Утро псового лая

Автор: Носков Виталий Рубрики: Военлит, Кавказ Опубликовано: 16-05-2013

Доска от патронного ящика, брошенная в предутренний костер, разгораясь, приняла форму усыхающей в огне костистой медвежьей лапы, и я вспомнил задержанного нашими бойцами пожилого боевика. Скованный наручниками, сидя у огня, чуть раскачиваясь, он почти беззвучно шептал: "Говорил я им - не будите русского медведя. Пусть себе спит. Так нет - выгнали его из берлоги". Чеченец с тоской смотрел на трупы своих. Вся его разведгруппа была уничтожена, попав в засаду, которую им грамотно приготовил спецназ внутренних войск.

То же самое, только другими словами, говорил объявившему газават Дудаеву профессор Абдурахман Авторханов. "Берегите Чечено-Ингушетию от новой трагедии. Решайте вопросы кризиса власти в рамках Конституции", - сказал он в 1991 году. Но Джохар все равно призвал под ружье десятки тысяч людей. Многих из этих чеченских "волков" и "волчат" порвали "медвежьи лапы".

Авторханов, настрадавшийся историк, знающий Россию и свой народ, предлагал взять на вооружение восточную мудрость и дипломатию. Но руководство боевиков переоценило себя.

Именем Авторханова они назвали проспект Ленина. Тогда еще Грозный не был разрушен. Сейчас, в отступающей тьме и тумане, прячущем от наших глаз Сунжу и развалины домов по её берегам, город потрясал неприкаянностью, беззащитностью перед силой двух сторон.

Уже пятые сутки я встречал рассвет на блокпосту возле Сунжи, грозненским Гамлетом бродя среди омоновцев, бойцов внутренних войск и разведчиков 205-й мотострелковой бригады. Они знали, что я, человек невоенный, не ухожу с блокпоста потому, что за церковью, в развалинах одноэтажного дома и на перекрестье улиц лежат тела трех моих земляков - офицеров СОБРа, убитых шестого марта, и я ждал часа, когда командование примет решение о войсковой операции, чтобы достать их из занятого боевиками района.

Курганские собровцы на БТРе, уйдя за ранеными по проспекту Ленина (Авторханова) дальше других, были подбиты из гранатомета и, отстреливаясь, погибли. А собровцы сводного отряда вытащили всех, кто принял смерть на проспекте, кроме трех зауральцев. Моей задачей, которую я, журналист, сам себе поставил, было ждать, когда пойдут за погибшими, чтобы принять участие в операции.

Я до сих пор не мог поверить, что моих друзей больше нет на земле. Из курганского экипажа на 22-й блокпост ночью вернулся только механик-во­ди­тель, и я прикрывал его выход, стреляя из автомата раненого бойца внутрен­них войск.

Утром седьмого марта я перебрался на блокпост возле разрушенного дворца Дудаева, оставив выделенное мне на ночь оружие на 22-м посту. Снова при мне были только диктофон и... граната.

Всю неделю мое убежище от дождя и для сна - закуток из бетонных глыб, поставленных друг на друга, прикрытый сверху досками и ржавыми листами жести.

Два топчана, стоящие рядышком, и несколько одеял - вот и всё, чем располагают для отдыха бойцы из полка ВВ, да старший лейтенант Евгений С., прибывший под утро седьмого марта. С ними один БТР.

Именно старший лейтенант, посочувствовав, выделил мне постоянное местечко для недолгого отдыха возле стены, брызжущей холодом, где я мог забыться коротким сном, даже если недалеко от меня вела огонь БМП.

На блокпосту № 7 две бээмпэшки. Их привели с собой разведчики 205-й бригады, которыми нас усилили восьмого марта. С их приходом стало окончательно ясно, что возможный прорыв чеченцев на нашем участке обойдется им в море крови.

Я помню, как разведчики скорым, уверенным шагом (известно, разведчики везде как дома) заходили на наш блокпост, а прапорщик Сергей Ш. - комендант нашего не то городка, не то воюющей планеты, встречал их сигаретами. Тогда они еще были.

Армейским разведчикам досталась под контроль "крепостная" стена с бойницами, выходящими на мост через Сунжу и на проспект Ленина - Авторханова. Бойцы внутренних войск "держали" левый фланг со зданием бывшего Совмина Чечено-Ингушской Республики. На правом фланге и на "кукушке" хозяевами омоновцы и огнеметчики.

Омоновцы были и оставались на блокпосту центровыми, готовые в любую минуту поддержать направление, подвергшееся атаке.

Шестого марта этого года, когда боеприпасов оставалось всего ничего, а в Грозном действовал приказ - не покидать основных мест дислокации, из 4-й комендатуры, где стояли пермяки-омоновцы, на свой страх и риск на бээрдээмке, загруженной "семечками" для блокпоста, вырвались те, кому воинская совесть не позволила оставить родных людей без поддержки.

Восьмого марта омоновцы, выстоявшие под огнем на блокпосту больше трех суток, были заменены. По дороге на блокпост был ранен омоновец и потеряна бээрдээмка. Прежде, чем она, подбитая, запылала, с нее сняли вооружение. Приказа на замену пермским омоновцам сверху никто не давал - сами решили. Попробуй высидеть взаперти, когда твои боевые товарищи под огнем.

Место, где мы находимся, обильно полито кровью в январе-феврале 1995 года. Напряжение, ужасы и подвиги того времени вернулись сюда, в центр города на этих днях - трагических для всех нас, стоящих на Сунже. Но если это утро для нашего блокпоста было спокойным, то мы знали, что на кровавых окраинах Грозного, особенно в Черноречье, бои продолжаются.

...Ночью я, замерев, скрывшись за маскировочной сетью, смотрю на близкие и далекие пожары - вестники людских страданий. Мои страшные давние ожидания оправдались, обернувшись потерей близких.

В течение года я беспрепятственно бывал в церкви Михаила Архангела, стоял с измученными войной прихожанами на службах, говорил со страдальцем отцом Анатолием, всегда помня великую и святую Пасху 1995 года. Ночью 22 апреля под прикрытием двух БТРов, солдат первого полка ОДОНа, бывшей дивизии Дзержинского, и чеченских милиционеров мы шли крестным ходом вокруг сожженного в январе храма. Церковные песнопения светлым эхом бились о стены разбитых домов. Я верил, что боевики не расстреляют нас, молящих о мире и спасении всех. Но бойцы внутренних войск и спецназовцы, закрывая нас спинами, смело выцеливали пустые глазницы домов, веря в эти минуты только в оружие, в свое умение поразить противника. Они-то знали, а я еще нет, что в одиннадцатом часу вечера на "Минутке", на входе в тоннель была расстреляна машина дальневосточных собровцев.

..."Минутка"... Для меня это черная, все убивающая космическая дыра. Не только генерал-миротворец Романов заглянул здесь в глаза смерти. На проспекте, берущем начало от Сунжи и кончающемся на "Минутке", несколько дней назад ушли из жизни больше двух десятков собровцев. В районе "Минутки", истекая кровью, героически дрался блокпост № 6, погибали мирные люди.

В апреле 1995 года возле "Минутки" я бродил среди возвращающихся к жизни пятиэтажек, и одна из русских женщин, заведя меня в свою абсолютно сгоревшую квартиру, показывая голые, испепеленные стены, рыдала: "Как жить дальше? Где эти средства, которые нам якобы выделили на новое обустройство?"

Нет ответа. Есть только арест Гантемирова, других подозреваемых. Еще остался в памяти апрельский рассказ полковника - "крапового берета" - из 4-й комендатуры о задержании брата высокопоставленного чиновника из аппарата Хаджиева, силой оружия экспроприировавшего добротную квартиру русского жителя Грозного.

После прихода к власти Дудаева русскому в Чечне некому было пожаловаться. Разве только Господу Богу. Храм Михаила Архангела был единственным местом, где русский человек мог получить утешение.

Восьмого марта 1996 года с утра через наш блокпост пыталась выйти к церкви русская грозненка. Её за сто метров от блокпоста окриком остановил часовой. Я подбежал к ней:

- Вы в церковь?

- Да.

Я вытащил из нагрудного кармана камуфляжной куртки записку, приготовленную для храма.

Застегивая карман, я хлопнул металлической кнопкой, и женщина испуганно отшатнулась, даже присела, приняв этот звук за отдаленный снайперский выстрел.

Когда начинала отступать темнота, я сразу спешил к бойницам: стоит ли церковь Михаила Архангела? Не подожжена ли чужой рукой? Не перекинулся ли на нее пожар с соседнего здания?

Этой ночью на проспект Ленина вышел поработать спецназ внутренних войск, но был обстрелян с пятого этажа, что сразу за церковным двором... Работали три огневые точки чеченских боевиков. Тогда командир роты разведки из 205-й бригады Владимир Г. занял место оператора-наводчика в БМП и выстрелил два раза.

Старший лейтенант Владимир Г. - сибиряк: он жестковат, умеет держать дистанцию, опытен. Его юность прошла в стенах кремлевского военного училища - одного из лучших по подготовке и перспективам карьеры. Сам Володя - сын заведующего кафедрой точных наук. От отца у него "компьютерное" мышление, четкость формулировок. Как ротный, он ясен и понятен для подчиненных. Его речь перед строем всегда приперчена холодным юмором и коротка, как выстрел. На моих глазах солдату, которого можно было крепко распечь за неосторожность, он сказал лишь такое: "Я не хочу твоей матери в глаза смотреть, если тебя привезут "200-м"".

Старший лейтенант Владимир Г. уже больше года в Чечне - ненагражденный участник многих боев. В боевых порядках вообще мало награжденных людей.

Поздней весной 1995 года, когда боевиков добивали, чаще всего солдаты спрашивали у журналистов: "Как нас встретят в России?" Теперь, через год, таких вопросов ни одного. Воюющим в Чечне россиянам, прошедшим здесь огонь и воду, на первый взгляд пока безразлично, что о них думают в обществе, находящемся далеко от войны. Самое главное для тех, кто выполняет свой долг, что о них скажут товарищи по боевым операциям. Это российскому обществу должно быть важно - каким оно видится из Чечни. У бойцов, выполняющих там правительственное задание, до сих пор нет в этом смысле крепкого тыла. Их тыл - Присяга! Отец - прямой командир, мать - сырая чеченская земля.

В нее старший лейтенант Владимир Г., окруженный под Малыми Варандами, зарывался, окапываясь пластиной от бронежилета. С ним было тридцать восемь разведчиков. Двенадцать часов они продержались на высоте. Боевики, обращаясь к Владимиру, смеялись в эфир: "Командир, нервничаешь, что ли? Не надо. Не только тебе голову отрежем. Все вам отрежем. Не сомневайтесь!"

Перед атаками боевики обязательно танцевали "Зикр" - свой мистический, настраивающий на бой танец. Потом, продолжая ритмично бить в ладони, быстрой, извивающейся змеей они выдвигались к высоте, а атаковали ее уже бешенно воюющими волками.

Старший лейтенант знал, что при таком натиске самое главное - выстоять первые пять минут...

Откормленные свежей бараниной, выросшие в горах, натренированные моджахеды атаковали девятнадцатилетних разведчиков из 205-й мотострелковой бригады федеральных сил, подражая волкам, натурально воя, чтобы устрашить, сломать психику российских юношей, не зная истории или забывая, чьи внуки, правнуки и праправнуки ждут их на высоте...

Пять минут кромешного ада: разрывы гранат, настильный пулеметный огонь, крики раненых, запредельная ожесточенность кровавого столкновения... Преодолен первый натиск, миновала реальная опасность чеченского прорыва в наши порядки - выстояли разведчики! Боевики залегли, припав к пулеметам, автоматам, снайперским винтовкам. Теперь - чей глаз острее. Кто лучше обучен...

"Все пулеметчики - смертники, - рассказывал мне на седьмом блокпосту Владимир Г. - Первая задача любой из сторон - снять пулеметчиков, сосредоточив на них большинство огневых средств".

Никак не смирится Владимир Г. со смертью петербуржца Славы Лысковца - отважного пулеметчика, пришедшего в его роту по контракту. "Он был образцом солдата, - с болью вспоминал старший лейтенант. - Мы только на зарядку выходим, а он уже бегает. Оружие в блеске держал. Очень ответственный человек. Всегда тщательно готовился к бою. Под Малыми Варандами чеченская пуля пробила голову Славы навылет. А он, можно сказать, убитый, успел еще раз поменять позицию и завалить двух боевиков.

Доктор наш по основной специальности гражданский медик, но большого героизма офицер. Был момент - я боялся голову поднять, такой плотности был огонь, а он ползал, таскал на себе раненых".

Отбитые огнем, чеченцы уходили.

Разведчики все знали о них. Им приходилось видеть "русские самовары", которые боевики выставляли перед своими окопами. Чтобы самим не стать "самоварами", каждый из разведчиков носил при себе гранату. "Лучше самоликвидироваться, чем адские муки в плену", - другого мнения среди разведчиков не было.

"Русский самовар" - чьё это запатентованное у дьявола изобретение? Афганских моджахедов? Боснийских мусульман? Чеченских фанатиков? Пока неизвестно. Но в сатанинской боевой реальности - это, когда захваченному российскому военнослужащему, предварительно накачав болеутоляющими, перетягивают жгутами руки и ноги, а затем отрубают их, выставляя "русский самовар" перед своими позициями, как прокламацию.

"Лично я с жизнью тогда попрощался, - рассказывал мне у костра ротный Владимир Г. - Нас обстреливали из подствольных гранатометов, атаковали волнами, забрасывали в темноте ручными гранатами, но мы раз за разом отражали атаки. К нам на выручку торопилась пехота, разбирая на дорогах завалы в два человеческих роста, устроенные боевиками. Утром, когда в лесу раздался рев идущей к нам на помощь "брони", чеченцы ушли. Из тридцати девяти разведчиков у нас было семь убитых, двадцать четыре раненых".

"Наш ротный весь посечен осколками", - сказал мне на блокпосту один из его людей.

Когда в свободный час у костра или печки-буржуйки я начинал неторопливые расспросы ротного о войне в горах, все, кого тянуло к огню, уважительно по отношению к офицеру, затихали, набираясь военной мудрости, то ужасаясь кошмарам войны, то восхищаясь стойкостью разведчиков 205-й мотострелковой бригады.

Иногда из темноты выходил к огню стройный, высокий, с внешностью и манерами дипломата радист разведчиков. Его имя с казахского переводилось как "Душа пилы". Он тоже дрался под Малыми Варандами. Обладатель мягкой голливудской улыбки, редкой внешности, он родился, чтобы сниматься в кино или быть послом, но судьба решила, чтобы он воевал в горах и стоял на Сунже, защищая Грозный. Его имя работника войны отвечало на вопрос - почему он с равным успехом мыслитель и рядовой фронта.

С первым рассветным проблеском за мостом через Сунжу начинают мелькать, то припадая к земле, то исчезая, белые, вкрадчивые, длиннохвостые тени - это давно одичавшие грозненские псы подбираются к трупам боевиков.

За то, чтобы вытащить из-под огня своих погибших, собровцы отдавали жизни. За павшими на "Минутке" россиянами ходили и десантники, и разведчики, вэвэшники, неся потери. Поэтому чеченские трупы, лежащие в зоне видимости блокпоста № 7, недоступны боевикам. Смерть за смерть - вечный закон войны. Поэтому были убиты те, кто внаглую среди бела дня пытался снять вооружение с подбитых шестого марта БТРа и бээрдээмки собров-цев. Потом были сражены те, кто, ведя огонь по нашему блокпосту, пытался вывезти эти трупы на легковых машинах. Надо было быть безумным, чтобы на глазах тех, кто потерял своих однополчан, днем залезть на подбитую русскую технику, дабы разжиться пулеметом КПВТ.

Кто тот полевой командир, что послал своих людей на смерть? Во имя чего он заставил их продемонстрировать безрассудство? Чем он руковод­ствовался? Слепой верой в Аллаха? Мыслью, что русские не помнят зла?

А теперь бездомные грозненские собаки, не довольствуясь тем, что ночью тела поверженых чеченцев были в их власти, с рассветом снова торопились на трапезу, визжа, перелаиваясь.

Утренний лай псов-людоедов тих и коварен. Он похож на шепот преступников, сговаривающихся об убийстве.

И Тимофей, пермский омоновец, чтобы прекратить это мерзкое зрелище, берет в руки снайперскую винтовку. Несколько выстрелов, и псов-людоедов больше нет. Другие скрываются в развалинах, чтобы отсидеться до ночи.

На войне человек таков, каков он в мирной жизни. Старательный на до­машнем садовом участке, таковым же покажет себя при рытье окопов. Резкий, молниеносный в ударе на боксерском ринге, точно так же проявит себя в чеченской "зеленке".

Со старшим лейтенантом Евгением С. - офицером внутренних войск мы сидим в закутке, пережидая дождь. У Жени, лежащего на топчане и закутанного в синее солдатское одеяло, в руках книга Плутарха. Иногда мы перебрасываемся словами. Мы отдыхаем. На это немного времени.

Этой ночью Евгений С., охраняя левый фланг блокпоста, успешно отбил попытку чеченского проникновения, вовремя применив гранаты. Женя кидал их обыденно спокойно, без крика. Он храбр, как герой лермонтовского рассказа "Фаталист". И еще... Он обладает довольно редкой на войне способностью не употреблять нецензурных слов. Когда старший лейтенант откладывает Плутарха и с пониманием ждет моего очередного вопроса, я его спрашиваю об этом. А он, по-печорински улыбаясь, негромко зовет:

- Муха! - в нашем закутке появляется огромного роста и добрейшего выражения лица боец.

- Муха, - говорит старший лейтенант, - у нас в роте ругаются матом?

- Никак нет, - звучит негромкий ответ на выдохе. - Запрещено.

- А что будет с тем, кто попробует?

- Так это... - долгое вежливое молчание.

- Ну что?

- Несдобровать.

У каждого из подчиненных Евгений С. своя "погремуха". Агээсник, таскающий АТС без труда, "Муха" - уроженец Башкирии. Он добр и величественен, как Пьер Безухов. А стрелок "Максим", оказывается, читал мои статьи о Чечне. И мы с ним говорим об Антоне Павловиче Чехове, ведь "Максим" родом из Таганрога.

Особенно старший лейтенант Евгений С. был доволен "Бандитом" - наводчиком БТРа.

На блокпосту, к своей радости, я познакомился со всеми бойцами Евгения: механиком-водителем "Фатимой", "Чарли", "Ким Ир Сеном" - тэйквандистом, стрелком "Лещадью" и другими.

Определенные приказом в Чечню, подвластные долгу, эти скромные, беззаветные в своем повседневном героизме парни, надежно "держали" левую сторону нашего блокпоста, отличаясь бдительностью, дисциплиной.

В Чечне идет война людей. Ожесточенные столкновения идей - нечто далекое. Здесь, в боевых порядках, не они определяют - жить тебе или нет.

Наш блокпост возле моста через Сунжу - большая семья, от которой зависит и мое долголетие. А прапорщик ОМОНа Сергей Ш. - наш хранитель.

Здесь, на блокпосту № 7, нет разницы, кто ты: «федерал», вэвэшник, журналист или омоновец. Все мы кормимся из одного котла, который организовал остроумный, надежный, смелый пермяк Ш. Ему никто не перечит, потому что он хозяйственный, убедительный в каждом жесте мужик. Здесь много таких. Тут никто не подставляет друг друга. А распределение нагрузок - в зависимости от остроты ситуации.

В критические минуты с правого фланга, который охраняют "шмелисты" 205-й бригады, появляется человек-гора, командир химиков. На его пле­че "Шмель", что тросточка для прогулок или удочка, а не все сжигающий ог­не­мет. Однажды я чуть было не попал под его струю, но вовремя сориенти­ро­вался, укрывшись за бетонными блоками. Часто именно командир "шмели­стов" да командир разведчиков, отлично стреляющий из орудия БМП, ставит последнюю точку в разговорах с чеченскими снайперами.

С наступлением утра в нашем убежище воцаряется мертвая тишина, потому что волк - ночное животное.

В Швейцарии-то, кстати, тоже гористой, последнего волка истребили еще в начале двадцатого века, а в Чечне волк продолжает оставаться мастером наскоков, засад, похищений. Здесь боевики избрали его своим жизненным символом, хотя хорошо знают, что при правильно организованной охоте волкам недолго оставаться на воле.

Волк - национальный знак? Кому в мире это понравится? Все знают, что у волка не бывает друзей другого рода и племени. Он потаен, скрытен, предательски коварен. Волк - древнеязыческий тотем. Несчастные люди те, кто живет под таким символом. Решиться на такой государственный флаг означало избрать для своей страны одиночество. Вот что значит не думать о своих соседях. Волки отбирают то, что им не принадлежит.

Небывалое горе, когда на знамени народа - волк, проклятый в детских сказках и снах. Избрать его своим символом могли только ослепленные люди.

Чечне, кинутой на костер войны своими дудаевыми, теперь предстоит долгий путь выздоровления.

А пока огромные деньги брошены там на возбуждение ненависти, а не на поиски истины о себе. Ведь при Дудаеве чеченский народ воспитывался в абсолютном самолюбовании и на чувстве личной безгрешности. Его вели волчьей тропой в поисках легкой добычи. И война обрушилась на народ как наказание - в первую очередь вожакам стаи.

В Чечне быстро усваиваешь, что она разделена на два стана: тех, кто за дудаевщину, и тех, кто против нее. Скрестить оружие в смертельном бою, дру­гими словами, самоуничтожиться им не дают российские военнослужащие.

На войне твои размышления о мирной жизни, воспоминания вслух - небрежность по отношению к себе и окружающим. Миролюбивые мысли расслабляют, выводят из равновесия.

Поэтому в целях самоспасения на войне люди чаще всего говорят о близком, находящемся рядом. А еще они любят поддержать себя шуткой. Даже вши, терзающие тело, здесь незлобливо названы "БТРами".

Меньше всего солдаты, разведчики, омоновцы, населяющие блокпост, рассуждают о боевиках. О них молчат, их не обсуждают, как температуру утреннего воздуха, глубину Сунжи, протекающей под мостом, калейдоскоп облачных изменений. Боевики - зло, ходящее, ползущее, перебегающее среди развалин, которое может выстрелить в тебя в любую минуту. О зле лучше не рассуждать. На войне подумать о враге - все равно, что яркой звездочкой на погонах привлечь к себе внимание снайпера.

Равнодушное ко всему происходящему на земле, к моему личному горю и плачу о погибших друзьях, солнце устремляется в самую гущу несущихся нам черных дождевых облаков, и как только солнышко прячется, нас начинает обстреливать чеченский смертник. Его автомат бьет по нашему укреплению из-под реставрационной сетки, наброшенной на четырехэтажный дом, стоящий в тылу.

Этого снайпера вычисляют довольно быстро... На этот раз из "Шмеля" по нему стреляет командир взвода разведки - всеобщий любимец, выпускник Казанского танкового училища Михаил З. Этот сын старшего офицера ВДВ стреляет всего один раз.

А потом по знаку прапорщика Сергея Ш. разведчики, омоновцы и солдаты внутренних войск беспрепятственно идут в развалины бывшего здания СОВМИНА за дровами, стараясь не думать о сгоревшем в муках чеченском боевике - этом волке или волчонке.

Идут, чтобы не затухал наш костер, обогревающий, сверкающий живым пламенем, возле которого не поют, потому что знают цену войне и политикам.

Социальные сети