День Дракона

Автор: Линдблом Роберт Рубрики: Переводы, Афганистан Опубликовано: 22-03-2012



32-летний капитан ВВС США Роберт А. Линдблом служил в Афганистане в Кандагаре в составе 41-й экспедиционной спасательной эскадрильи. Там в период с февраля по апрель 2003 г. он участвовал в спасательных операциях и руководил полётами. Во время трагических событий, произошедших в его подразделении в марте 2003 г., в неожиданно возникшей критической ситуации, ему пришлось не только разрешать проблемы личного и организационного характера, но и помочь коллегам осознать значение тех жертв, которые приносили они и другие военнослужащие американских сил в этом регионе.

Глядя прямо перед собой на экран компьютера, я не мог боковым зрением увидеть, что происходит в помещении, но чувствовал, что все смотрят на меня. Прозвучавшие слова повисли в воздухе, словно мираж. Я понял смысл сказанного, но рассудок отказывался пронимать услышанное. Рация хрипло повторила сообщение.

— «Рокер», «Рокер», «Комодо-11» упал!

Переданное сообщение предназначалось нашему управлению, носившему позывной «Рокер», но любому, кто прослушивал сейчас эту частоту, при этих словах стало бы не по себе — так же, как и мне. Напряжение, звучавшее в голосе, без лишних слов отвечало на общий невысказанный вопрос: вертолёт попал в беду, он не просто совершил аварийную посадку или перевернулся — там кто-то погиб. Как командир звена, я ещё дома занимался вопросами боевой подготовки и оснащения с целью обеспечения военного превосходства наших сил на данном театре военных действий. И потому я нёс личную ответственность за шестерых членов экипажа, находившихся на борту того вертолёта.

«Комодо-11» и «Комодо-13» — позывные вертолётов ВВС HH-60, приписанных к авиабазе Кандагар в Афганистане. Они выполняли задачи по проведению поисково-спасательных операций, т. е. спасению экипажей или вертолётов, пострадавших от огня противника. Именно этим обязаны были заниматься экипажи «Пейвхоков», поскольку в этом им равных нет. Однако в Афганистане американские военные самолёты и вертолёты сбивались редко, и эти HH-60 часто применялись для эвакуации раненых, пострадавших в ходе наземных боёв или по другим, более прозаическим причинам. Спасение американских военнослужащих по-прежнемуоставалось нашей главной задачей, но когда в нашем вышестоящем управлении, Объединённом поисково-спасательном центре, наступало затишье, нам то и дело приказывали с авиабазы Аль-Удеид в Катаре, оказывать помощь пострадавшим афганцам — военнослужащим и гражданским лицам. Эти задачи санкционировались главным образом из чисто гуманистических соображений, но был у них ещё и дополнительный эффект: они положительно воздействовали на местное население. Ничто не препятствует распространению терроризма в столь полной мере, как доброе отношение и проявление доброй воли, особенно когда люди при этом рискуют своей жизнью или многим жертвуют.

В тот день нам сообщили о двух больных афганских детях. Один получил жестокие ожоги, и ему грозила серьёзная опасность остаться без глаза, а другой сильно повредил голову, скатившись кубарем в овраг. Они жили в разных деревнях, но довольно близко друг от друга, и мы могли в течение нескольких часов вывезти обоих детей и доставить туда, где они могли получить полноценную медицинскую помощь, в то время как по земле им пришлось бы добираться несколько дней. Но даже «Пейвхок» не смог бы обернуться туда и обратно на одной заправке, требовалось дозаправиться в воздухе. Как раз об этом и было последнее нормальное сообщение:«Комодо-11» и «Комодо-13» начали действия по дозаправке от HC-130 «Кинг». А теперь нам сообщили, что ведущий вертолёт по какой-то причине разбился в ходе этой операции. Подробностей пока не было.

Когда я встал из-за стола, все взгляды обратились на меня. Будучи офицером по оперативным вопросам, я руководил полётами, подчиняясь командиру нашего отряда подполковнику Стайну. Но самое главное, я был его заместителем, и в тот день за всё отвечал я сам. Подполковник Стайн вылетел на «Комодо-11».

— Выключить все компьютеры и телефон, — громко приказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, но после этих слов несколько рядовых бросились выполнять это поручение. Остальным я сказал:

— За пределами отряда эту тему не обсуждать. Домой не звонить. Понятно?

Поисково-спасательный центр наконец-то ответил на сообщение, которое мы все слышали.

— Повторите последнее сообщение для «Рокера».

Уже другой голос, в котором я признал бортового стрелка «Комодо-13»,напряжённо-терпеливо сообщил о случившемся в третий раз.

— Роукер, я «Комодо-13». «Комодо-11» потерпел крушение. Повторяю,«Комодо-11» потерпел крушение.

После секундного молчания ему ответили:

— Я — «Рокер», вас понял.

За этим донельзя сдержанным ответом скрывалась лихорадочная деятельность, которая, как я знал, разворачивалась сейчас за тысячи миль там, где было принято это сообщение. Работники центра уже должны были приступить к сбору всей доступной информации и начать согласовывать действия по спасению шести членов экипажа, которые, как известно, были на борту вертолёта. В глубине души я был рад, что это они сейчас отвечают за всё.

Вскоре после того как «Рокер» подтвердил приём сообщения, командир«Комодо-13» лейтенант Спиндлер вышел на связь.

— Операции по дозаправке прекращены. Идём на посадку к пострадавшим.

«Рокер» подтвердил приём и запросил точные координаты места аварии, чтобы организовать авиационное прикрытие, направив туда находившихся неподалёку истребители-бомбардировщики, и вызвать группу быстрого реагирования для оцепления участка.

В скором времени «Комодо-13» уже был на земле, и на время высадки спасателей, готовившихся обследовать участок, переговоры были прекращены. Пытаясь совладать с собой, я повёл плечами, разжал кулаки. Они проводили дозаправку, поэтому в момент встречи с землей их скорость должна была составлять порядка 110 узлов, т. е. свыше 120 миль в час [примерно 200 км/ч]. Шансы на выживание даже одного человека были невелики, не говоря уже обо всех шестерых.

Несколько тягостных минут сообщений не было, затем спасатели передали неутешительные новости: двоих они нашли, оба мертвы. На душе стало очень тяжело.

И вдруг спасателей срочно вызвали к вертолёту с «Комодо-13» — к месту аварии направлялись несколько автомобилей. Когда я услышал, как в треске эфира прозвучал ответ «Рокера», во рту у меня пересохло.

— Разведка подтверждает — наших там нет.

Это сообщение вовсе не обязательно говорило о том, что на приближающихся машинах — враг, но вероятность этого оно определённо повышало. А после того, как предупредительная очередь из минигана GAU-2B ни в коей мере их не смутила, вероятность эта ещё более возросла.

Как и положено кавалерии, через несколько секунд туда принеслось звено вертолётов AV-8 «Харриер». Моментально оценив, где находятся наши, а где — неустановленные машины, они начали носиться там на бреющем полёте, чтобы нарушители спокойствия поняли, что наш вертолёт и его экипаж лучше не трогать, потому что внушительная огневая мощь уже наготове. Полностью проигнорировав эту попытку их запугать, кучка машин всё же шла на сближение. К этому моменту экипаж «Комодо-13» засёк ещё два скопления фар, которые двигались по направлению к ним. Их быстро окружали.

Неустановленные лица в машинах по-прежнему ничем не проявляли враждебности, поэтому AV-8 могли лишь угрожающе летать над ними, не открывая огня. Приняв во внимание, что нападение становилось всё более вероятным, экипаж «Комодо-13» благоразумно завёл двигатели, взял на борт спасателей и поднял машину в воздух. Вертолёт набрал высоту и завис над ближайшей машиной, которая была уже примерно в пятистах ярдах [примерно 450 метрах], поднявшись на безопасную высоту как раз в тот момент, когда грузовики прибыли на место их посадки, где никого уже не осталось.

После этого «Комодо-13»пришлось ещё какое-товремя полетать, в ухудшающихся погодных условиях и над неблагоприятной местностью, пытаясь восполнить в полёте иссякающий запас топлива. Когда им удалось, наконец, подключиться к HC-130, я с облегчением вздохнул. К тому моменту их баки опустели настолько, что они не смогли бы уже добраться до какого бы то ни было американского объекта. А без горючего они были бы вынуждены сесть на какую-нибудьгору, а нам пришлось бы заниматься ещё одной машиной, совершившей посадку на враждебной территории. После заправки командир вертолёта принял решение лететь в Баграм, до которого было тридцать минут лёта, а не болтаться в небе полтора часа, которые занял бы путь до Кандагара.

К этому времени горючее начало кончаться и на AV-8, но им на смену прибыло звено штурмовиков, А-10 «Уортхог». И они, в свою очередь, начали летать на бреющем полёте, выпуская осветительные ракеты при каждом заходе. Ракеты эти никакой опасности не несли, однако эти действия смогли, наконец, отпугнуть любопытствующих местных жителей — они быстро расселись по машинам и уехали тем же путём, каким прибыли. На какое-то время наши машины и люди, живые или мёртвые, оказались в безопасности.

Примерно в это время из центра пришёл вызов на переговоры по защищённой связи через Интернет. Мне сообщили, что группа быстрого реагирования доставлена на место на вертолётах CH-47«Чинук».

Местность была обильно усыпана обломками, и на поиск и спасение всего оборудования требовалось определённое время. Кроме выполнения основной задачи — спасения людей, которые могли оставаться в живых, — необходимо было собрать оружие и источники секретной информации. Члены группы приступили к делу, рассыпавшись по участку, а нам оставалось только ждать, и я краем глаза нервно поглядывал на экран телевизора. Внимание всех СМИ было сосредоточено на Ираке, и Афганистан упоминался лишь мельком, всё могло бы измениться, стоило им узнать о нашей аварии с человеческими жертвами. Звук был приглушён, я смотрел, не прервётся ли поток сюжетов о большой войне красноречивым появлением на экране карты Афганистана или фотографией оттуда.

Не прошло и часа, как мне позвонил лейтенант Спиндлер, сообщивший о своей благополучной посадке. Но затем он сообщил о том, что по пути в Баграм у них возникли неполадки с электропитанием, и мы должны были им помочь, согласовав разрешение на проведение ремонтных работ на борту силами армейских механиков. Я поблагодарил его за сообщение и пообещал заняться этим вопросом. Прежде чем повесить трубку, он успел рассказать о том, что они увидели на месте аварии. На самом деле были найдены три трупа, а не два, как считалось сначала, и я прочитал про себя короткую молитву за троих оставшихся авиаторов.

Вскоре после этого в комнате защищённой компьютерной связи закипела работа. С места аварии и из центра начали поступать противоречивые доклады. То они обнаружили двоих живых человек, тут же сообщают, что нашли ещё один труп, а живых совсем не нашли, потом говорят, что есть основания полагать, что трупов два, а живой один. Спасательные операции чаще всего так и проходят. Сведения пытаются передавать как можно быстрее, и сообщения с места происшествия бывают порой непонятными и запутанными.

Я попытался совладать с гнетущим ощущением непонимания происходящего — с каждым новым докладом я то обретал, то терял надежду на лучшее. И вдруг кто-то закричал: «Смотрите!», указав на телевизор, стоявший справа от меня, и мы все уставились на бегущую строку внизу экрана: «Вертолёт ВВС HH-60 „Пейвхок“ потерпел аварию к юго-западу от Кабула. Экипаж, возможно, погиб». Я рассвирепел: там погибли трое наших, а может, и все шестеро. Как можно низводить сообщение о погибших до уровня репортажа о рекордном выпадении осадков в Аризоне или о том, что в Виргинии перевернулся какой-топикап?

Вскоре после того как эти новости прошли по CNN, меня вызвали из центра на личные переговоры — в специальную компьютерную комнату, где в нашу беседу не были бы посвящены остальные.

— Слушаю, — набрал я сообщение.

— Я замдиректора Центра, — пришёл ответ. — Мы установили непосредственный контакт с группой быстрого реагирования.

— Пнл, — отпечатал я, сообщая, что понял.

— Пришло подтверждение… Нашли шесть трупов.

— Понятно. Живых нет? — спросил я на всякий случай.

— Нет… Погибли все.

Вот и получили официальную информацию. Несмотря на слабые надежды, за которые я пытался цепляться, все они погибли, включая подполковника Стайна.

Я в оцепенении сидел на стуле. Все вокруг уставились на меня — понятно было, что мне что-то сообщили, но о подробностях они могли только догадываться. «Общий сбор в ремонтной палатке, — приказал я. — Свежая информация».

Уже через несколько минут я стоял перед небольшой группой авиаторов, ещё более тяжко ощущая груз ответственности. Никто не говорил ни слова — вместо обычного трёпа в воздухе повисло неестественное молчание, лица людей были мрачны и сосредоточены. Я проклял про себя тот момент, когда принял предложение подполковника Стайна стать офицером по оперативным вопросам и работать у него в Кандагаре. Для такого рода дел опыта у меня было маловато, и я определённо не был руководителем, способным воодушевлять людей — а именно это сейчас и требовалось. Я не просто боялся сделать что-то не так, я страшно боялся. А что ещё хуже, я опасался, что не смогу решить, что делать, поддавшись собственной боязни возможной ошибки.

В конце концов, сделав глубокий вдох, я начал:

— «Комодо-13» ушёл в Баграм. Сели благополучно, но у них серьёзные неполадки с электропитанием. Им придётся сидеть там, пока мы не придумаем, как отремонтировать вертолёт и обеспечить их благополучное прибытие в Кандагар.

Мне одобрительно и понимающе покивали в ответ, и я, собравшись с духом, приготовился сообщить следующую новость.

— Группа быстрого реагирования завершила осмотр места аварии.

Все как один затаили дыхание.

— Найдено шесть трупов. Живых нет.

Одни повесили головы, другие просто смотрели перед собой, погрузившись в мысли. Один человек беззвучно заплакал.

Какое-то время я стоял и молчал — не потому, что мне хотелось дать им переварить эту новость, но потому что я совершенно не знал, что говорить дальше. С трудом подыскивая про себя нужные слова, я вглядывался в лица людей перед собой. По выражению их глаз я понял, что они хотят, чтобы кто-нибудь повёл их за собой. Меня осенило: всё очень просто, надо действовать и руководить, вот и всё. От меня не требовалось быть безупречным, не требовалось постоянно быть правым, но я должен был руководить. Именно поэтому приказы у военных отдаются именно так, командным тоном, чтобы в напряжённой ситуации бойцы не испытывали неопределённости, способной при отсутствии руководителя парализовать подразделение.

Хотел я этой ответственности или не хотел, не имело никакого значения. Я её теперь нёс, и обязан был поднять флаг, который выронил мой командир, и, насколько хватало умения, повести за собою этих людей. Я понял к тому же, что нам сейчас нужна какая-то цель — нужно заняться выполнением какой-нибудь задачи, разрешением каких-нибудь проблем. Людям нужно было что-то делать, иначе они погрязли бы в гнетущей тоске.

— Сержант Уитфилд, — обратился я к сержанту, отвечавшему за техобслуживание вертолётов. — В каком состоянии третья вертушка?

Я не хуже него знал, что единственный из оставшихся у нас вертолётов к боевым вылетам не готов. Как выяснилось, показаниям двигательныхконтрольно-измерительных приборов доверять было нельзя, а летать без них было небезопасно. Но мне хотелось, чтобы об этом услышали все. Сержант тут же подтвердил эту информацию.

— Вертолёт надо отремонтировать, джентльмены. Наших задач никто не отменял, а с неисправным вертолётом на поиск и спасение мы летать не сможем. Починить сможете?

— Так точно, сэр! — с энтузиазмом ответил сержант.

— Если этот вертолёт снова сможет летать, будем сидеть наготове с одной машиной, пока «Комодо-13» не вернётся домой. Надо будет — полетим с «Апачем» в качестве ведомого. Сколько времени потребуется для ремонта?

— Часов пять-шесть.

— Хорошо, давайте за работу.

Все в помещении ощутили прилив свежих сил.

Я обговорил этот вопрос с командиром отряда армейских «Апачей», базировавшегося рядом с нами в Кандагаре. Он заверил меня в том, что помочь они готовы, и будут находиться в состоянии готовности к вылету, сколько нам потребуется.

Вместе с офицером по ТО мы начали думать о том, как получить разрешение на то, чтобы наш вертолёт из состава ВВС отремонтировали армейские механики. Мастер-сержант Уитфилд периодически докладывал о состоянии оставшегося у нас вертолёта. Дело шло медленнее, чем ожидалось, хотя он и задействовал в ремонте весь личный состав. Помимо этого мы обсуждали со штабом вопросы опознания погибших, выделили людей для сбора личных вещей и подготовки их к отправке родным и близким покойных вместе с их останками.

Кроме того, мы начали подготовку к общему мемориальному мероприятию, которое должно было состояться двумя днями позже. А до этого мы сочли необходимым в самое ближайшее время провести менее массовую, но не менее важную церемонию, поэтому решили перенести стандартную церемонию поднятия флага с утра на полдень. Вместо того чтобы поднять и оставить флаг в его обычном положении, было решено его поднять, а затем приспустить до середины флагштока. После этого я должен был зачитать фамилии наших шести товарищей и объявить минуту молчания. Старший из офицеров ВВС на базе должен был выступить с краткой речью, после чего церемония должна была завершиться молитвой.

Несмотря на тень трагедии, витавшей над нами, 8-часовое утреннее совещание на следующий день было уже менее мрачным, особенно этому способствовало сообщение о том, что наш единственный вертолёт отремонтирован и может быть приведён в состояние боевой готовности. Кроме того, продолжилось обсуждение планов по доставке «Комодо-13»в Кандагар. Не только нам отчаянно не хватало этого экипажа, им самим хотелось вернуться в дело. Но этому мешали не только технические неисправности и необходимость ремонта, было ещё одно препятствие — организация необходимого сопровождения. Только что потеряв один из своих вертолётов, Центр не очень-то хотел без нужды рисковать ещё одним.

После очередного раунда дебатов с руководством о том, как лучше всего вернуть «Комодо-13»в Кандагар, я в изнеможении рухнул на стул. Ко мне подошёл молодой авиатор с листочком жёлтой бумаги и без единого слова вручил его мне. На листочке были написаны имена и фамилии всех шестерых членов экипажа, которые я попросил подготовить для проведения прощальной церемонии. Глядя на этот лист бумаги, я почувствовал, как что-то внутри меня оборвалось. Когда я увидел фамилии погибших, я вдруг в первый раз осознал, что их на самом деле больше нет. Самому старшему из них было сорок восемь, самому молодому — двадцать один год. Двое из членов экипажа были обручены, один женился буквально несколько месяцев назад, у троих были дети, у одного — единственный родитель, двоим очень скоро должны были присвоить очередные звания, один готовился уйти по выслуге лет, и все они были моими друзьями.

Я всех их хорошо знал, и уже сейчас мне их ужасно не хватало. Я не мог больше удерживать распиравшие меня эмоции. Сначала я по-детскивсхлипнул, затем потекли слёзы, и я перестал чётко видеть бумажный лист перед собой. Я бросился прочь из офиса, низко пригнув голову, быстро преодолел короткую дистанцию до нашей жилой палатки и благодарно окунулся в прохладу, темноту и изолированность от внешнего мира, которые она мне предоставила.

И там-то я выпустил свои эмоции на свободу — несколько минут освобождался от печали, отчаяния и гнева, накопившихся за предыдущие двадцать часов, пока более или менее не овладел собой. Хотя самообладание понемногу возвращалось ко мне, я не пытался остановить поток слёз. Стук в дверь вернул меня к действительности.

— Войдите, — сказал я, как можно тщательнее вытирая следы слёз.

Дверь осторожно отворилась, в проёме появился тот самый авиатор, что вручил мне листок с фамилиями.

— В общем, сэр, к церемонии всё готово.

— Да-да, иду, — ответил я.

Дверь закрылась так же робко, как и открылась.

Непродолжительная церемония с участием небольшого контингента ВВС, дислоцированного на этой базе сухопутных войск, прошла в основном по плану. Когда я громко зачитал фамилии погибших перед собравшимися, я снова не смог сдержать слёз. Однако на этот раз я плакал не один — ни у кого из группы людей, стоявших передо мной, не осталось сухих глаз. Кроме военнослужащих нашего крохотного отряда, составлявших менее четверти собравшихся, погибших, собственно, никто не знал. Но они разделили с нами эту потерю, и они понимали, как бы чувствовали себя мы, будь это кто-то из них. Мы все ощутили сильное чувство единения во время церемонии. Меня удивило, насколько сильный терапевтический эффект произвело это скромное выражение уважения к павшим.

Вскоре после поминальной церемонии я почувствовал, что силы начинают мне изменять. До меня дошло, что я уже тридцать четыре часа на ногах. Лишившись адреналиновой подкачки, вызванной грузом ответственности, организм начал отключаться. Я приказал дежурному разбудить меня, есличто-нибудь случится, и решил немного отдохнуть. Ложась на койку, я подумал, смогу ли уснуть после всего произошедшего. Только эта,одна-единственная мысль и успела пронестись в мозгу, прежде чем я впал в забытьё. Я проспал почти четырнадцать часов.

Прошло два дня, а мы по-прежнему дожидались возвращения«Комодо-13». Из крупных дел оставалось провести большую мемориальную церемонию с участием всего персонала базы. Она была назначена на вечер. Исполняя обязанности командира отряда, я должен был выступить на церемонии с краткой речью, но больше практически ни за что не отвечал. Для проведения прощания был выделен самый большой ангар на базе. В нём, как память о первых днях войны, ещё виднелись отверстия пробитые пулями и следы повреждений, полученных во время налётов на базу.

Меня всерьёз поразило и тронуло то, что в тот вечер там собралось так много людей. В очень скором времени в ангаре можно было только стоять, а ряды пришедших попрощаться с погибшими продолжали расти. Туда в самой что ни на есть парадной форме пришёл даже целый батальон коалиционных сил, дислоцированный в Кандагаре. И, хотя большинство из них не могли понимать сказанного, они хотели выразить поддержку. В очередной раз меня поразило это мощное чувство солдатского братства — погибшие не были их товарищами, но они всё равно ощущали эту потерю.

Когда в начале церемонии раздалось траурное завывание волынок, я почувствовал, как меня снова охватывают эмоции. Решив на этот раз быть собранным до конца, я подавлял свои чувства, пока били барабаны, звучал салют из двадцати одной винтовки, пока показывали слайды с фотографиями погибших, пока говорил капеллан, и пока выступал я сам. Когда всё осталось позади, я заметил, как изменился наш маленький отряд. Стоя среди своих, я слышал обрывки воспоминаний, тут и там замечал даже смех и улыбки во время чьего-нибудь рассказа. Мы ни в коей мере не собирались забывать погибших товарищей, но сигнал к закрытию церемонии дал понять, что можно вернуться к выполнению своих задач и сосредоточиться на цели нашего пребывания здесь.

На следующий день в Баграме начался ремонт нашего вертолёта. Когда спустя два дня экипаж «Комодо-13» вернулся, наконец, на базу, их встретили радостно. Боль, с которой мы все вместе столкнулись лицом к лицу, ещё больше укрепила солдатское братство. С их возвращением через шесть дней после того, как мы узнали об аварии, стало ясно, что мы совершили и пережили нечто безмерно важное. Экипажу было предоставлено двенадцать часов на отдых и восстановление сил, а затем мы снова пришли в состояние 100 процентной боевой готовности. Мы откровенно гордились собой. Впереди нас ожидали другие трудности, но нам казалось, что всё худшее осталось позади.

В последовавшие за тем недели и месяцы кое-кто ставил под сомнение необходимость гибели людей в ту ночь, когда упал «Комодо-11». Неужели шесть военнослужащих ВВС США должны были погибнуть, пытаясь спасти двоих детей-афганцев из крохотных деревушек, названия которых никто уже и не помнит (позднее мы узнали, что их благополучно спасли другие американские военнослужащие)? Мы скорбели по ним и по-прежнемуоплакиваем их гибель, но ни за что не согласимся с тем, что смерть их была напрасной. Во время мемориального собрания в честь экипажа«Комодо-11» в Кандагаре я отдал дань памяти погибшим товарищам следующими словами и я столь же крепко уверен в правоте этих слов, как в тот вечер, когда их произносил:

«Обычно операцию по поиску и спасению представляют так: вертолёты летят навстречу граду пуль, чтобы спасти молодого солдата ВВС или сухопутных войск, который изо всех сил цепляется за жизнь, получив ранение в бою с противником. Тот факт, что этот полёт был иным, никоим образом не умаляет важности принесённой жертвы. Суровая реальность операций, подобных тем, что в настоящее время проводят американские вооружённые силы в Афганистане, состоит в том, что мы зачастую не видим результатов своих усилий. Нам даже не дано узнать, какую трагедию мы отвели, и какие катастрофы, может быть, предотвратили за счёт нашего присутствия. Каждый новый союзник и друг — это на одного врага меньше в будущем. И пусть их вылет не увенчался успехом — может быть, родители этих детей когда-нибудь расскажут им о смелых мужчинах и женщине, которые погибли, пытаясь их спасти. Может быть, этого окажется достаточно, чтобы убедить ещё одного человека в том, что Соединённые Штаты Америки находятся здесь в духе доброй воли и с добрыми намерениями. Может быть, это будет ещё один человек, который не обратит оружие против нас. Именно ради этого они вылетали, и именно поэтому погибли они не напрасно».

Перевод Анатолия Филиппенко

Социальные сети