.

- Люди, которые хотят нагнести обстановку, находятся в Дагестане или это какие-то федеральные силы?

- И там есть заинтересованные, и здесь. Из трех взрывов только один из леса бывает.

- То есть лесные… не вы, а другие группы, они посылают смертников?

- Ты чего хочешь? Ты думаешь, если ты не знаешь моего имени, то меня по моим словам в лесу не узнают? Опять кашу сделала. Я пришел тебе про амнистию рассказать. На твой вопрос я тебе могу ответить только так – смертников посылают, чтобы услышали ихние голоса тоже, узнали о проблеме – что она существует и ее надо решать.

- Какая проблема?

- На Кавказе есть определенные силы, которые людям говорят – ты ваххабит, ты террорист. Устраивают какие-то религиозные течения, алимы дурят народ. А ислам один, течения делают уже сами люди, чтобы превратить одно течение в неправильное, другое – в правильное, и с помощью этого нагнетать обстановку, делать людей врагами и отмывать деньги. Я взрыв в автобусе (теракт в Волгограде – РР) тоже считаю неправильным. Но до меня не доходила информация, кто его организовал. Ответственности никто не взял. Поэтому я тоже не знаю.

- Вы думаете, могут поступать заказы в лес в связи с олимпиадой?

- Вполне возможно, но я на эти вопросы отвечать не буду. Путин дал указание – давать амнистию тем, кто хочет адаптироваться. Твердое указание есть. Но слова местных органов – ничего не значат, они как ветер. Надо оставить амнистированных людей в покое, не преследовать за то, что ихний религиозный взгляд не сходится с тарикатовским. Пусть алимы сами спорят и доказывают и придут к единому, а государство пусть в это не вмешивается. Тогда не будет проблем и не будет терактов. А так достаточно сейчас военным зайти в сапогах в мечеть, - он кивает в ту сторону, где палатки, - и может искра пойти, и случится то, чего будет уже не остановить. Может прийти день, когда и искры хватит…

Возвращаясь в Махачкалу, я снова проезжаю искусственное озеро. Он говорит – они – парни шестнадцати или восемнадцати лет – хотят умереть. Но кто по правде, честно и искренне может желать смерти в начале жизни? А почему расписывающие красоты неизведанного рая алимы сами доживают до седин? Так и что же это – желание умереть или доказать свою преданность амирам? Ведь только в очень молодом возрасте можно не замечать, что твой лидер, твой брутальный наставник играет в двойные игры – с религией, с заказчиками и с тобой. 

Звезды окунаются в озеро, и кажется, в тех подводных домах светятся окна.

 

- Дай Аллах, чтобы весь ваш род в могилу сошел. Дай Аллах, чтобы род ваш иссох. Чтобы родители ваши в последний раз видели вас в этой клетке и не нашли ваших тел, чтоб похоронить.

Женщины, закутанные в черное, раскачиваются на деревянных скамейках. Трут колени. «Я Алла» - произносят. «Ой-й» - бьют колени кулаками. «Ииий-ях» - выдыхают и распускают кулаки в сторону клетки, в которой сидят шестеро молодых мужчин. Они смотрят на женщин в черном исподлобья.

Зал заседаний Верховного Суда республики Дагестан поделен на две части. Клетка – в центре. В левых рядах – женщины в черном, в правых – мужчины в темном. Посередине – сотрудники полиции в бронежилетах и с автоматами. Со скамейки встает пожилая женщина в зеленой юбке. Подходит к клетке. Запертые поднимают на нее недружелюбные лица. Один широко ухмыляется, но женщина ухмыляется ему в ответ еще шире.

- Ш-шакалы, - раздается женское шипение у нее за спиной. – Ш-шакалы…

Женщина выставляет вперед раскрытые ладони, шипит и клацает на аварском, монотонно раскачиваясь. Она как будто подхватывает свои слова ладонями и протягивает их к клетке, утрамбовывая и передавая навсегда тем, кто в ней сидит. Она улыбается, как можно улыбаться, только потеряв все. Она произносит проклятия, которые передаются из рода в род по наследству, и которые далеко не всем глубоким старикам доводилось произносить.

- Держите себя в руках! – срывается полицейский.

- Как себя в руках держать, когда четверых братьев убили и племянника убили! Пятерых в роду убили! Всех мужчин убили! Двадцать пять детей без отцов оставили! – визжат в ответ женщины. – Э-э-э…эх.

Пожилая в зеленой юбке возвращается на месте и раскачивается, как в трансе. Постепенно она снова громче и громче начинает произносить проклятия, ударяя спинку впереди стоящей скамейки. Вступает вторая. Третья. Голосами подтягиваются другие женщины. Они сливаются в хор. Временами одна из них выкрикивает какое-нибудь слово громче других. Мужчины со второй половины молча смотрят в пол. Они – родственники подсудимых. Адвокат Сапият Магомедова бледнеет и опирается рукой о стол, но не садится. Со стены на собравшихся смотрит герб российской Федерации.

Наконец, на кафедру заступает судья в черной мантии – Закир Исрафилов. Рядом с ним садится молодая помощница с неподвижным, тонко накрашенным лицом. Она похожа на куклу и досталась этому судье по наследству от другого – расстрелянного в 2013 году. Всего за прошлый год в Дагестане было убито четыре судьи. По официальной версии, их убийцы вышли из лесного подполья. Кроме того, спустя недолгое время после убийцы каждого судьи был блокированы и уничтожены в ходе спецопераций. Ни один из них не был допрошен, а в качестве доказательства того, что именно эти люди совершили убийство, было предоставлено найденное у них оружие. Сегодня в Верховном Суде рассматривается дело четверых родных братьев Гамзатовых и их племянника Магомедова Омара, расстрелянных в Кизляре восемнадцатого марта 2012 года. Братьям принадлежал торговый центр. Там же они и были убиты в один день и в один час. Родственники погибших обвиняют в убийстве мужчин из клетки, а те являются охранниками главы города Кизляр Андрея Виноградова, тот же, в свою очередь, является бывшим охранником главы пенсионного фонда республики Дагестан Сагида Муртузалиева. А уже тот считается одним из самых влиятельных чиновников этой республики.

Судья вводит в зал присяжных заседателей. Разрешает присутствующим сесть.   

- Ваша честь, - встает с места адвокат потерпевших Сапият Магомедова. – По имеющейся у нас информации, свидетели выехали из Кизляра в Махачкалу, однако на посту они были остановлены сотрудниками правоохранительных органов и увезены в неизвестном направлении, - она перечисляет фамилии пятерых недоехавших свидетелей. – Оказывается давление на свидетелей со стороны родственников обвиняемых и высокопоставленных людей…

- Кто эти высокопоставленные люди?! – криком спрашивает судья и обрушивается стуком на деревянную кафедру. – Президент Российской Федерации Путин?! – несмотря на взятую высоту, ему удается вложить в голос ноту иронии. – А?! Называйте имена! Дальше по вертикали кто?!

- Андрей Виноградов, - отвечает адвокат, - глава Кизлярского района. По его указанию начальник ГИБДД собрал всех свидетелей, угрожал им и задержал. Где они теперь, никто не знает.

- Враги наши. Враги… - проходит шелест по рядам женщин.

- Да подождите вы! – снова разражается криком судья. – Потерпевшие, не мешайте работать. Устроили балаган! Так… рассказывайте, что дальше, - спокойней обращается к адвокату.

- Свидетелям было сказано, что если они пойдут на суд, то их ждет та же судьба, что и братьев Гамзатовых, - продолжает адвокат. – Поэтому я считаю, что прокуратура должна принять соответствующие меры в отношении Виноградова и остальных.

- Если надо будет, то Виноградов сам сюда придет! И он придет, вы за это не переживайте!

- Да, придет он… - с сомнением произносит кто-то из присутствующих в зале.

- Кто это сказал?! Встать!

Со скамейки встает тихий мужчина.

- Выйдите из зала! И попробуйте заодно его привести! Заодно я буду очень рад! – кричит ему вслед судья.

На месте свидетеля появляется мужчина пятидесяти лет. Носками старых туфель он прочно втыкается в кафедру, за которой стоит. За все время он практически ни разу не поднимает головы. Он ничего не помнит. И свои собственные показания, данные в ходе судебного расследования, он может подтвердить только словами - «знаю по слухам». Но, согласно первым показаниям, он – таксист, работающий на стоянке возле ТЦ – видел, как сидящие в клетке били автоматами стекла машины одного из братьев. С этого и началась ссора. Встает адвокат и зачитывает его первоначальные показания.

- Не знаю, не знаю, - повторяет мужчина. – Точно сказать не могу. Слухи шли…

За ним свидетелем приглашается женщина – продавщица ТЦ. Из ее показаний, данных следствию, выходит, что она видела избитого брата Гамзатова и то, как люди, сидящие в клетке зашли в ТЦ с автоматами и оттеснили всех продавцов и покупателей вглубь. После этого раздалась стрельба. Все братья погибли. Но сейчас у свидетельницы краснеют уши и слезятся глаза. Ни одного человека из клетки она не может узнать, и раньше их никогда не видела.

- Ва-а… - тихо бьют по коленям вдовы. – Она же видела все…

На кафедру заступает третий свидетель. На нем дорогая обувь. Он переминается с ноги на ногу, оглядывая зал.

- Подсудимые встаньте, - командует судья. – Вы знаете подсудимых?

- Еще как знаю! – отвечает свидетель. – Это – спортсмены! Ребята! Всегда всем помогали, когда я работал замглавой администрации города Кизляр.

- Кто-нибудь из них является вам близким родственником?

- Это – мои близкие друзья. Ребята. Спортсмены. Занимались в спортзале…

- Что вы можете сказать об известных вам фактических обстоятельствах?

- Полтора года прошло, я уже не помню… Увидел, Закир идет, весь в крови, - показывает на одного из клетки. – Братья Гамзатовы его арматурой ударили.

- Свинья! – вскакивает одна из женщин. – Шакал! – подхватывает другая. – Что ты врешь? – кричат они. – Какая арматура?! У нас – пять трупов! Это невозможно слушать! Свинья!

- Встать! – вскрикивает судья. – Покинуть зал заседаний! Я делаю заседание закрытым. Удалить всю публику из зала! – он лупит кафедру.

Полицейские теснят женщин к выходу. Та, что в зеленой юбке, останавливается у выхода, обводит глазами подсудимых, судью, его помощницу и присяжных заседателей.

- Аллах все видит… - улыбаясь, говорит она.

В коридоре полная женщина сует пальцы в рот, и достает их оттуда обслюнявленными. Размазывает слюни по щекам. Она плохо говорит по-русски, из-за плача слова ее еле разобрать. Это – вдова одного из братьев.

- Я сама все видела, - говорит она. - Короче, ребенок у меня на руках был, а я пришла, потом как начали стрелять. Мой ребенок у меня на руках от страха прыгал! Я побежала туда, а там мой муж лежит, я закричала – «Гази! Гази!». А он так смотрит на меня и не видит. А Омар так тоже лежит и как будто помощи просит. И все они лежат.

- Один брат матери подарок купил, у него был день рождения, дома сидел, позвонили, сказали брата обидели, он помчался. Другой тоже дома с семьей сидел. А племянник Омар, он машину чинил. Как узнал, с грязными руками туда побежал. А они же там уже всех застрелили, а он с голыми руками на них бросился, и они его тоже застрелили, - хором воют женщины.

- Аллах ф-севидящий! – шипит женщина в зеленой юбке. – Аллах ф-сезнающий. Скрытого от него нет. Аллах их накажет.

- Враги наши. Враги, - хором повторяют женщины.

- А если их оправдают? – спрашиваю я.

- А если их оправдают, то мы сами с ними разберемся! – кричат они.

- Как? Вы обратитесь за помощью к лесным?

- Мы уж найдем способ!

 

По кромке искусственного озера, заложив руки за спину, ходит старик. Он хмур.

- Это правда, что сейчас вводят какую-то ювенальную юстицию? – оборачивается он с вопросом, услышав как хлопает дверца машины. Он качает головой и недовольно цокает. – Мне не нравится, когда наша молодежь едет в Москву. Зачем им туда ехать? Они там никого не знают, не могут устроиться. Их там не любят. Но в Дагестане работы мало, они поэтому едут. Весь Дагестан – сплошные рынки. Их родители весь день там стоят, на сквозняке. Детьми заниматься им некогда. И знаешь, что со мной недавно произошло? Я ехал в Махачкалу на маршрутке, парни мне место не уступили. Это дико для меня. Началось время, когда в Дагестане старшим не уступают. Но каждый родитель сейчас старается обвинить школу – там не воспитали. А школа тут при чем? Школьному учителю твой ребенок – чужой… У нас в селе есть годекан. Когда я был маленький, я доходил до поворота и оттуда смотрел – сидят ли на годекане старшие. Если сидят, я должен был пулей это место пробежать. А старшие еще топали ногами и прикрикивали, чтоб быстрей бежал. Там где старшие, маленькому делать нечего. Он будет слышать их хабар, будет думать о чем взрослые говорят, а у него все равно ума не хватит понять, он по-своему все поймет… Мои родители говорили учителю – бей его, только научи, воспитай. Я был рад, когда меня учитель бил, потому что отец меня побил бы в три раза сильнее. И на всю жизнь эту науку я запомнил. Откуда сейчас все это полезло? Почему людям деньги стали дороже чего-то? Я долго думал, зачем наша молодежь это делает – дерзит, смеется на показ, лезгинку в неправильных местах танцует… Э-э-э… Знаешь, что я понял? Так он выражает свое я – вы думаете, я – никто, думаете, меня здесь нет, а вот смотрите, я тоже есть, присутствую. Только ума у него нет и слов в запасе не хватает, чтобы по-другому себя показать… Но я своих внуков держу, - старик грозит пальцем в сторону своего родного села. – Пока не женятся, нету у них и не будет своего мнения!

- Раз все так изменилось со времен вашего детства и молодости, а изменения, скорее всего, необратимы, - начинаю я, - значит ли это, что ситуация здесь и в других республиках Северного Кавказа будет только ухудшаться? И это может привести к отъединению Кавказа от России?

- Ты не правильно говоришь! – выплевывает слова он. – Я отсоединяться не хочу. И простые люди этого не хотят. Но в республике есть силы, заинтересованные в том, чтобы Кавказ отделился. Почему ты говоришь, что здесь ничего не изменить? Не стыдно тебе? Ва-а-а, такие вещи нельзя говорить. У людей еще есть надежда.

- На что?

- На суд Российской Федерации. Он – последняя точка, в которой люди ищут справедливости. А потом они прямо говорят – если не найдем справедливости в суде, обратимся к лесным. Поэтому и убивают судей… Дагестан – это не Чечня. Здесь жестокий диктатор не поможет, здесь другим надо людей брать.

- Чем же?

- Здесь людей справедливостью надо брать. Люди поймут, что это государство – справедливое. Молодежь не будет уходить в лес. Ва-а-а! – дед хватается за голову. – Я только боюсь, что искра раньше произойдет! Что не успеет справедливость прийти.

 

На низкой табуретке сидит полная старуха. У нее на коленях лежит грыжа, старуха передвигает ее с места на место. На спине у нее горб, и когда она сильно наклоняет голову, чтобы достать из-под кровати бумажную коробку со старыми конфетами и подтолкнуть ко мне, горб поднимается выше головы. Она выпускает из платка мягкое ухо, чтобы лучше слышать переводчицу – ее невестку, худую женщину с белым лицом. Старушка не говорит по-русски.

- Шестерых детей она родила, - начинает женщина, а старушка клацает, шевелит мягкими губами и жует свои национальные гласные. – Пять дней она рожала первого ребенка. К ней приходили сестры и соседки – говорили: «Смотри, я родила шестерых, ты тоже не умрешь. Потом вся эта боль забудется». Ей говорили, надо выпить воды из правого сапога мужа, тогда быстрее разродишься. Но она пять дней терпела, из сапога пить не стала. Бывает еще момент, когда роженицу можно взять за плечи и потрясти, чтобы ребенок быстрее вышел. А так дают пить отвары – мята, подорожник, зверобой, тмин. Ни одного укола, ни одного врача…

За окном дует ветер. Еще вчера вечером он разыгрался в Махачкале. Люди спрятались от него по домам, опустели улицы. Ветер срывает двери домов, оконные рамы. Ветер воет, как взбесившаяся собака. Он сносит крыши. И сейчас он набрасывается на дом, в котором мы сидим, и, кажется, может вырвать его с корнем и унести на середину моря. Море тут близко. Старуха живет в приморском городке. В позапрошлом году дом этот уцелел только благодаря тому, что мэр Махачкалы Саид Амиров был арестован, доставлен на вертолете в Москву и больше в республику не возвращался. При нем и по его указанию, на территории поселка начали строить курортную зону. Дома должны были быть снесены. Прошлой зимой спецназ окружил этот дом и другие дома поселка бронетехникой. Из дома, сгорбившись и неся в руках свою грыжу, вышла старуха. Увидев людей в масках, она описалась.

- А когда роды уже совсем подходили, - продолжает женщина, - роженицу ставили на корточки. Под нее подкладывали большой железный поднос. Ребенок рождался головой вниз и тихонько ударялся о его дно. У нее было так – девочка-мальчик, девочка-мальчик, девочка-мальчик. И так шестеро детей. А если бы мальчик-мальчик, то роды шли бы легче. Она говорит, быть беременной легче, чем носить грыжу…

Старушка перекладывает грыжу на коленях. Я хотела спросить ее – мать шестерых детей, от которых пошло двадцать внуков, а от внуков – еще больше правнуков, откуда у части радикальной дагестанской молодежи эта патология – частая мысль о смерти, которая, по их заверениям, ценней жизни? Может, она, старушка, знает? Но в ответ та только плачет, отворачивается к окну, смотрит на море, спиной к которому сидит. Ветер вздыбливает морскую волну. Старушка отворачивается от окна и берется за ручку старой швейной машинки. Она шьет красивые шелковые подвязки, которыми приматывают к люльке младенца, чтобы не упал, чтобы кости его росли правильно, чтоб был здоровым, сильным и выносливым. Мало кто пользуется в Дагестане люльками сейчас, а головой в поднос, тем более, не рождаются. Но старуха сшила много подвязок – столько, сколько хватило б всем жителям поселка, а также их друзьям и знакомым. Она не верит, что ее подвязки больше никому не нужны.

- Как можно хотеть умереть больше, чем жить? – ее опухший от старости палец застревает в уголке глаза, когда она вытирает слезу. – Не бывает такого, - говорит она. – Я пять дней рожала первого ребенка, я думала, я – в аду, думала я умру, но очень хотела жить. Я не знаю, есть ли рай, я там не была. Моя жизнь была трудной, мать с отцом умерли рано, мы жили у тети и много работали на земле, я растила младших братьев и сестер. Муж меня был старше на десять лет. Мне показали его и сказали, что надо выйти за него замуж. Я согласилась, хотя меня никто не спрашивал. Я всегда делала, как мне говорили, но еще я всегда хотела жить, и теперь хочу. Ах, как трудно матерям сейчас, - шепелявит она. – Тогда, в молодости я держала на руках младенца и боялась – что-то случится с ним. Заболеет, а в селе нет врача. А теперь взрослые внуки уходят из дома, и я смотрю в окно им в след, и думаю – «Вернется ли?». Молюсь, чтоб вернулся. Тогда в годы войны мой брат на великую отечественную ушел. Там погиб. И я понимала, что это – война. Но сейчас же мирное время. Я хочу, чтобы люди успокоились. Чтобы одни люди простили других. Хочу, чтобы справедливость во все дома пришла.

- Ирина Ахмедова

Источник - http://rusrep.ru

Социальные сети