Джелалабад

Рубрики: Эксклюзив, Афганистан Опубликовано: 08-04-2014

Уже много лет на книжной полке в своей домашней библиотеке я храню помятый листок бумаги, на котором летящим почерком написано: «Через 3 дня (6-7)». И стоит неразборчивая подпись.

Листочек это мне очень дорог – с ним связана история журналистской командировки, возможно, самой опасной и рискованной в моей богатой на приключения жизни.

Весна 1989 года. Я прилетел в Кабул ровно через месяц после того, как наша 40-я армия ушла из Афганистана, а вместе с ней ушла уверенность в том, что завтра здесь не начнется резня. Оставшиеся в столице советские специалисты, дипломаты и представители спецслужб скучковались на территории посольства, которую обнесли двойным бетонным забором, укрепили стальными воротами, словом сделали все, чтобы посольство стало похоже на неприступный бастион.

Мой старый друг генерал Владимир Павлович, в просторечии Палыч, у которого я остановился, в первый же вечер таинственно поманил меня вглубь глухого посольского отсека на первом этаже, отпер массивную дверь и показал хорошо обставленные апартаменты, правда, без окон.

– Что это?

– Приготовили на всякий случай для Наджибуллы, – пояснил Палыч, который всегда был на короткой ноге с афганским президентом. По четвергам на специальной вилле Палыч парился с ним в бане и вел долгие разговоры с глазу на глаз.

Сам Палыч в те дни был одним из немногих, кто не терял оптимизма. Он почти круглые сутки сидел в своем крохотном кабинетике, похожем на сейф, принимал доклады, читал донесения с фронтов, говорил обычно сразу по двум, а то и по трем телефонам и еще умудрялся смотреть по телевизору футбол из Москвы.

Я знал Палыча еще подполковником, относился к нему с симпатией, он платил мне той же монетой. Мне импонировало то, что генерал никогда не надувал щек, не строил из себя умника, умел слушать других и не боялся брать на себя ответственность. Увы, к тому времени я уже хорошо усвоил, что девять генералов из десяти являли собой полную противоположность.

Вечером я вручил ему презент с родины в виде десятка березовых веников для бани и бутылки виски, передал письмо от жены и пока он варил пельмени, рассказал главные московские новости.

– Значит, ты говоришь, в Москве не верят в то, что доктор сможет продержаться без наших войск?

– Не верят, – подтвердил я. – Да и какие основания есть для этой веры?

– Как какие основания? Да вся наша работа – это и есть лучшее основание! Так никто ни хрена и не разобрался в том, что здесь происходит, – махнул он рукой. – Давай-ка, Вова, лучше выпьем с тобой.

– Давай, Палыч. Кстати, а что здесь происходит?

– А то происходит, что сегодня за моджахедами стоит весь запад – с его ресурсами, деньгами, оружием, советниками. А наши дураки хотят доктора один на один оставить со всем этим? Ну, свалят доктора… И что? Ведь исламисты на этом не остановятся, они дальше пойдут, на север. Кто-нибудь там, в Москве, думает об этом? Ты бы видел, Вова, что в Джелалабаде творится…

– А я за этим и приехал, – ловко ввернул я. – Специально направлен из газеты, чтобы сделать репортаж из Джелалабада.

Владимир Павлович задумался. Любой другой на его месте немедленно послал бы меня куда подальше. Сказать, что попасть в те дни в Джелалабад было трудно, значит сильно погрешить против истины. Туда можно было прорваться только чудом. Теперь даже боевые вертолеты пробивались в осажденный город с трудом и не все возвращались обратно. На вершинах гор «духи» установили крупнокалиберные пулеметы и разместили специально подготовленные расчеты, вооруженные «Стингерами». Птица не пролетит! Джелалабад был воротами к Кабулу, падет Джелалабад, значит, и столице конец. Впервые за всю войну разные группировки моджахедов объединились в одну рать и при поддержке пакистанской армии пошли на штурм Джелалабада. Там не было ни одного нашего человека, только афганцы.

Вот отчего надолго замолк генерал. Думал. Он был воспитан в Советском Союзе и был обязан соблюдать незыблемые номенклатурные правила, одно из которых гласило: никогда не бери на себя ответственность за жизнь другого человека, иначе не сносить тебе головы. Но это был Палыч, возможно, один-единственный такой генерал на всю страну. Он сам любил рисковать и симпатизировал людям, которые ради дела были готовы ступить голыми пятками на горящие угли.

Палыч помнил, какую газету я сейчас представляю, и что может означать репортаж из Джелалабада, опубликованный в «Правде». Это заметит весь мир. Он хорошо знал, что выступление газеты иногда бывает посильнее, чем залп множества ракет. Подумав, генерал уставился на меня своими близко посаженными хитрющими глазками:

– Ты уверен, что хочешь там быть?

– Палыч! – Укоризненно развел я руками.

К тому времени я окончательно уговорил самого себя, что в Джелалабад надо попасть непременно. Да, прежде я уже много раз давал себе зарок не совать голову в петлю. Хватит. Но как упустить такую возможность? Ни один журналист еще не был в осажденном Джелалабаде. Такой «фитиль» всем вставлю!

– Ну, ладно, ладно, Вова, – поднял генерал свой стакан. – Мы этот вопрос порешаем. 
Однако я решил закрепить успех и подсунул генералу листок бумажки:

- Напиши, что обещаешь.

Он взял ручку и накарябал ту самую записку.

Ровно через три дня на афганской «вертушке», перевозившей боеприпасы, я летел в город Джелалабад.

Когда вертолет приземлился на пустыре неподалеку от центра города, я решил, что здесь все как прежде. Также весело сияет с голубых небес солнце. Также приветливо гомонят птицы. Но не успел сделать и двух шагов, как сверху, нарастая, раздался мерзкий, какой-то прямо потусторонний вой. Прилетевшие вместе со мной афганцы мигом упали на землю. Удар, взрыв. Клубы пыли. И снова – дьявольский вой, удар, взрыв, только на этот раз дальше. И опять. И опять. И опять. Вертолет сразу взмыл и крадучись, низко над землей, умчал обратно. Остальные вертолеты – а прилетели мы целой стаей – даже не сделали попытки совершить посадку, тоже ушли куда-то в сторону. А мы побежали к домам.

Так началась командировка в Джелалабад.

Палыч, провожая меня, сказал: «На три часа мы тебя забросим, ты там активно поработай и сразу той же «вертушкой» обратно». Ну, на три, так на три, уже хорошо. Кто знал, что все выйдет совсем не так? Как раз в тот день «духи» получили приказ усилить воздушную блокаду и начать решительное наступление на город. Так что прилететь-то у меня получилось, а вот с обратной дорогой вышла неувязка.

Мне казалось, что я уже все знаю про эту войну, что удивить меня было невозможно. Как бы не так! На маленький город в сутки падало до пяти тысяч реактивных снарядов, это вой даже сейчас, спустя 25 лет, стоит у меня в ушах.

Но что делать, надо было приниматься за работу: поехал в окопы на передний край обороны, на аэродром, в штаб… Переночевал у афганцев в «саркофаге» - это был бетонный бункер, сооруженный еще нашими на аэродроме. А на следующее утро меня ждал сюрприз. Едва я вошел в комнату, где располагался генерал Омар, как увидел своих коллег – корреспондента Центрального телевидения Сашу Шкирандо и оператора Вадима Андреева. Их лица были неестественно бледными.

– Вы как здесь оказались?

– Да вот, прилетели за тобой. И влипли в историю. – Вадим протянул мне свою камеру. – Посмотри – она спасла мне жизнь.

Оказывается, из Кабула сюда был направлен крупный вертолетный конвой – он доставил боеприпасы, а обратно должен был вывезти раненых и меня. Но на пол пути вертолеты напоролись на огонь крупнокалиберных пулеметов. Одна пуля, пробив кабину, застряла в камере, которую Вадим держал на коленях. Другая вскользь ранила руку Саши. Были ранения и посерьезнее.

Когда я подумал о том, что рано или поздно нам предстоит обратный полет, моя физиономия, вероятно, побледнела также сильно, как у коллег.

49 часов я пробыл в осажденном Джелалабаде.

Наконец, из Кабула прорвался крупный вертолетный конвой – транспортники и боевые. Мы забрались в Ми-8.

Вадим ткнул меня в бок:

– Посмотри на стремянку, видишь в ней дырку от пули? Она на моих глазах появилась. В этой вертушке мы сюда летели. А бомба в одну воронку дважды не попадает. Прорвемся!

– Может быть…

Собравшись в кучу, вертолеты резко прибавили скорость, снизились до пяти метров и отчаянно рванули вперед. Я включил диктофон, намереваясь записать впечатления от полета.

То, что происходило дальше, впоследствии много лет являлось мне ночью в виде кошмарных снов.

По-прежнему на минимальной высоте мы ввинтились в ущелье. И тут началось! Вряд ли, у меня хватит слов, чтобы описать это.

Затарахтел курсовой пулемет в кабине летчиков. Дымными струями пошли реактивные снаряды из-под пилонов. Вертолет бросало из стороны в сторону. Вцепившись в откидное сиденье, я смотрел наружу, но за стеклом все было в разрывах, дымах, огне, ужасе. Боже мой! Мы летели как по лабиринту преисподней. Я был атеистом, но губы сами собой шептали: «Господи, спаси и помилуй!»

Кажется, горели сами горы. Да, мы мчались сквозь сплошной пожар. Вся кабина тоже была в дыму.

– Вспышки выстрелов слева! – кричал мне Вадим, как будто я был способен подавить душманские пулеметы.

– И справа тоже, – орал ему я.

– Держись! – кричал Саша, после очередного виража падая на меня.

– А-а-а! – орали мы все вместе, когда казалось, что уже все, горим, падаем, вот он – конец.

Потом вертушка резко пошла вверх, так резко, что нас просто расплющило на сиденьях. И снова пилот бросил ее к самой земле. И опять бешено застучал пулемет, и дымом заволокло всю кабину.

Это был самый долгий полет в моей жизни. Он продолжался ровно тридцать девять минут.

Когда после приземления я пришел в себя и включил диктофон, чтобы прослушать запись, там был один сплошной крик. И много непечатных выражений. Очень много.
Палыч встречал нас прямо у трапа.

- Вова, - сказал он, поняв все без слов, - ты скажи, чего хочешь: орден от Наджибуллы, это в моих силах или, может, виски?

- Конечно, виски. И много. 
В тот же день я передал в газету большой репортаж – он так и назывался «49 часов в осажденном Джелалабаде». Его потом обильно цитировала вся мировая пресса. «Нью-Йорк таймс» перепечатала едва ли не целиком.

Весь последующий день – стыдно сказать – я провел в беспробудном пьянстве. Палыч велел посольским отнестись к этому с пониманием.

Кстати, Джелалабад моджахеды тогда так и не взяли.

25 лет прошло. Палыч давно на пенсии. Иногда мы встречаемся. Ему уже за восемьдесят, но он по-прежнему играет в теннис и многим молодым даст фору. Настоящий боец!

Владимир Снегирев

Опубликовано с согласия автора

Социальные сети