Первый «король наркотиков»

Рубрики: Северная Америка, Переводы Опубликовано: 13-03-2013

Закон не ограничивается классификацией и наказанием преступлений. Он их изобретает.

Норманн Дуглас

Все стены во всех тюрьмах почти не отличаются одна от другой. Существуют лишь незначительные вариации в древнем списке начертанных на них предупреждений против вечных врагов человека: виски и женщин, греха и сигарет, марихуаны и морфина, крапленых карт и разбавленного кокаина, издевательского смеха и легких слез, игральных костей с грузом и «гусарского насморка», невезения и прелюбодеяния, старости и жуликоватых адвокатов, докторов-шарлатанов и честолюбивых полицейских, нечестных священников и честных грабителей.

Нельсон Элгрин 

*** 

Гарри Энслинджер, директор Федерального бюро по борьбе с наркотиками (FBN) с 1930 по 1962 год, был эгоистичным, властным, энергичным, жестоким и беспринципным человеком. Скорее хитрый, чем умный, он с подозрением относился к выдающемуся интеллекту других. Он был первым американцем, которого прозвали «король наркотиков», хотя эта кличка была неуместна, поскольку предполагала абсолютное решение проблемы, которая в действительности была хронической. Следующие «короли наркотиков» США сохранили его риторику и стратегию. Уильям Беннетт, в 1989 году назначенный Бушем главой Отдела по национальной анти-наркотической политике, полагался на эффективность наказаний и тюрем, но не доверял программам лечения наркоманов. «Король наркотиков» Клинтона, генерал Барри Макаффри (род. 1942), мало чем отличался от своего предшественника. Деспотическое влияние Энлинджера оказалось не только долговечным, но и имело глобальные последствия. С 1909 года американская стратегия запретов имела воздействие не только на страны третьего мира, но и на индустриальные державы. В 1920-х годах она стала неотъемлемой частью антиимпериалистического мировоззрения таких людей, как конгрессмен Портер. В 1940-х годах крестовый поход за запрещение наркотиков был одной из составляющих интервенционистской внешней политики США, а после отставки Энлинджера, в 1970-х и 1980-х годах навязывание всему миру президентских войн с наркотиками стало одним из инструментов неоколониализма. Начиная с 1950 годов, незаконное потребление наркотиков в Соединенных Штатах начало резко возрастать, а образ жизни части американских наркоманов стали копировать молодые европейцы. Методы запретительной политики США, которая усугубила проблему наркотиков внутри страны, все более настойчиво проникали в страны Европы. В 1960-х и 1980-х годах агенты по борьбе с наркотиками полагали, что американская культура имела настолько значительное влияние на весь остальной мир, что увлечение любым наркотиком в США обязательно найдет своих последователей в Европе. Это предположение оказалось ошибочным в случае с кокаиновым крэком1 и некоторыми другими наркосодержащими веществами.

Может показаться несправедливым обвинять во всех бедах Энслинджера, в то время как он был лишь номинальной главой ведомства, идеи которого разделяли многие конгрессмены, издатели и местные политики. Однако в ХХ веке он был самой представительной фигурой в войне с наркотиками. Он заявлял, что наркозависимость – это зло, а чтобы искоренить и уничтожить его, Соединенным Штатам необходимо вести себя, как прекрасно сыгранной команде – ставить эффективные заслоны, перехватывать игроков противника и хорошо знать правила игры. Его главной задачей было прекращение незаконного оборота наркотиков путем заключения в тюрьму поставщиков и изоляции наркоманов. Энслинджер утверждал, что для наркодельцов требуются жесткие карательные законы, а для наркоманов – принудительное лечение. Он никогда не объяснял, почему более суровые меры должны стать более эффективными, если не работают существующие. Энслинджер говорил, что торговец наркотиками – это азартный игрок по своей природе. Он делает ставку на то, что его арестуют или не арестуют, сколько лет заключения дадут и так далее. Никто не может полностью исключить сделки с наркотиками, так как они происходят при самых невероятных обстоятельствах. В 1944 году американские солдаты могли продавать и покупать морфин прямо на берегу после высадки десанта в Нормандии.

Для Энслинджера 1930-е годы были периодом интриг, направленных на удержание своих позиций. Хотя Конгресс в 1931-1932 годах выделили Бюро 1, 7 млн. долларов, эта сумма во время Великой депрессии уменьшилась на 0,7 миллиона. В 1934 году не было задержано ни одного крупного поставщика, так как у FBN не хватало денег на подкуп высокопоставленных информаторов. В Нью-Йорке, центре незаконного оборота наркотиков в США, задерживали только мелких дилеров, что говорило о такой же коррумпированности борцов с наркотиками, как и во времена Натта. В 1935 году Энслинджера положили в больницу с нервным перенапряжением. В его отсутствие Бюро стало угрожать слияние с новой силовой анти-наркотической структурой. Министр финансов, Генри Моргентау (1891-1967), в 1936 году официально упрекнул Энслинджера в том, что FBN не справляется со своей задачей. Он не говорил о том, что официальная политика вынуждает курильщиков опиума переходить на инъекции героина – только о низком уровне арестов. Энслинджер избежал увольнения, как не справившийся с обязанностями, лишь благодаря искушенности в «подковерной борьбе» и неожиданной, агрессивной поддержке федеральной программы борьбы с марихуаной.

Как мы убедились, курение марихуаны распространилось в американских индустриальных городах после объявления «сухого закона» в 1920 году. К 1937 году индийская конопля была запрещена наряду с тяжелыми наркотиками (такими как героин), стимуляторами (такими как кокаин), и галлюциногенами. В 1930-х годах Энслинджер вспоминал, что марихуана в то время была доселе неизвестным и авантюрным наркотиком. Энергичные гангстеры ставили целью привлечь наиболее восприимчивую возрастную группу – чистых душой подростков, выросших в пост-депрессионный период. Он не понимал, что успех наркодельцов отчасти объяснялся условиями рынка, которые были созданы запретительным законодательством. Когда отдельные политики потребовали принять федеральный закон против марихуаны, Энслинджер с самого начала понимал, что у его агентов предостаточно работы с опиатами, они не смогут справиться с наркотиком, который можно выращивать во многих районах США. Более того, он знал, что человек, пристрастившийся к марихуане, не переходил на более жесткие наркотики – героин, опиум или кокаин – а закоренелый наркоман никогда не опустится до марихуаны. По этому вопросу, но ни по какому другому, он был согласен с Уильямом Берроузом, печально известным автором «Наркоши» (Junkie). Берроуз писал, что вредное воздействие марихуаны сильно преувеличивалось, потому что люди верят в то, во что хотят верить – несмотря на очевидные факты. Индийская конопля не вызывала зависимости, хотя от продолжительного или чрезмерного употребления могли развиваться наркотические психозы.

Характерно то, что Энслинджер поддержал федеральный законопроект, направленный против марихуаны, тем способом, который усилил как его собственные позиции, так и FBN в целом. На конференции Лиги Наций в 1936 году он призвал включить каннабис в будущие соглашения по контролю над наркотиками. Вернувшись в Вашингтон, он помогал в разработке законопроекта по этому вопросу. Энслинджер не считал борьбу с индийской коноплей первоочередной задачей Бюро, но говорил о ней в таких тонах, что сразу создавалось впечатление бескомпромиссного сторонника запретительных мер. В 1937 году он уверял Палату представителей, что под воздействием марихуаны некоторые люди впадают в безумную ярость и поэтому могут совершать жестокие преступления. В одной угрожающей статье он писал об употреблявшем марихуану наркомане, который превратил свой дом во Флориде в бойню, зарубив топором родителей, братьев и сестру. Подобные истории охотно распространялись прессой. Энслинджер выступал по радио, на собраниях и конференциях, его агенты читали лекции родителям, педагогам и общественным деятелям. Заявления главы FBN звучали авторитетно, даже когда были заведомо спорными. «Можно только предполагать, сколько убийств, самоубийств, разбойных нападений, грабежей, краж и сумасшествий каждый год происходит из-за марихуаны – особенно среди молодежи», сказал он в 1937 году. Безнравственная риторика Энслинджера, разумеется, способствовала не падению, а росту потребления каннабиса. Для многих современных специалистов она осталась неубедительной. Как говорилось в редакционной статье «Журнала Американской медицинской ассоциации» в 1937 году, предложенный федеральный контроль за оборотом марихуаны едва ли можно было оправдать, учитывая опыт, накопленный после принятия закона Гаррисона. Журнал писал, что несмотря на миллионные расходы и более чем двадцатилетние усилия в национальном масштабе, опиумная и кокаиновая зависимости все еще были широко распространены. Представитель журнала, выступивший в Конгрессе против законопроекта, подвергся запугиванию и оскорблениям.

В июне законопроект о налоге на марихуану передали, наконец, в Палату представителей. Конгрессмен от штата Техас, Сэм Рейберн (1882-1961), уверил своих коллег, что законопроект был единогласно принят в соответствующем комитете и не вызвал никаких противоречий. (Подобное заверение звучало в 1925 году в Палате лордов, когда индийская конопля походя была запрещена в Британии). Когда Рейберна попросили уточнить положения законопроекта, он ответил: «Он, кажется, имеет отношение к какой-то марихуане. По-моему, это что-то вроде наркотика». Учитывая общее неведение и незаинтересованность, неудивительно, что 14 июня закон был принят после получасовой дискуссии, на которой не было представлено ни научной, ни медицинской статистики.

Согласно новому закону, каждому, кто выращивал, перевозил, выписывал или продавал марихуану, необходимо было получить разрешение и заплатить налог, иначе эти действия считались федеральным преступлением, но поскольку марихуана была запрещена во всех штатах, регистрация означала бы суд и приговор. Первое судебное слушание состоялось в октябре 1937 года, через семь дней после принятия закона. Судья Фостер Саймс (1878-1951) из Денвера приговорил пятидесятивосьмилетнего мужчину к четырем годам заключения в тюрьме Ливенворт и штрафу в одну тысячу долларов. Саймс заявил, что считает марихуану худшим из всех наркотиков – гораздо хуже, чем морфин или кокаин. Он сообщил, что марихуана уничтожает самую жизнь. Рассказы агентов Федерального бюро по борьбе с наркотиками были такими же невероятными. В 1938 году они сообщили нью-йоркскому журналисту, что чрезмерное употребление марихуаны вызывает дикие садистские стремления, которые обычно кончаются убийством с помощью топора или кирки.

Энслинджер гордился тем фактом, что в течение пяти лет после принятия закона 1937 года в США за его нарушение ежегодно уничтожалось около 60 тонн марихуаны и подвергалось аресту около тысячи человек. Начиная с конца 1930-х годов, в США становилось все труднее достать опиаты, а во время Второй мировой войны это было почти невозможно. Это объяснялось тем, что Энслинджеру требовалось вещество, которое привело бы в ужас публику и оправдало финансирование FBN, которое чуть было не прекратилось в 1935-1936 годах. Затем он предсказал широкое распространение курения марихуаны среди военнослужащих и послал своих агентов расследовать 3 000 случаев употребления каннабиса в военных лагерях или около них. Несмотря на предсказания и бдительность агентов, ничего подобного не случилось. Энслинджер сопротивлялся попыткам определить точное место марихуаны среди других наркотиков. Учитывая то, что с 1937 года FBN обязано было преследовать курильщиков марихуаны, он не хотел, чтобы эксперты обесценили эту работу. Важно было поддержать ее и расширить область действия, чтобы заниматься всеми видами запрещенных веществ, независимо от того, какое из них был самым употребительным, какое приносил наибольший вред или было самым дорогостоящим для общества. Эта стратегия объясняет, почему Бюро постоянно называла марихуану наркотиком, хотя она таковым не являлась.

Разумеется, что Энслинджер набросился на публикацию нью-йоркских больничных врачей 1942 года, в которой говорилось, что использование марихуаны не ведет к физической, умственной или моральной деградации и что в результате ее продолжительного употребления не наблюдалось никаких постоянных вредных эффектов. В «Журнале Американской медицинской ассоциации» он выступил с утверждением, что нечистоплотные люди, занятые в нелегальной торговле марихуаной, используют эту публикацию в свих грязных целях. Энслинджер жаловался на медицинский отчет 1942 года, в котором группа авторов намекала на возможность ее терапевтического использования. Это исследование было предпринято в рамках проекта, начатого в 1938 году мэром Нью-Йорка, Фьорелло Лагардиа (1882-1947), который скептически относился к преувеличениям о гарлемских курильщиках «травки». Окончательный доклад комиссии, в которую входили психиатры, врачи, химики, социологи и официальные лица, был опубликован в 1945 году. Выводы комиссии отрицали, или, по крайней мере, ставили под сомнение все панические утверждения FBN. Некий военный врач писал, что из доклада комиссии явно следует то, что марихуана, в общем и целом, является безвредным наркотиком, о котором не стоит беспокоиться и который потребляют неприспособленные к жизни люди, чтобы получить от нее хоть немного удовольствия. В докладе встречались и ошибки. В нем признавалось, что под влиянием этого наркотика совершаются мелкие преступления, но недооценивалось антиобщественное поведение наркоманов с жестоким характером и пассивность давних и заядлых курильщиков. Энслинджеру удалось свернуть обсуждение отчета Лагардиа. «Журнал Американской медицинской ассоциации» вынужден был официально рекомендовать игнорировать «это ненаучное, некритическое исследование и продолжать рассматривать марихуану как угрозу обществу».

«Один следователь рассказал о несчастных родителях, которые привели своего семнадцатилетнего ребенка к врачу после того, как застали его за курением марихуаны. Значительную умственную деградацию заметили даже такие непрофессионалы. Мальчик сказал, что прочитал отчет комитета Лагардиа и поэтому начал курить этот наркотик. Он прочитал доклад в музыкальном журнале «Даун Бит», где его анализ напечатали под заголовком «Запаливайте самокрутки: в отчете говорится, что от «травки» можно получить неплохой кайф».

Влияние музыкальных журналов указывает на возросшую значимость музыкантов в увлечении наркотиками. Марихуану курили такие джазовые музыканты, как Луис Армстронг (1900-1971), Диззи Гиллеспи, ударник Джин Крупа (1909-1973), который в 1943 году отбывал заключение за незаконное хранение, а также Милтон Меззроу, который также отсидел в 1940-1941 годах семнадцать месяцев за незаконное хранение, а затем восславил наркотик в своих мемуарах «Настоящий блюз» (1946). Марихуану восхваляли в песнях «Милая марихуана» и «Смешной парень с «мастыркой». «Толстяк» Уоллер (1904-1943) написал слова и музыку песни «Гадючий наркотик» (1934), которую Натаниэл Уэст (1903-1940) отобразил в своем романе о Голливуде «День саранчи» (1939). Марихуану стали курить не только молодые музыканты, но и молодые актеры. В 1948 году кинозвезду Роберта Митчема (1917-1997) арестовали за хранение марихуаны и на следующий год осудили, однако карьера его не пострадала. Энслинджер жаловался на то, как публика реагировала на «омерзительные подробности участия звезд шоу-бизнеса в делах, связанных с наркотиками. Наблюдаем ли мы стихийную реакцию, которая разразилась бы еще поколение назад и заставила бы их уйти из бизнеса? Отнюдь. Похоже, публика одобряет действия таких вырожденцев. Их не изгоняют из общества. Наоборот, на фильмы с их участием немедленно выстраивается очередь». Ричард Никсон также обвинял неких врагов, которые позволяют «укорениться наркотической чуме». Он говорил, что когда наркотики употребляет могущественный кинорежиссер, или рок-звезда с миллионным состоянием, или ведущий популярной газетной колонки, они становятся более опасными, чем сотня мелких бруклинских наркоторговцев. Тем временем, в середине 1940-х годов правительственные агентства США нечаянно помогли уличным торговцам героином. Во-первых, в 1943 году, после освобождения Сицилии от фашистов, Управление стратегических исследований (УСС) вовлекло в политическую деятельность главарей мафиозных группировок. Результаты казались незначительными, пока в 1946 году из Америки не были депортированы около 400 гангстеров – в том числе злейший враг Энслинджера, Лаки Лючиано, который заинтересовал мафию участием в наркобизнесе. До этого времени гангстеры почти не участвовали в поставках наркотиков. Мафия начала закупать опиум в Турции, Ливане и других странах, открыла на Сицилии героиновые лаборатории и с 1948 года организовала широкомасштабную контрабанду наркотиков в США и Канаду. Преемник УСС, Центральное разведывательное управление (ЦРУ), в 1947 году совершило подобную ошибку, поставляя оружие и деньги корсиканским бандитам для нападений на французские профсоюзы и коммунистов. Центром этой деятельности избрали портовый район Марселя, и вскоре корсиканские банды подчинили себе все остальные. В конце 1920-х годов турецкий опиум поступал в марсельский порт, однако в 1930-х годах этот маршрут постепенно потерял свое значение. К 1950 годам Марсель вновь стал международным центром торговли наркотиками. Сицилийцы согласились допустить на американский рынок французских наркодельцов при условии, что последние будут поставлять наркотики только итальянской мафии. Первый налет на героиновую лабораторию в Марселе, которую контролировали корсиканцы, был совершен в 1951 году. Эта лаборатория перерабатывала опий-сырец, приходивший из Турции. К 1953 году американцам было известно о пяти крупных марсельских лабораториях. Хотя французские власти в 1950-1970-х годах закрыли пятнадцать подпольных производств, продолжали работать множество других. Четыре корсиканские семьи – Вентури, Франсизи, Герини и Орсини – организовали сеть собственных наркокурьеров. Французские силовые структуры не могли или не хотели помогать Федеральному бюро по борьбе с наркотиками отчасти оттого, что некоторые европейские державы испытывали раздражение по поводу колониальных методов, с помощью которых США навязывали свою анти-наркотическую политику. С другой стороны, отсутствие помощи объяснялось коррупцией марсельской полиции, а отчасти тем, что офицеры французской военной разведки тайно добывали финансовые средства путем организации поставок опиума в Индо-Китай. Энслинджер никогда не обвинял Францию публично, и вплоть до Никсона Соединенные Штаты смирились с французскими поставками наркотиков, как с необходимым злом в «холодной войне».

Корсиканские наркотики пользовались спросом у американских и канадских наркоманов. В 1960-х годах общий объем героина, провезенного контрабандой в США, был в десять раз больше, чем в 1950-х. На улицах Нью-Йорка героин стоил в двадцать раз дороже, чем на черном рынке Лондона (там за один гран просили примерно 1 фунт стерлингов). Это означало, что французские наркодельцы концентрировали свои действия на более прибыльном рынке и не были заинтересованы в поставках наркотика в Британию. Возможно, что только из Франции в США ежегодно переправлялось около четырех тонн героина, не считая меньших поставок из Азии и Мексики. FBN в 1963 году предоставила президентской комиссии по наркотикам и злоупотреблению лекарственными препаратами явно заниженную общую цифру в 1,5 тонны. Даже в 1962 году Энслинджер публично обвинял в поставках наркотиков только Китай и Кубу. Когда в 1963 году старший агент FBN стал настаивать на принятии мер по отношению к турецкому опиуму и корсиканским семействам, его перевели из Рима а Канзас-Сити. Бюро по борьбе с наркотиками подсчитало, что к 1969 году из Франции в США ежегодно поступало до десяти тонн героина. Только после того, как президентом стал Никсон, Соединенные Штаты через свои дипломатические представительства стали предъявлять серьезные претензии Парижу и Анкаре, не прибегая, однако, к помощи международных полицейских агентств, таких как Интерпол. После военного переворота в Турции в 1971 году новый режим под давлением США согласился запретить выращивание опиума, начиная с июня 1972 года, и получил за это 37 миллионов долларов в виде экономической помощи. Когда через двадцать лет французские поставки прекратились, вакуум заполнил мексиканский героин.

В начале 1960-х годов Энслинджер признался, что у него была «секретная книга» о мафии. Он сказал, что дал один экземпляр Роберту Кеннеди2 и никому больше. Особенно он не доверял Гуверу3 и был чрезвычайно разражен ролью Лючиано в разраставшихся поставках героина в США после 1948 года. Он преувеличивал значение Лючиано отчасти потому, что во всем привык искать козлов отпущения, а отчасти благодаря скудному и убогому анализу разведывательных данных. Описания журналистов, материалы слушаний в Конгрессе и доклады правительственных агентств по борьбе с организованной преступностью часто годились лишь для дешевых бульварных журналов. На самом деле многие главари итальянских банд прекратили заниматься наркотиками из-за страха, что если их подчиненных поймают с наркосодержащими веществами, то арестовать могут их самих. Это предусматривали поступившие в Конгресс законопроекты. Освободившуюся нишу быстро заполнили кубинские уголовники, поселившиеся в Южной Флориде после провала операции ЦРУ в Заливе Свиней в 1961 году. Они начали ввозить в США контрабандный героин и кокаин. В 1965-1972 и 1980 году ряды банд пополнили новые кубинские иммигранты.

Энслинджер возражал против открытой пропаганды наркотиков, потому что, по его словам, молодежь приобретала эту опасную зависимость не потому, что не знала о последствиях, а потому, что знала слишком много. Он сожалел, что роман Нельсона Элгрина (1909-1981) «Человек с золотой рукой» (1949) имел шумный успех. В романе описывался шулер-наркоман из чикагских трущоб, Фрэнки Машина, который, в конце концов, повесился. В киноверсии романа режиссера Отто Промингера (1905-1986) главный герой, которого сыграл Фрэнк Синатра (1915-1998), в финале отказывается от наркотика. Энслинджер возражал также против выпуска в прокат другого подобного фильма, «Обезьяна у меня на спине» (1957) – о боксере, который становится наркоманом на военной службе в Гвадалканале в результате лечения. «Никто не хочет отравлять американскую публику различными способами сексуальных извращений. Так зачем же выставлять напоказ наркозависимость?», говорил Энслинджер. Он также хотел бы, чтобы в телевизионных сериалах сюжеты детективов не строились вокруг наркоманов, потому что факты там извращались, а у юнцов в результате этого возникало нездоровое любопытство.

Элгрин знал, что Энслинджер с презрением отверг бы идею, что нищета способствует распространению наркомании. Одно из первых исследований социальной экологии по опиумной зависимости в Чикаго, опубликованное в 1937 году показало, что наркоманы сосредоточивались в районах города с дешевыми квартирами, повышенным уровнем преступности, умственных заболеваний, самоубийств и проституции. Соседи Фрэнки Машины ютились в искореженных руинах собственных мученических, никчемных, беспросветных, не знающих любви жизней. Нищета, невежество и отчаяние не только лишили их человечности, но и наполнили чувством вины, свойственной американскому образу жизни.

«Великое, тайное и особое американское чувство вины за то, что у них ничего нет – абсолютно ничего – на единственной в мире земле, где собственность и добродетель составляют единое целое. Чувство вины, которое таилось за каждым рекламным щитом, диктовавшим свою собственную заповедь. Здесь не было человека, который не нарушил бы все эти заповеди сразу. Ни у кого не будет ни собственного «форда», ни собственного жилья. Жизнь такого человека не удалась ни по эталонам радиорекламы, ни по меркам рекламных рисунков на трамваях, ни по стандартам любого уважающего себя журнала. Он своими собственными глазами видел, как настоящие американцы без чьей-либо помощи уверено и быстро поднимаются по ступеням успеха, оставляя внизу его одного».

Эта точка зрения еще нагляднее показана в романе Хала Эллисона «Золотой шип» (1952), действие которого происходит в пуэрториканском гетто Нью-Йорка. Мысль о том, что классовые, социальные лишения и безысходность влияют на наркоманию, была поставлена на службу политическим интересам. Утверждение Энслинджера о том, что наркотики, в том числе марихуана, пользуются благосклонностью в преступном мире и что средний молодой человек из среднего класса никогда не купит наркотик, служило сохранению политического и экономического статус-кво. Это заявление он сделал в 1950 году на встрече с врачами. Но оно было адресовано также конгрессменам, которых он так старательно обхаживал на Капитолийском холме и которым пытался сказать, что наркотики никогда не будут угрожать семьям из среднего класса. Наркомания была пороком нищих городских кварталов, поэтому ее проблему решат толстые стены и крепкие замки. Этот вывод не предусматривал смягчения условий жизни для неудачников и грешников.

Чернокожая молодежь в 1940 годах употребляла героин, потому что восхищалась наркоманами-музыкантами стиля «бибоп», таким как Чарли Паркер по прозвищу «Птичка» (1920-1955). Пример Паркера оказался гибельным для игравших с ним музыкантов и для любителей джаза, которые приходили его послушать. Героиновыми наркоманами стали трубачи Теодор Наварро по прозвищу «Толстяк» (1925-1950) и Чет Бейкер (1929-1988), саксофонисты Уорделл Грей (1921-1955), Арт Пеппер (1925-1982) и Стэн Гец (1927-1991), а также пианист Тедд Деймерон (1917-1965), который в 1958-1961 годах отбывал заключение за хранение героина. В тщетной попытке ослабить влияние этих музыкантов на аудиторию многих из них лишили лицензий на исполнение в городских кафе. Оскорбления таких музыкантов доходили до крайностей. Когда певица Билли Холидей (1915-1959) лежала при смерти в нью-йоркской больнице, полиция обыскала палату и конфисковала героин, радиоприемник, проигрыватель, цветы, шоколад и журналы. Полицейские фотографировали ее на смертном одре, чтобы сделать последние дни певицы невыносимыми. Подобная жестокость являлась частью запретительной политики, целью которой было опозорить наркоманов и выбросить их из общества – по определению Энслинджера 1960 года, «сделать из них безнравственных, порочных социальных прокаженных». Джазовый фестиваль в Ньюпорте в 1957 году начал финансирование клиники для музыкантов-наркоманов. Психолог этой клиники, Чарльз Виник, обследовал 357 нью-йоркских музыкантов (69 процентов из них были белыми) и опубликовал поразительный отчет, который не получил должного внимания. В резюме этого отчета, опубликованного в Англии, говорилось следующее.

«Выявился удивительный факт, который противоречит общепринятой теории, что если наркоман начал внутривенно вводить героин, он всю жизнь будет употреблять героин, пока не погибнет. Факты же говорят о том, что героина использовался, в основном, в возрастной группе 25-39 лет, после чего его употребление сокращалось до минимума. Наркоманами назвались только два музыканта возрастом более 40 лет. Пятеро опрошенных старше 40 лет, ранее регулярно употреблявших героин, беспричинно отказались от наркотика в 37-39 лет. Один сорокатрехлетний джазмен сказал: «Между уколами проходило все больше и больше времени. Наверное, можно сказать, что я постепенно выполз». Теория Виника состоит в том, что музыканты становятся наркоманами в период взросления. Героин является реакцией на проблемы возмужания, но затем, когда стрессы и жизненное напряжение стабилизируются, музыканты перерастают наркотик, поскольку основные испытания зрелого возраста уже пройдены». 

Выводы Виника о том, что важным фактором в решении принимать или не принимать наркотики были неуверенность в завтрашнем дне и напряженные условия работы, подтверждает более широкое наблюдение – американская чернокожая молодежь, не увлекавшаяся джазом, в этот период также «подсела» на героин. В начале 1950-х годов, в отличие от более позднего времени, разницы между марихуаной и героином почти не существовало. Оба наркотика использовались молодежью, чтобы справиться со стрессами городской жизни, полной лишений и более жестокой, чем прежнее скудное, примитивное существование в сельском мире. Руководитель оркестра Кэб Каллоуэй (1907-1994) в своем словаре сленга определял слово «hip» как «знающий, искушенный, самостоятельный; любой человек в ботинках». Последнее определение относилось к сметливым неграм из южных штатов, которые бросили работу на хлопковых плантациях, раздобыли пару ботинок и двинулись в города Севера. Например, Диззи Гиллеспи в 1935 году переехал в Филадельфию из Южной Каролины – штата, где преобладали маленькие городишки. Малколм Литтл (1925-1965) был сельским парнем из штата Омаха, который перебрался на Восточное побережье США, стал «самостоятельным», а во время пребывания в Гарлеме в 1940-х годах, торговал сигаретами с марихуаной под прозвищем «Краснокожий из Детройта». После тюремного срока за кражу он принял ислам и превратился в чернокожего мусульманского лидера, Малколма Экса4. Затем он пытался искоренить наркоманию среди черного населения, сосредоточив внимание на поставках. Его биограф писал, что Малколм отслеживал поставки снизу доверху, чем доказывал наркоманам, что этот многомиллионный бизнес контролировали белые.

Музыкант Ральф Эллисон (1914-1994) родился в Оклахоме и приехал в Нью-Йорк в 1930-х годах. В 1952 году он опубликовал свой классический роман «Человек-невидимка», в котором рассказывалось о трудностях чернокожего населения в обществе, где господствуют белые. Дед главного героя на смертном одре советовал семье, как обращаться с белыми: «Побеждайте их поддакиванием, одолевайте улыбками, соглашайтесь с ними во всем – пусть они сдохнут, пусть жрут вас, пока не подавятся». Однако поддакивание главного героя (его успехи в учебе) встречают отказ – белое общество игнорирует его. «Я один из самых безответственных людей на свете», хвалится он. «Но перед кем я должен нести ответственность, и почему я должен нести ответственность, если вы отказываетесь меня видеть?.. Ответственность подразумевает признание, а признание является формой согласия». Герой Эллисона прекращает курить марихуану не потому что это противозаконно, а потому что она мешает действовать. Этот городской изгой размышляет о том, что белый человек ради собственной безопасности должен признать потенциальную опасность черных. Многие молодые чернокожие, оторванные от Американской мечты, употребляли наркотики, чтобы досадить белым властям и чтобы справиться со стрессом взросления в городских трущобах. Это иллюстрирует статистика Лексингтонской спецбольницы, где содержались наркоманы-преступники. Из 2 943 заключенных, помещенных в нее в 1947 году, 7,3 процента были неграми. В 1950 году чернокожие составляли 32,2 процента из 4 534 заключенных. К 1957 году черными были уже 44,7 процента. Федеральное бюро по борьбе с наркотиками в 1958 году подсчитало, что из 42 266 наркоманов 59 процентов были негры. К 1960 году в США насчитывалось 45 тысяч героиновых наркоманов. Эти цифры не помешали Энслинджеру написать в 1961 году, что наркозависимость в Соединенных Штатах ежегодно сокращалась и продолжала сокращаться.

После 1950 года Энслинджер стал лгать еще активнее, поскольку его политика потерпела крах. В том году он признался, что его беспокоят оживившиеся поставки героина из Европы и Ближнего Востока, а также последовавший за этим рост наркомании среди уличных правонарушителей в нескольких крупных городах. Героин стал символом для таких людей, как джазовый трубач Ред Родни (1927-1994), который писал, что героин позволял им быть другими, чем весь остальной мир. Героин помогал им утверждать свою уникальность. Этот наркотик был пропуском в единственный в своем роде клуб, и за право обладания им наркоманы жертвовали всем на свете – всеми стремлениями и желаниями. Ради наркотика отдавали все. Героин погубил большинство из них.

Некий героиновый наркоман вышел из тюрьмы в 1953 году и обнаружил, что мир наркотиков к этому времени пышно разросся.

«Мелкие торговцы опять вернулись на улицы после того, как почти исчезли в конце 40-х. Среди наркоманов царили новые взаимоотношения – все казалось гораздо более открытым. Это совпало с признанием «бибопа», который сменил «свинг». Получили популярность джазовые клубы «бибоп», а когда оказалось, что многие музыканты колются сами, мир наркотиков постепенно проник и сюда… Интересно, что наркотики теперь не были ограничены одним районом, они начали появляться повсюду. Не то, что прежде, когда их можно было взять, допустим, только в Гарлеме. Колоться начинали все больше и больше людей – самых разных, и они кололись не только героином, амфетамином тоже. Когда я вернулся после второй отсидки в 1959 году, все стало еще очевиднее. В это дело втягивалось молодое поколение – на сцену выходило множество новых наркоманов». 

Феномен употребления нескольких наркотиков в 1950-х годах новым и разношерстным поколением пользователей проявился в один и тот же период в нескольких европейских городах, включая Лондон. Это было самое очевидное достижение Федерального бюро по борьбе с наркотиками.

Энслинджер, встревоженный неудачами своей политики, перенял тактику у Комитета по антиамериканской деятельности Конгресса США. В 1952 году стало известно, что FBN более чем когда-либо охотится за наркоманами, пытаясь унизить их. Подобно сенатору Джозефу Маккарти5, Энслинджер старался заручиться поддержкой, усиливая врожденную тревогу американцев. Он утверждал, что американскому обществу грозит опасность как от внешних, так и от внутренних врагов. В 1953 году он заявил, что китайские коммунисты используют урожаи мака для финансирования и развязывания агрессивной войны, навязывая США лишения и несчастья. Энслинджер говорил, что наркомания – это хладнокровный, безжалостный план систематического подрыва общества. Эксплуатируя параноидальную атмосферу эпохи, он призывал политиков ужесточать наказания для тех преступников, которые стремились подорвать американский образ жизни. Как отметил в 1951 году «Бюллетень Медицинского общества Сент-Луиса», если шпионы, саботажники и другие враги страны заслуживают пожизненного заключения, то те, кто портят детей, от которых зависит будущее страны, также должны быть осуждены на пожизненное заключение.

Энслинджер неоднократно заявлял, что с незаконным оборотом наркотиков можно бороться, если законы будут предусматривать тюремное заключение для наркоманов. Его выступления побудили конгрессмена из Луизианы, Хейла Боггса (1914-1972), предложить законопроект с далеко идущими последствиями не только для США, но и для всей международной анти-наркотической политики. Законопроект Боггса предусматривал обязательное тюремное заключение от двух до пяти лет для наркоманов, употреблявших индийскую коноплю, кокаин и опиаты и впервые попавших под суд. Для повторного правонарушения предусматривалось от пяти до десяти лет, для третьего – от десяти до двадцати. Законопроект имел целью заставить судей не давать наркоманам отложенного или условного наказания в случае повторного нарушения. Боггс не признавал никакого юридического различия между хранением и поставками наркотиков. В 1937 году Энслинджер явно дал понять, что курение марихуаны не является основной причиной употребления героина. Спустя тринадцать лет появилось множество подтверждений этому. Тем не менее, во время слушаний в конгрессе он под присягой показал, что более 50 процентов героиновых наркоманов начинали с курения марихуаны и заканчивали героином. Когда приятного возбуждения от марихуаны оказывалось недостаточно, они «садились на иглу». Эти слова, разумеется, были неправдой.

Поскольку выступать против необходимости подобных драконовских мер было рискованно для политика любого масштаба, закон Боггса был принят в ноябре 1951 года. Наказания за употребление каннабиса были увеличены на основании того, что индийская конопля прямиком вела к опиатам. Кроме того, закон ассоциировал марихуану с опиатами не только юридически, но и в умах общественности. Он содействовал тому, что американцы стали неизбежно относить марихуану к наркотикам, хотя на самом деле она являлась галлюциногеном. Восприятие каннабиса как наркотика было навязано другим странам, и в течение нескольких лет марихуана беспокоила плохо информированных европейских политиков, несмотря на все данные, которые свидетельствовали об обратном. В 1961 году был проведен опрос шестидесяти техасских героиновых наркоманов, осужденных за употребление наркотика или связанные с ним преступления. Только двое их них (3,3 процента) указали, что их первым незаконным веществом была марихуана. 37 человек (61,6 процента) назвали амфетамины. Пятеро (8 процентов) сказали, что их первым наркотиком были барбитураты, шесть человек (10 процентов) назвали ингаляционные вещества и еще десять процентов – сиропы от кашля. Несмотря на эти данные, Генри Л. Джордано (род. 1914), преемник Энслинджера в Бюро по борьбе с наркотиками, в 1968 году обвинил каннабис в том, что она открывает путь к зависимости от героина. Выдуманная в 1951 году Энслинджером цифра «более пятидесяти процентов» быстро достигла невообразимых высот. В Британии теневой министр внутренних дел, лорд Хелишем (род. 1907), в 1967 году заверил телезрителей в том, что 95 процентов существующих героиновых наркоманов начинали с марихуаны и что эти сведения получены из надежных источников. Он пытался запугать тех, кто с ним не соглашался. Представляя в 1970 году Закон о злоупотреблении наркотиками, министр внутренних дел, Реджинальд Модлинг (1917-1979), уверял, что более 90 процентов людей, употребляющих тяжелые наркотики, начинали с каннабиса. Он тут же признался, что молодежь не считает эту историю убедительной.

В 1972 году Национальная комиссия США по марихуане и злоупотреблению лекарственными препаратами обнаружила, что героин употребляли только 4 процента бывших курильщиков марихуаны. Отчет Департамента здравоохранения и социальных служб показывает, что марихуану употребляли 72 миллиона американцев, и тем не менее, на каждые 120 бывших курильщиков марихуаны приходился только один кокаиновый наркоман. Политики не понимали, что каннабис не способствовала переходу к тяжелым наркотикам, а отсеивала людей, которые и без того стали бы употреблять героин или кокаин. Однако верно и то, что покупка марихуаны у уличных торговцев, увеличивала возможность приобщения человека к другим запрещенным наркотикам. Есть указания на то, что в начале 1950-х годов многим английским наркоманам была неизвестна разница между марихуаной и героином. Но когда употребление каннабиса расширилось и в географическом, и в социальном плане, курильщики марихуаны все более отдалялись от опийных наркоманов. Точно так же, когда после 1967 года в Англии распространилось внутривенное введение амфетаминов, такие наркоманы представляли собой совершенно иную группу, чем курильщики индийской конопли. Не исключено, что большинство героиновых наркоманов начинали с каннабиса, но курильщиков марихуаны, перешедших на героин, было незначительное меньшинство.

Энслинджер постоянно лгал. В 1953 году он утверждал, что у каннабиса отсутствуют лечебные качества, а значит, она используется исключительно для злоупотребления и в порочных целях.

«В то время как опиум может быть благословением или проклятьем, в зависимости от цели, марихуана всегда остается лишь бедствием, подрывая здоровье своих жертв и способствуя их умственной, моральной и физической деградации… На ранних стадиях интоксикации уничтожается сила воли, снижается торможение и самоограничение. Ломаются моральные барьеры, в результате чего проявляются невоздержанность и сексуальность. При врожденной неуравновешенности поведение, как правило, становится буйным. Эгоист будет наслаждаться видениями своего величия, робкие люди будут испытывать тревогу, а агрессивные личности часто прибегают к актам насилия и преступлениям. Высвобождаются доминирующие тенденции, и хотя субъект может понимать, что происходит, он не в силах этому помешать. Постоянное потребление приводит к неработоспособности и дезориентации… результатом этого при продолжительном употреблении может стать умопомешательство». 

Подобное преувеличение означало, что наркоманы и молодежь, с любопытством относящаяся к наркотикам, не прислушивались к официальной пропаганде, а полагались только на информацию, полученную от подобных себе. Писатель Джон Клеллон Холмс в 1952 году в своем романе описал вечеринку, на которой курили «травку». «Давай, Кристина, она безвредная, это даже совсем не наркотик», говорит битник своей подруге. Приятное волнение людей, куривших марихуану ради удовольствия, усиливала запретительная политика. В романе Холмса хозяина вечеринки приятно возбуждала окружавшая его атмосфера незаконности и секретности. Никто не боялся агентов Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Многие представители американского среднего класса, которые еще помнили ложь о марихуане в 1940-х и 1950-х годах, в 1970-х с пренебрежением отнеслись к предостережениям о новой моде на кокаин, и это имело разрушительные последствия для американского общества в 1980-х годах. В 1966 году о таком положении предупреждал Гинзберг: «Когда граждане этой страны видят, что такая старомодная, бездоказательная, патриотически-реакционная банальность полиции, прессы и закона, как «угроза марихуаны», оказывается ложью, мистификацией и пугалом, что же они будут думать потом?» На самом деле, несмотря на энергичные усилия FBN после 1937 года, к концу 1960-х годов 10 процентов всего населения США пробовала марихуану. Ее курение стало символом разделения общества. Война против наркотиков, ставшая одним из основных принципов Американского образа жизни, подталкивала молодежь к их использованию.

 

Deny, I deny the tastes and habits of the age

I am its punk debauche, proclaimed one defiant drug-user in 1959.

 

Отрицаю, я отрицаю вкусы и привычки этой эпохи,

Я – ее скандальное ничто, которое в 1959 провозгласили непокорным наркоманом.

 

Дезинформация американской пропаганды имела глобальные последствия. Так, Всемирная организация здравоохранения, которую в 1948 году привлекли к выработке международной анти-наркотической политики, в 1955 году сообщила, что под действием каннабиса очень велика опасность совершения непредумышленного убийства, оно может быть совершено хладнокровно, безо всякой на то причины или мотива. Иногда убийца мог даже не знать жертву и убивал просто ради удовольствия. Поддавшись этим голословным утверждениям, министр внутренних дел Британии, лорд Дервент (1901-1986), заявил в 1967 году, что марихуана приводит к неизлечимому сумасшествию. Правда же заключалась в том, что даже если некоторые наркоманы становились непригодными для работы, очень немногие сходили с ума, вопреки заявлениям Энслинджера и Дервента.

Во время Второй мировой войны Энслинджер, благодаря контролю за поставками фармацевтических средств, получил известность и влияние во всем мире. Условия этого контроля, предусмотренные Анти-опийным протоколом от 1953 года, представляли для него и других проводников жесткой анти-наркотической политики еще одну победу. Он хотел сохранить гегемонию США, потому что был патриотом, и потому что это льстило его самолюбию. Когда в 1955 году Отделение ООН по наркосодержащим веществам перенесло свою штаб-квартиру из Нью-Йорка в Женеву, Энслинджера рассердил этот шаг, ударивший как по его престижу, так и по авторитету США. В отместку он бойкотировал заседание Комиссии по наркосодержащим веществам в 1956 году, а также все последующие, начиная с 1958 года, которые также проводились в Женеве. Его власть настолько зависела от расположения вашингтонский политиков, что Энслинджер не любил уезжать от Капитолийского холма далеко или надолго. К тому же он побаивался критики. Условия Анти-опийного протокола 1953 были такими жесткими, что в мире воцарилась реакция. Анти-опийная конференция 1961 года, проходившая в Нью-Йорке, смягчила строгий контроль над сельскохозяйственной продукцией, который со времен конгрессмена Портера являлся вопросом первостепенной важности для американской анти-наркотической стратегии. Энслинджер отмежевался от этой конференции. У него появилось убеждение, что Анти-опийная конвенция угрожает существованию FBN, и в течение 1961 и 1962 года он разрабатывал широкие международные интриги, целью которых было опорочить своих оппонентов, в том числе Государственный департамент.

Неспособность закона Боггса снизить уровень наркомании не обескуражила его сторонников, а лишь укрепила их уверенность. Например, в 1954 году президент Дуайт Эйзенхауэр призвал к новой войне с наркоманией, но без пересмотра ее стратегии. Объявление новой войны означало, что сражение Боггса было проиграно. Профессионалы начали продумывать ситуацию более конструктивно, чем политики. Резолюция Американской ассоциации адвокатов в 1955 году призвала Конгресс пересмотреть закон Гаррисона, что привело к созданию сенатского подкомитета под председательством сенатора из Техаса Прайса Даниэля (1910-1988). Сенатор, бывший газетный издатель, воспользовался слушаниями, чтобы рекламировать свою кандидатуру перед предстоявшими губернаторскими выборами. Во время слушаний в комитете Энслинджер согласился с тем, что ответственность за самые жестокие преступления в стране, в том числе за убийства на сексуальной почве, лежит на курильщиках марихуаны. Сам сенатор Даниэль заявил, что марихуана ведет к героиновой зависимости, а затем – к полному разрушению личности наркомана. На этих слушаниях выявилось участие преступных организаций в незаконном обороте наркотиков и марихуаны, но не был проведен анализ, каким образом получилось так, что запреты сделали поставки наркотиков привлекательным бизнесом для преступников. Опубликованный в 1956 году отчет подкомитета отверг поддерживающее амбулаторное лечение в специализированных клиниках, обвинил в половине городских преступлений наркоманов и заявил, что распространение наркомании является результатом подрывных действий коммунистического Китая. Немногие американцы осмеливались подвергать сомнению карательную политику 1950-х годов. Олден Стивенс (1907-1968) из Американской ассоциации по делам индейцев оказался чуть ли не единственным, кто предупредил, что основным результатом ужесточения наказаний, увеличения штрафов и законов против наркодельцов станет резкое увеличение цен на наркотики. Суровые наказания никого не останавливали. Олден говорил, что пока два фунта героина можно купить за десять долларов, потом размешать и продать за восемьдесят тысяч, его будут размешивать и продавать. Карательная политика привлекала к поставкам наркотиков организованную преступность: спрос на дорогой продукт черного рынка все более ассоциировался с преступлениями – наркоманы, которым ежедневно требовалось на 15-75 долларов героин, часто занимались грабежами. На преступление наркоманов толкал не сам наркотик, а зависимость от него.

Рекомендации Даниэля привели к кульминации эпохи Энслинджера – Закону о контроле над наркотиками от 1956 года. Наказания опять были ужесточены. Федеральный закон включал беспрецедентное положение: человека могли арестовать без ордера только по подозрению в нарушении анти-наркотического законодательства. Такие санкции против людей, хранивших запрещенные вещества, можно было сравнить с законами о подрывной деятельности времен «охоты на ведьм». В этот период некоторые граждане согласно местным законам могли попасть под суд за нарушение анти-наркотических законов, даже если у властей не было доказательств покупки или хранения наркотиков. Некоторые штаты последовали примеру федерального правительства и также ужесточили наказание за хранение марихуаны. Теперь нарушителя закона, которому обвинение было предъявлено впервые, ожидали каторжные работы сроком от пяти до пятнадцати лет. В Массачусетсе человек, которого арестовали в компании лица, хранившего марихуану, или на месте ее хранения мог сесть в тюрьму на срок до пяти лет. Эти дикие карательные меры оказались почти безрезультатными. За нарушение федерального закона в связи с марихуаной в 1960 году было арестовано 169 человек. В 1965 году число арестов достигло семи тысяч, а в 1966 году – пятидесяти тысяч.

Когда египетское правительство в конце 1920-х годов убедило страны-члены Лиги Наций запретить каннабис, это вещество было едва известно в Европе, и вряд ли проникло в сознание таких стойких борцов с наркотиками, как конгрессмен Портер. Еще в 1937 году в Соединенных Штатах индийская конопля являлась малоиспользуемым медицинским средством, ее курили мексиканцы и другие маргинальные городские социальные группы, чтобы справиться с тяготами жизни, и пробовала молодежь. То, что марихуана – вещество, о котором мало кто слышал, и еще меньше пробовал – распространилась так широко, было заслугой Энслинджера. Опрос общественного мнения в 1969 году показал, что одна четвертая часть учащихся американских колледжей пробовали марихуану хотя бы один раз. Федеральное исследование 1971 года выявило, что марихуану пробовала одна треть студентов университетов, а одна седьмая часть употребляли ее регулярно.

Энслинджер удерживался на своем посту благодаря хвастовству, угрозам и обману. Под его руководством Федеральное бюро по борьбе с наркотиками не собирало статистические данные о наркомании в США. Он предпочитал манипулировать цифрами для того, чтобы они служили его изменчивым требованиям: в один период он пытался убедить своих союзников в Конгрессе, что его политика одерживает победы, в другой – что Америка переживает кризис. Тактика Энслинджера представляла собой набор неудержимой лжи. В 1974 году один эксперт по наркомании сказал:

«Бороться с вопиющей ложью, распространяемой FBN, было так же сложно, как противостоять антисемитизму печально знаменитого трактата «Протоколы сионских мудрецов» или воевать с анти-негритянскими, анти-ирландскими трактатами и так далее. Читавшая их аудитория хотела им верить. Выявление и разоблачение смеси мифологии, фантазии, искаженной полуправды и откровенной лжи – это утомительный процесс, он не имеет «сексуальной привлекательности» или способности заинтересовать людей, которых захватила сама ложь… В течение 1950-х годов против наркоманов применялись еще более жесткие карательные меры как на федеральном, так и местном уровне. Политика ужесточения по отношению к наркомании, процветавшая в тот период, была еще одним примером мифотворчества и нагнетания страха, источником которых являлось Федеральное бюро по борьбе с наркотиками».

Американский писатель Бенджамин Демотт (род. 1924) описывал первого «короля наркотиков» в конце его карьеры. 

«Директор Энслинджер, который остается на своем посту более трех десятков лет, часть времени руководит своим ведомством по телефону из маленького домика из желтого кирпича в Холлидейсберге, штат Пенсильвания, где также ухаживает за больной женой. Это громоздкий человек с квадратным лицом,.. массивной рябой шеей, который предпочитает переливчатые костюмы и светло-голубые галстуки с китайскими пагодами. У Энслинджера прекрасная репутация на Капитолийском холме, о нем хорошо отзываются большинство полицейских начальников… Какой-нибудь приезжий, который увидит его в кофейне Холлидейсберга тихо разговаривающим с местными адвокатами (это главный город округа), или потягивающим полуденный мартини со льдом, который подают, как и во всех маленьких городах, в строгих стаканах, или осторожно заталкивающим монетки в парковочный автомат, рядом с которым стоит его «Кадиллак» мягких тонов, вряд узнает в нем государственного деятеля мирового масштаба».

Энслинджер хотел, чтобы его преемник был членом секты адвентистов Седьмого дня – по его словам, единственных людей, которые делали все, чтобы помочь FBN. Его выбор пал на врача из Калифорнии. Энслинджер утверждал, что в нем будут видеть врача социальных недугов, а не только твердолобого копа.

Бюро по борьбе с наркотиками постепенно теряло свои позиции. Американская медицинская ассоциация и Американская ассоциация адвокатов в 1961 году опубликовали совместный отчет, энергично возражая против того, чтобы наркомания рассматривалась как преступление. FBN удалось запугать Фонд Рассела Сейджа (очевидно угрожая лишить его статуса благотворительной организации), который финансировал исследование по наркотикам. В результате фонд отказался публиковать отчет этого исследования. Однако когда отчет все же появился в университетской прессе, представитель FBN обвинил оппонентов из обеих ассоциаций в том, что они «опустились до Великой лжи Гитлера».

В 1953 году Энслинджер предупредил, что если специализированные клиники будут раздавать наркосодержащие вещества для поддерживающего лечения, наркоманы расплодятся в больших количествах, а моральный дух и физическое благосостояние американской нации будут окончательно подорваны. Игнорируя опыт поддерживающего лечения в Европе, Энслинджер безосновательно утверждал, что страны-участницы анти-наркотических конвенций неодобрительно относятся к нормированной раздаче наркотиков и что единственным регионом, где существует подобная практика, является Дальний Восток. Он не доверял альтруистам, которые пытались оправдать врожденную порочность наркоманов и предлагали считать их больными людьми, которых можно вылечить и вернуть к нормальной жизни. Энслинджер заявлял, что у большинства наркоманов существовали порочные и антиобщественные тенденции, до того, как они начали употреблять наркотики. «Мы имеем дело не с тем, что может вылечить простая госпитализация, а со страшным наказанием, которое проникло гораздо глубже», говорил он. Энслинджер рекомендовал следующее лечение: десять дней уколов, чтобы наркоман отказался от зависимости, затем от четырех до шести месяцев работы в здоровых условиях, после чего пациента выписывают, а с психологическими проблемами он должен справиться сам. Однако принудительное лечение не помогало. От 75 до 90 процентов пациентов, покидавших Форт-Уорт и Лексингтон – специализированные больницы с тюремным режимом – снова начинали принимать наркотики. Руководство этих федеральных центров лечения наркомании утверждало, что процент излечившихся составлял 13,5, хотя один пациент из Лексингтона полагал, что эта цифра была равна трем процентам. В 1951 году Уильям Берроуз писал из Мексики, что не принимал наркотики в течение шести месяцев. «Здесь это легче именно потому, что наркотики легко доступны. Можно решить, хочется тебе принять его или нет – без всякого давления США». Берроуз рассказывал Гинзбергу, что не смог вернуться к наркотикам, даже если бы захотел, потому что тому, кто отказался по собственной воле, пути назад нет.

Самую успешную критику теории лечения Энслинджера предприняла Мэри Найсвандер (1919-1986), которая в 1945 году некоторое время работала в Лексингтоне. Поселившись в Нью-Йорке и занявшись в 1950-х годах психиатрией и психоанализом, она оказалась одной из трех частных манхэттенских врачей с опытом работы с наркоманами. Когда давление властей усилилось, два других врача отказались от практики, которая благодаря деятельности Энслинджера и других политиков стала приносить одни беспокойства. Опыт Найсвандер, изложенный в книге «Наркоман как пациент» (1956), убедил ее, что к наркоманам нельзя относиться, как к изгоям. Когда распространилась весть, что она готова лечить наркоманов, у нее не было отбоя от посетителей. Тем временем, профессор Винсент П. Доул (род. 1903) из Университета Рокфеллера понял, как и Найсвандер, что изоляция и принудительное лечение, а также реабилитация и вынужденный отказ от наркотиков обычно кончаются рецидивом, как только наркоман оказывается на улице. В 1963 году он познакомился с Найсвандер и согласился провести изучение наркомании на ее пациентах.

В 1963 году Федеральное бюро по борьбе с наркотиками попыталось запугать Найсвандер и Доул с целью прекратить исследование, а когда это не удалось, стало распространять слухи об их мнимой бесчестности, выкрало документы и установило за ними слежку. Поскольку в США героин был запрещен, Найсвандер и Доул (поженившиеся в 1965 году), проводили исследования, назначая для поддерживающего лечения морфин, но обнаружили, что результаты их не удовлетворяют. В 1964 году они первыми начали использовать синтетический опиат метадон для лечения героиновых наркоманов. Метадон был заменителем морфина, открытым в компании «ИГ Фарбениндустри» (IG Farbenindustrie) во время Второй мировой войны, когда запасы опиатов в Германии подошли к концу. В отличие от героина, этот препарат не был запрещен в США, поэтому исследователи переводили героиновых наркоманов на массивные фиксированные дозы метадона (его растворяли в апельсиновом соке и пили), которые затем постепенно сокращали. Метадон блокировал острые пост-наркотические эффекты, уменьшал влечение и таким образом устранял абстиненцию у многих наркоманов. Следовательно, дозы наркотика можно было сокращать, а через несколько недель вообще прерывать его прием. Стоимость ежедневного лечения составляла 13 центов. В 1966 году Найсвандер и Доул подвели предварительный итог своего метода. Типичные наркоманы впадали в две крайности: при «кайфе» - или эйфории – они испытывали безмятежность, самопоглощенность и отсутствие ответственности. При «ломке» - или абстиненции – они отчаянно нуждаются в наркотике и испытывают симптомы общего недомогания, тошноту, слезотечение, потливость, тремор и судороги. В обоих случаях пациент неработоспособен, но если назначить ему поддерживающее лечение метадоном, он надежно существовал и нормально функционировал в социальном отношении. Он мог обучиться ремеслу, работать и выполнять свои общественные обязанности. Один из пациентов Найсвандер объяснил в 1968 году, что основная идея заключалась в том, что наркоманы могли должным образом существовать на метадоне – как нормальные люди, признающие свою ответственность перед обществом. Как одобрительно писали журналисты, метадоновые наркоманы постепенно изменяли сознание обывателей. К 1970 году на поддерживающем лечении метадоном находились 20 тысяч нью-йоркских наркоманов. Конгресс одобрил использование этого препарата в программе лечения наркомании в 1971-1972 годах. В 2000 году в США на поддерживающем лечении находилось около 150 тысяч пациентов, в том числе 40 тысяч в Нью-Йорке и около 20 тысяч в Калифорнии.

Федеральное бюро по борьбе с наркотиками возражало против подобных программ, как и врачи, утверждавшие, что замена героиновой зависимости метадоновой не являлась лечением. С течением времени прописанный метадон наркоманы стали передавать мелким торговцам, которые сформировали черный рынок (особенно это касалось Вашингтона). Некоторые негритянские лидеры полагали, что лечение метадоном было заговором, направленным на прекращение протестов в гетто. Доул, однако, после тридцати лет практики был убежден, что поддерживающее лечение метадоном помогло тысячам пациентов, которые в противном случае могли умереть или попасть в тюрьму. В 1994 году он писал, что наиболее поучительным опытом на протяжении последних трех десятилетий для него было то, что традиционный образ наркомана (слабохарактерный гедонист, ненадежный, нищий, опасный) оказался полностью неверным. Этот миф, в который верили большинство врачей и широкая публика, искажал социальную политику на протяжении семидесяти лет. Опыт лечения тысяч наркоманов, представлявших различные культуры, убедил Доула в том, что типичный героиновый наркоман представляет собой кроткую личность, попавшую в западню химического рабства, трогательно благодарного за понимание и эффективное лечение. Он сожалел о том, что споры о программах поддерживающего лечения искажались противоборствующими политическими течениями, идеологическим позерством и дезинформацией в средствах массовой информации. Это привело к тому, что общество осталось в нерешительности и придерживалось предвзятой точки зрения – как и политики, которых оно избирало на официальные должности. Многие наркоманы действительно оказались трудными или неискренними пациентами, но это оказывалось результатом предвзятости лечения.

Наркоманы в Хейт-Эшбери, которые употребляли смесь наркотиков и сделали этот район Сан-Франциско таким непривлекательным, после 1967 года переживали трубные времена. Доктор Дэвид Смит, врач Свободной клиники Хейт-Эшбери критиковал врачей больницы скорой помощи Парка.

«Как и многие полицейские, представители службы социального здравоохранения смотрят на молодых наркоманов как на низшие существа. Когда подростки приходят в больницу Парка за помощью, врачи часто читают им нравоучения, докладывают в полицию или требуют соблюдения ненужных формальностей, которые только усиливают страдания. Медсестры иногда советуют нуждающимся в консультации людям обратиться в другое место. Водители «скорой помощи» просто игнорируют вызовы. Они, как и другие медики больницы Парка явно считают, что лучший способ борьбы с болезнями в Хейт-Эшбери – это позволить его молодым жителям уничтожить самих себя».

Подход Энслинджера заключался в том, чтобы изображать наркоманов как законченных извращенцев, которые совершают преступления, не работают и ищут немедленного удовлетворения своих желаний, особенно сексуальных. Он не порочил алкоголиков и тех, кто постоянно принимал транквилизаторы и барбитураты, тех, кто зависел от каких-либо препаратов, чтобы справиться с напряжением повседневной работы или семейной жизни. Он воплощал собой образ мыслей, господствовавший в Европе в 1820-х годах: пристрастие к наркотикам, которое снижало продуктивность или было связано с приятным времяпрепровождением, а не с повышением производительности, следовало искоренять. Его методы нравились журналистам, которые искали сенсационные, притягивающие публику материалы, способные подтвердить, что наслаждение влечет за собой расплату. Они с удовольствием представляли ЛСД и марихуану как вещества, ведущие к сумасшествию и вырождению – точно так же, как в 1980-х годах настаивали, что гомосексуализм является причиной СПИДа. Подобная точка зрения не отграничивалась Соединенными Штатами. Философ и социолог Аласдейр Макинтайр (род. 1929) был одним из тех, кто подписал объявление, опубликованное 24 июля 1967 года в «Таймс» и призывавшее к легализации каннабиса. Он был потрясен яростной реакцией, которую вызвал этот призыв. Макинтайр писал: «Наибольшую враждебность проявляли те, кто никогда не знакомился с фактами. Думаю, что их нелюбовь к каннабису объясняется не верой в ее вредоносный эффект, но ужасным подозрением, что она представляет собой источник чистого удовольствия, которым могут воспользоваться те, кто его не заслужил. Удовольствие редко одобряется англичанами, а удовольствие, за которое практически не нужно платить, является для них самой отвратительной вещью на свете».

Начиная с 1880-х годов, в США существовал особый экстремизм в отношении употребления наркотиков, и только после 1950 года некоторые наркотические традиции Европы стали напоминать американские. Причины и ход этого процесса зависели от конкретной страны. Имеется настоятельная необходимость провести такое сравнительное исследование. В следующей главе приводится отчет о положении с наркотиками в Великобритании – в надежде, что будут написаны сравнительные истории Швейцарии, Италии, Франции, Голландии и других европейских держав.

***

1 рафинированная кристаллическая форма героина или кокаина, сильнодействующий наркотик, очень быстро вызывающий зависимость.

2 Министр юстиции США в администрации своего брата, президента Джона Кеннеди.

3 Джон Эдгар Гувер, директор Федерального бюро расследований с 1924 по 1972 год.

4 Малколм Экс – негритянский лидер, выступавший за «черный сепаратизм». Позже порвал с организацией «Черные мусульмане» и создал Организацию афро-американского единства (1964). Был убит во время выступления на митинге в Гарлеме.

5 Джозеф Маккарти (1908-0957), сенатор-республиканец от штата Висконсин, председатель сенатской комиссии США по вопросам антиамериканской деятельности. Его излюбленным обвинением было «установление вины по ассоциации».

***

- Ричард Дейвенпорт-Хайнс (Глава 11. Всемирная история наркотиков)

Социальные сети