С полной выкладкой

Автор: О’Брайен Тим Рубрики: Переводы, Вьетнам Опубликовано: 19-04-2012

Старший лейтенант Джимми Кросс носил с собой письма от девушки по имени Марта, учившейся в колледже Маунт-Себастьян в Нью-Джерси. Марта не писала ему любовных писем, но лейтенант Кросс не терял надежды и складывал их в полиэтиленовом пакете на дно вещмешка. Под вечер, после дневного перехода, он нырял в свой окоп, споласкивал руки водой из фляги, разворачивал письма и, взяв их кончиками пальцев, придумывал. Он представлял себе романтические ночлеги в Белых Скалах в Нью-Хемпшире и иногда трогал языком край конверта, потому что она тоже проводила языком по бумаге, перед тем как заклеить. Больше всего он хотел бы, чтоб Марта любила его так же, как он ее, но письма были заполнены болтовней, а о любви вообще ни слова. Он был почти уверен, что она еще девушка. Она училась в колледже Маунт-Себастьян на английском отделении и замечательно описывала учителей, подружек, экзамены, как она преклоняется перед Чосером и увлекается Вирджинией Вулф, часто цитировала стихи, а о войне совсем не упоминала, кроме «береги себя, Джимми». Письма весили по нескольку унций и были подписаны «Твоя Марта», но лейтенант Кросс знал, что эта подпись была только формой завершения письма и не имела того значения, которое он иногда в воображении придавал ей. С приходом сумерек он аккуратно клал письма назад в вещевой мешок. Медленно и чуть-чуть растерянно он вставал, обходил своих людей, проверял караул и в полной темноте возвращался к себе в окоп, смотрел в ночь и продолжал думать о том, вправду ли она была еще девушкой.

Полная выкладка диктовалась суровой необходимостью. Среди необходимых или почти необходимых вещей были: консервный нож, карманный нож, прокладки, чтобы браться рукой за горячее, наручные часы, смертный номерок, крем от комаров, жевательная резинка, леденцы, сигареты, соленые таблетки, аптечка для оказания первой помощи, зажигалка, спички, нитки с иголками, платежный аттестат, НЗ, две-три фляги воды. Все вместе составляло от пятнадцати до двадцати фунтов в зависимости от привычек и телосложения. Толстый Генри Доббинс таскал лишнюю порцию еды, особенно он любил персиковый компот и кексы. Дэйв Дженсен, помешанный на чистоте, носил зубную щетку, суровую нить для чистки зубов и несколько кусков мыла стандартного гостиничного размера, украденные им с тыловой базы под Сиднеем в Австралии. Тед Лавендер, страдавший от страха, носил транквилизаторы до тех пор, пока не получил в середине апреля пулю в голову. В силу необходимости, а также в соответствии с уставом они носили стальные каски, весившие пять фунтов, с матерчатой подкладкой и маскировочным капюшоном. У всех были маскировочные мундиры и брюки. Белье носили немногие. На ноги они обували лесные ботинки (два и одна десятая фунта), и Дэйв Дженсен имел в запасе три пары носков и жестяную банку порошка «Доктор Шоль» от мозолей. Пока Теда Лавендера не подстрелили, он брал с собой легкий допинг, без которого не мог обойтись. Митчелл Сэндерс из железнодорожных частей не забывал про презервативы. Норман Баукер вел дневник. Рэт Кили прихватывал комиксы. Истовый баптист Киова не расставался с иллюстрированным «Новым Заветом», полученным в подарок от отца, директора воскресной школы в Оклахоме, и в эти скверные времена Киова хранил также недоверие своей бабки к белым людям и дедовский томагавк. Обстоятельства определяли все. Земля была усеяна минами, поэтому никто не выходил без пуленепробиваемого жилета - пластик с металлической кольчугой внутри весил шесть и семь десятых фунта, но в жаркие дни казался намного тяжелее. Ввиду того что человек погибает иногда очень быстро, у каждого был хотя бы один большой пакет с резиновыми бинтами, как правило, под ремнем в каске, чтоб легче было достать. Ночи были холодные, муссоны пронизывали сыростью; каждый носил с собой полиэтиленовое зеленое пончо, служившее плащом, подстилкой и тентом, сооружаемым на скорую руку. Вместе со стеганой подкладкой пончо тянуло почти на два фунта, но в нем был поистине ценен каждый грамм. В апреле, например, когда убили Теда Лавендера, они завернули его в пончо и отнесли через рисовые поля к вертолету, который забрал его.

Их называли пехтурой, землероями.

Иметь или хранить что-нибудь означало таскать, как та любовь к Марте, которую лейтенант Кросс таскал с собой, переходя через холмы и болота. Таскать что-нибудь также означает брать дополнительную нагрузку, и в данном случае второй смысл слова себя оправдывал.

Почти все таскали с собой фотографии. В бумажнике лейтенанта лежали две фотографии Марты. Первая, поляроидный снимок, была подписана на обороте «Твоя…», но лейтенант Кросс не заблуждался. Она стояла возле кирпичной стены. Серые глаза ничего не выражали, губы чуть приоткрылись, она смотрела прямо в объектив. Временами по вечерам Джимми Кросс гадал, кто сделал снимок; он знал, что у нее были приятели, он очень сильно любил ее, а на кирпичной стене видна была тень фотографа. Вторую фотографию она вырезала из альбома Маунт-Себастьян 1968-го года из раздела «Спорт» (волейбол). Марта стелилась параллельно земле в усилии дотянуться до мяча, кисти рук в фокусе, кончик языка напряжен, лицо строгое и азартное. Капелек пота не видно, она в физкультурных шортах. Он думал, что ноги у нее в самом деле девичьи - сухие и гладкие. Левое колено согнуто и держит весь ее вес, немного больше ста фунтов. Лейтенант Кросс помнил, как он коснулся ее колена. Он вспоминал темный кинотеатр, показывали «Бонни и Клайд», на Марте была твидовая юбка, и когда он в конце сеанса дотронулся до ее колена, она повернулась и посмотрела на него так грустно и серьезно, что он сразу убрал руку, но он навсегда запомнил ткань под своей рукой и ее колено под тканью, и грохот выстрелов, когда погибали Бонни и Клайд, и как все это было медленно и тоскливо. Он помнил прощальный поцелуй в тот вечер у ее двери. Вот, думал он, когда надо было на что-то решиться. Например, взять ее на руки и на руках внести вверх по лестнице в ее комнату, потом привязать к кровати и всю ночь касаться ее колена. Надо было быть смелее тогда. И каждый раз, глядя на фотографии, он припоминал, что можно было с ней еще сделать, если б хватило храбрости.

Груз, который они несли, определялся званием и армейской специальностью.

Старший лейтенант командир взвода Джимми Кросс нес компас, карты, планшеты с шифрами, бинокль, пистолет сорок пятого калибра, весивший два и девять десятых фунта вместе с обоймой, фонарь с широким лучом и ответственность за своих солдат.

Митчелл Сэндерс из транспортных войск нес рацию PRC-25, страшное дело, двадцать шесть фунтов с аккумулятором.

Рэт Кили, фельдшер, нес матерчатый ранец с морфием, плазмой, таблетками от малярии, хирургическими примочками и прочим медицинским снаряжением, включая комиксы и шоколад для тяжелораненых, - всего до двадцати фунтов.

Генри Доббинс, назначенный за физическую силу пулеметчиком, нес М-60, двадцать три фунта, плюс, как правило, ленты. Доббинс почти всегда носил десять-пятнадцать фунтов запасных лент, подвязанных на поясе и через плечи.

Причисленные к командам специального назначения, они оставались пехотинцами и были вооружены десантными полуавтоматическими винтовками М-16. Сама винтовка весила семь с половиной фунтов, а с полным магазином в двадцать патронов - восемь и две десятых фунта. В зависимости от настроения, рельефа местности и прочего они брали от двенадцати до двадцати запасных магазинов в матерчатых патронташах. Это добавляло от восьми и четырех десятых до четырнадцати фунтов. Если представлялась возможность, они несли с собой все нужное для ухода за оружием: стальные шомпола, щетки, ветошь для протирки, тюбики смазки, все вместе около фунта. Кое-кто нес ручной гранатомет М-79, весивший немного, пять и девять десятых фунта, зато гранаты были тяжелыми, каждая по десять унций. Обычно брали с собой двадцать пять гранат, но у боязливого Теда Лавендера, когда его убили возле Тан Кхе, было с собой тридцать четыре гранаты. Он рухнул, как придавленный тяжестью, на нем было двадцать фунтов боеприпасов, бронежилет, каска, НЗ, вода, туалетная бумага, допинг и три тонны страха. Он упал как подкошенный, без стонов и судорог. Бывший поблизости Киова сказал, что это было, как будто обрушилась скала или мешок с песком - раз, и готово. Не так, как в фильмах, где подстреленный катится по земле, дергается, бренчит амуницией, - ничего похожего. Бедняга просто упал, раз, и готово. Никаких кувырков. Это случилось в ясное апрельское утро. Лейтенант решил, что это его вина. Они сняли с Лавендера фляги, оружие и боеприпасы. Рэт Кили сказал, ясное дело, мертв, и Митчелл Сэндерс вышел в эфир, чтобы сообщить о гибели одного американца и вызвать вертолет. Они завернули Лавендера в его же пончо, вынесли на сухую поляну, выставили караул и в ожидании вертолета курили сигареты убитого. Лейтенант Кросс молчал. Он думал про Марту, про ее спокойное лицо, про то, что он ее любил больше всего на свете, больше своих людей, и вот теперь Тед Лавендер погиб из-за того, что он, не переставая, думал о ней. Когда вертолет сел, они внесли тело Лавендера внутрь, а после сожгли Тан Кхе. До сумерек они шли, потом вырыли окопы, и Киова все говорил, как он был совсем рядом, как быстро все произошло, как бедняга рухнул, будто кусок бетонной стены. Бум, и все, показывал он. Как куль цемента.

Помимо обычных М-60, М-16 и М-79, они прихватывали все, что могло хотя бы теоретически пригодиться в качестве подручных средств убийства и выживания. Они забирали все, что видели по дороге. По временам, когда было нужно, они брали М-14, CAR-15, простые винтовки, трофейные АК-47 и «Чи-Ком», РПГ и карабины Симонова, купленные на черном рынке «Узи» и «Смит-и-Вессон» тридцать восьмого калибра, шестидесятишестимиллиметровые гранатометы, дробовики, глушители, резиновые дубинки с вплавленным внутрь свинцом, штыки, пластиковую взрывчатку. Ли Странк не расставался с пращой - последняя соломинка, говорил он. Митчелл Сэндерс брал бронзовый кастет. Киова таскал с собой оперенный томагавк своего деда. Каждый четвертый, если не каждый третий, имел в запасе противопехотную мину - три с половиной фунта вместе со взрывателем. У всех были осколочные гранаты (четырнадцать унций) и по крайней мере одна дымовая (двадцать пять унций). У некоторых добавлялись гранаты с нервным или слезоточивым газом, кое у кого - фосфорные. Они несли все, что могли нагрузить на себя, порой молча ужасаясь страшной силе их ноши.

В начале апреля, перед гибелью Лавендера, лейтенант Джимми Кросс получил талисман на счастье от Марты. Это был простой камешек, весом не больше унции, гладкий на ощупь, молочно-белого цвета с оранжевыми и фиолетовыми вкраплениями, овальный, похожий на маленькое яйцо. В письме Марта писала, что она нашла камешек на берегу в Джерси, где вода заливает землю во время прилива, - там, где стихии встречаются и расстаются одна с другой. Вот это «врозь-но-вместе» заставило ее поднять камешек, носить несколько дней в нагрудном кармане, не чувствуя его веса, и, наконец, послать Джимми авиапочтой в знак ее неизменного к нему отношения. Лейтенант Кросс решил, что это очень романтично. Он только не был уверен, каково ее неизменное отношение к нему и что она понимала под «врозь-но-вместе». Он пытался представить себе прилив и волнующееся море в тот день на берегу в Джерси, когда Марта заметила камешек и извлекла его из геологического безмолвия. Он думал о ее босых ступнях. Марта жила поэзией, ее чувства были поэтичны, а ноги должны были быть смуглыми и гладкими, с ненакрашенными ногтями, взгляд холодным и серьезным, как океан в начале весны, и, хоть это причиняло ему боль, он все равно думал о том, с кем она была на пляже в тот день. Он живо представлял себе пару теней, движущихся вдоль полоски песка, на которой стихии встречались и расставались одна с другой. Он выдумал свою ревность и знал это, но ничего не мог с собой сделать. Он слишком любил ее. В апрельскую жару, на марше, он клал камешек в рот, вертел его языком и ощущал соль и морскую влагу. Его мысли блуждали вдалеке. Он с трудом возвращался к войне. Время от времени он покрикивал на солдат, чтобы те выровняли строй, не спали на ходу, но сам уносился туда, где он шел босиком по песку вдвоем с Мартой вдоль моря, налегке. Он распрямлялся. Его окружали солнце, волны и свежий ветерок, любовь и отсутствие забот.

Их груз зависел от боевого задания.

В горы они брали противомоскитные сетки, мачете, непромокаемые накидки и мазь от укусов насекомых.

Если задача ставилась в местах особо опасных или считавшихся особо опасными, они брали все, что могли унести. В районах минных полей, где грунт был нашпигован игрушками, взрывающимися за секунду до прикосновения, они по очереди тащили двадцативосьмифунтовый миноискатель с наушниками и плоским датчиком. Он сильно давил на плечи и поясницу, был неудобен в обращении, зачастую полностью бесполезен из-за осколков шрапнели в почве, но они брали его с собой частью для безопасности, частью ради иллюзии безопасности.

В засаде и вообще ночью они запасались разной мелочью. Киова брал «Новый Завет» и беззвучно ступающие мокасины. Дэйв Дженсен для улучшения остроты зрения брал витамины с повышенным содержанием каротина. Ли Странк брал пращу, говоря, что боезапас всегда пополнит на месте. Рэт Кили брал бренди и шоколад. Когда был жив Тед Лавендер, он брал мощный фонарь весом шесть и три десятых фунта в алюминиевой коробке. Генри Доббинс наматывал на шею, как шарф, колготки своей подружки. Каждый брал кинжал. С наступлением темноты они цепочкой шли через луга и рисовые поля к месту засады, там устанавливали мины, ложились и ждали, пока кончится ночь.

Бывали задачи трудные, требовавшие специального снаряжения. В середине апреля им приказали найти и взорвать сложную систему подземных переходов в районе Тан Кхе, южнее Чху Лай. Для подрыва употреблялись фунтовые блоки высокоэффективной пентритовой взрывчатки, по четыре блока на каждого, в сумме шестьдесят восемь фунтов, а также провода, детонаторы, радиоуправляемые взрыватели. Дэйв Дженсен нес наушники. Как правило, начальство велело им перед взрывом осматривать туннели, работа неприятная, но чаще всего они пожимали плечами и приступали к выполнению. Генри Доббинс из-за массивной комплекции исключался, остальные тянули жребий. Когда Лавендер был жив и взвод насчитывал семнадцать человек, тот, кто вытягивал семнадцатый номер, снимал с себя весь груз, брал фонарь, брал пистолет сорок пятого калибра у Джимми Кросса и головой вперед заползал в туннель. Остальные рассыпались вокруг. Они сидели или стояли на коленях, отвернувшись от входа, прислушивались к звукам из-под земли, живо представляя себе паутину и призраков, кто бы ни обитал там, сужающиеся земляные стенки, страшную тяжесть фонаря в руке, узкое в прямом смысле поле зрения, давящее ощущение со всех сторон, сдавленное время, необходимость извиваться, протискивая бедра и локти, глотательные движения и странные, но неотвязные мысли: а вдруг погаснет фонарь? Разносят ли крысы бешенство? Далеко ли разнесется твой крик, услышат ли его товарищи наверху? Хватит ли у них духу спуститься за тобой? Оставшиеся переживали иногда больше ушедшего. Воображение изматывало.

Шестнадцатого апреля Ли Странк вытянул семнадцатый номер, усмехнулся, буркнул что-то под нос и нырнул в проход. Утро было жарким и тихим. Неладно что-то, сказал Киова. Он поглядел на вход в туннель, потом через сухое рисовое поле на деревню Тан Кхе. Все было пустынно. Ни облака, ни птицы, ни человека. Они ждали, курили, пили прохладительную смесь из бутылочек, сочувствуя Ли Странку, но радуясь прихоти жребия. Один выигрывает, другой проигрывает, а третий ждет, чтоб матч отменили из-за дождя, сказал Митчелл Сэндерс. Но все устали. Никто даже не улыбнулся.

Генри Доббинс грыз шоколад. Тед Лавендер взял таблетку и отошел по нужде.

Через пять минут лейтенант Джимми Кросс подошел к туннелю, наклонился и стал всматриваться в темноту. Что-то там не то, подумал он. Может, пещера? И неожиданно, сам того не желая, он начал думать о Марте. Хруст, оползень, масса земли хоронит их там вдвоем. Теснота, темень, любовь. Стоя на коленях над входом, он попытался сосредоточиться на Ли Странке и на войне с ее опасностями, но его любовь была слишком сильна для него, у него не было сил, он хотел дышать ее легкими и ее кровью, чтобы их вдавило друг в друга, хотел, чтобы она одновременно была и не была девушкой, хотел знать о ней все самое сокровенное. Откуда у нее стихи, печаль, серые глаза, почему она одна. Не в одиночестве, а одна, едет на велосипеде по дорожке, сидит в кафе и даже танцует - она и танцевала одна, и это наполняло его любовью. Он вспомнил, как он сказал об этом ей однажды вечером. Она кивнула и отвернулась. Тогда он поцеловал ее, она не отстранилась, но и не ответила поцелуем, взгляд ее широко открытых глаз не был ни девственным, ни испуганным, а просто спокойным и отстраненным.

Лейтенант Кросс всматривался в туннель, но был далеко. Его вместе с Мартой засыпало песком на берегу в Джерси. Их сжало вместе, и камешек у него во рту был ее языком. Он улыбался. Краем сознания он понимал, как тихо было вокруг, на пересохших полях, но он не думал об опасности. Он был далеко. Он был мальчишкой, влюбленным мальчиком на войне. Ему было двадцать четыре года, что от него хотят?

Тут из туннеля показался Ли Странк, ухмыляющийся, грязный, но живой. Лейтенант Кросс кивнул и закрыл глаза, а остальные хлопали Ли по спине и острили про возвращение с того света.

Червь, сказал Рэт Кили. Прямо из могилы. Зомби долбаный.

Все засмеялись. У всех свалилась тяжесть с души.

Город привидений, сказал Митчелл Сэндерс.

Ли Странк испустил призрачное урчание наполовину со стоном, и именно в тот момент, когда его радостный стон перешел в счастливое «У-у-у-у!…», именно тут возвращавшийся Тед Лавендер получил пулю в голову. Он упал с открытым ртом. Пуля выбила ему зубы и раздробила скулу, под левым глазом вздулся черный синяк. Черт, сказал Рэт Кили, он же мертв, и продолжал повторять это, он же мертв. И верно, он был мертв. Точно.

Их груз увеличивали суеверия. Лейтенант Кросс носил счастливый камешек. Дэйв Дженсен кроличью лапку. Норман Баукер, парень вообще-то деликатный, носил большой палец руки, подаренный ему Митчеллом Сандерсом, который тот отрезал у мертвого вьетконговского солдата, мальчика лет пятнадцати. Они его обнаружили на дне оросительного канала, обгоревшего, с глазами и губами, облепленными мухами. На нем были шорты и сандалии. Его убили, когда он нес мешочек риса, ружье и три обоймы патронов.

Если хотите знать, в этом наверняка есть мораль, сказал Митчелл Сэндерс.

Он потрогал мертвое запястье. Посидел, как будто считая пульс, потом почти с нежностью похлопал мертвое тело по животу и, взяв у Киовы томагавк, отрезал темно-коричневый, шершавый на ощупь большой палец.

Генри Доббинс спросил, какая же тут мораль.

Какая? Вообще… Мораль.

Сэндерс завернул палец в бумагу и протянул Норману Баукеру. Крови на пальце не было. Он с ухмылкой пнул мертвую голову, посмотрел, как взлетели мухи, и сказал, что это как в старом фильме по телевизору, «Паладин». Ружье ведет за собой.

Генри Доббинс подумал и сказал, нет, нету тут никакой морали.

Есть, есть мораль, точно.

Да поди ты к…

Они несли блокноты, карандаши, авторучки, керосиновые горелки, английские булавки, фонарики с узким лучом, сигнальные фонари, мотки проволоки, жевательный табак, кадильные палочки из храмов и статуэтки улыбающегося Будды, свечи, американские флаги, маникюрные щипчики, пропагандистские листовки, пробковые шлемы, мачете, всего и не перечислишь. Два раза в неделю, когда вертолет доставлял свежие припасы, они перетаскивали горячее варево в пластиковых зеленых банках, неподъемные мешки с ледяным пивом и бутылками содовой и двухгаллонные пластмассовые канистры с водой. Митчелл Сэндерс носил с собой жесткий плащ тигровой расцветки для особых заданий, Генри Доббинс - жидкость от насекомых «Блэк Флэг», Дэйв Дженсен - пустые мешки, чтобы насыпать по вечерам в них песок и укреплять лагерь. Ли Странк носил защитный крем от солнца. Кое-что приходилось нести вместе. По очереди несли рацию PRC-77, тридцать фунтов с аккумулятором. Общим был груз их памяти. Одни несли то, на что не хватало сил у других. Бывало, несли друг друга, если кто-нибудь был ранен или выбивался из сил. Переносили недомогания. Несли с собой шахматные доски с фигурами, баскетбольные кольца и мячи, вьетнамско-английские словари, знаки различия, «Бронзовые звезды» и «Пурпурные сердца», пластиковые карточки с напечатанными на них правилами поведения. Переносили болезни, в том числе малярию и дизентерию, вшей, глистов, пиявок, клочья засохшей тины, грязь, мусор. Они несли саму землю: Вьетнам, его пыль и почву, мелкую рыжевато-красную пыль, которая оседала на их одежде, обуви, лицах; воздух и небо, влагу, муссоны, грибную вонь тления, все целиком, все всерьез. Они шли, как мулы. Днем их подстерегал огонь снайперов, ночью минометный обстрел, но это не было битвами, это был один нескончаемый переход, от деревни к деревне, без цели и без намерения выиграть или проиграть. Шли, чтобы идти. Они продвигались медленно, вслепую, внаклонку через жару, не думая, как кровь ни о чем не думает, протекая по телу, простая пехота, которую ноги кормят, вверх по холмам, вниз на рисовые поля, шаг, снова шаг, без воли и без желания, как заведенные, одна голая анатомия. Война определялась выносливостью и силой, умением таскать груз, механической инерцией, она стала разновидностью пустоты, лишенной желаний, ума, совести, надежды, человеческих чувств. Их принципами стали их ноги, расчеты были биологическими, вне связи со стратегическими задачами. Они обыскивали деревни, не зная, что ищут, и не желая знать, расшвыривали горшки с рисом, пугали стариков и детей, взрывали подземные ходы, иногда поджигали, иногда нет, потом выстраивались и шли в другую деревню, а после в следующую, не отличавшуюся от предыдущих. Они несли самих себя. Нагрузка была невыносимой. Перед полуднем, в самую жару, они снимали каски и пуленепробиваемые жилеты и шли налегке, подвергая себя опасности, но получая разрядку. Часто они на ходу бросали часть ноши. Выбрасывали НЗ, мины и ручные гранаты подрывали, плевать, вечером вертолет еще привезет, а через день или два еще, а также свежие дыни и темные очки, свитера (откуда что бралось?!), бенгальские огни на 4-е июля, крашеные яйца на Пасху - они несли с собой всю Америку: научно-технический прогресс, трубы от каминов над крышами, консервные заводы, арсеналы Хартфорда, леса Миннесоты, автолавки, необозримые поля кукурузы и пшеницы - они, как товарные поезда, несли все это на своем горбу, и если было что-нибудь несомненное вопреки окружавшему их Вьетнаму с его тайнами и загадками, так это то, что им всегда будет, что нести на себе.

Когда вертолет забрал Лавендера, лейтенант Джимми Кросс привел своих людей в деревню Тан Кхе. Они сожгли все дотла. Перестреляли собак и кур, выпотрошили дома, связались с артиллеристами, проследили за точностью попаданий, потом несколько часов шли по жаре, а в сумерках, когда Киова объяснил, как умер Лавендер, лейтенант Кросс обнаружил, что его бьет дрожь.

Он попытался удержать слезы. Он взял саперную лопатку весом пять фунтов и пошел рыть окоп.

Он стыдился и ненавидел себя. Он любил Марту больше, чем своих солдат, и вот, Лавендера убили, и он теперь будет нести с собой эту тяжесть до конца войны.

Он мог лишь рыть землю. Он орудовал лопатой, как топором, сплеча, переполняемый любовью и ненавистью, а позже, отрыв окопчик, сел на дно и заплакал. Он плакал долго. Он оплакивал Лавендера, но больше Марту и самого себя, потому что она принадлежала к другому, ненастоящему миру, потому что она училась в колледже Маунт-Себастьян в Нью-Джерси, жила поэзией, была девушкой, и он понимал, что она не любит его и никогда не полюбит.

Как куль цемента, шептал в темноте Киова, ей-Богу. Бум, и все. Слова сказать не успел.

Слышали уже это, сказал Норман Баукер.

Пос…ть отошел, понял? На ходу ширинку застегивал. Его на ходу и…

Ну ладно, хватит же.

Нет, но ты понял, как он…

Слышали уже, ну! Как куль с цементом. Может, заткнешься уже?

Киова грустно покачал головой и глянул в сторону окопчика, в котором лейтенант Джимми Кросс сидел и смотрел в ночь. Воздух был влажным и густым. Теплый сплошной туман накрыл поля, стало тихо, как перед дождем.

Немного погодя Киова вздохнул.

Одно точно, сказал он. Лейтенанту совсем худо. Слышали вздох оттуда, такой с присвистом, как будто когда взваливаешь на себя что-нибудь, не то что специально, а по-настоящему. Ему-то не наплевать.

Еще бы, сказал Норман Баукер.

Ты говори все, что хочешь, но уж ему-то не наплевать.

У всех свои заботы.

Да, кроме Лавендера.

Пожалуй, сказал Баукер. Послушай, а ты можешь оказать мне любезность?

Заткнуться?

Вот, умный индеец. Заткнуться.

Киова пожал плечами и снял ботинки. Он хотел сказать еще что-нибудь, может, тогда будет легче уснуть, но вместо этого раскрыл «Новый Завет» и подложил его под голову вместо подушки. Туман лишил все вокруг смысла и связи. Киова не хотел думать про Теда Лавендера, но думал о том, как быстро он умер, раз, и все, никаких драм. Как-то не по-христиански получается с его стороны. Хоть бы печаль была или хотя бы злость. Но он не испытывал ничего, кроме удивления. Главное ощущение - как хорошо, что я жив. От «Нового Завета» под головой шел, какой бы химией его ни пропитывали, приятный запах бумаги и клея. Хорошо различать звуки ночи. Даже хорошо подогнанная армейская форма, ноющие мускулы, расслабленное внимание - как хорошо не быть мертвым. Лежа в темноте, Киова восхищался тем, что лейтенант Кросс может переживать. Он тоже хотел бы, чтобы ему стало грустно, как Джимми Кроссу, но когда он закрыл глаза, он вспомнил только про «бум, и все» и ощутил босые отдыхающие ступни, густой туман, мокрую землю, приятный запах от книги, долгожданный ночной отдых.

Вдруг Норман Баукер сел.

Какого черта, сказал он. Хочешь говорить, говори. Рассказывай, как это было.

Да брось ты.

Нет уж, ты говори. Ненавижу молчаливых индейцев.

Как правило, они сохраняли выдержку и достоинство. Бывали иногда приступы паники, когда они кричали или хотели, но не могли закричать, дрожали, плакали, закрывали руками голову, всхлипывая «Боже правый», валились на землю, палили в божий свет как в копеечку, сходили с ума, давали себе, Богу, родителям неисполнимые клятвы, только бы уцелеть. Так или иначе, это бывало с каждым. Потом, в тишине, они смаргивали и выглядывали наружу. Борясь и побеждая свой стыд, ощупывали себя, вставали с усилием, и, как в замедленном кино, мир обретал прежний вид - полное безмолвие, потом ветер, потом солнце, потом голоса. Цена жизни. Неловко и неумело они собирали себя заново из обломков, порознь, потом вместе, опять становясь солдатами. Взгляд прочищался. Они считали, все ли на месте, окликали друг друга, закуривали, старались улыбнуться, откашливались, сплевывали, протирали оружие. Потом кто-нибудь тряс головой и говорил: ей-Богу, чуть не обделался, и если в ответ смеялись, то, значит, переделка была крутая, но ты все-таки не обделался, все о'кей, и уж в любом случае никто впредь не помянет об этом. Вглядывались в сплошной давящий солнечный свет. Иногда пережидали еще несколько секунд, закуривали одну на всех сигарету, смущенно затягивались ею по очереди. Кто-нибудь один говорил, ничего себе, и кто-нибудь отвечал, с ухмылкой приподняв брови, ого, мне чуть не просверлили вторую дырку в заднице. Еще бы чуть, и…

Каждый держался, как умел. Иной принимал рассеянно-пренебрежительный вид, иной прикрывался напускной гордостью, другие солдатской выправкой или ненужным рвением. Они боялись смерти, еще больше боялись выказать страх.

Умели рассказать подходящий анекдот.

Грубостью слов прикрывали полную беззащитность. Они говорили: «клюнула его птичка», «навернулся», «подпалили», «ширинку не успел застегнуть». Все это было не жестокостью, а игрой на публику. Они были актерами. Когда кто-нибудь погибал, дело не ограничивалось просто смертью, ведь гибель входила, так сказать, в правила игры, а так как роли свои они почти что выучили, то ирония смешивалась с трагичностью. Они презирали смерть и потому давали ей прозвища. Пинали трупы ногами. Отрезали пальцы. Говорили на армейском жаргоне. Рассказывали байки про неиссякаемый запас допинга у Теда Лавендера, про то, что он ничего не почувствовал, потому что наглотался таблеток.

В этом есть мораль, сказал Митчелл Сэндерс.

В ожидании вертолета, летевшего за Лавендером, они курили его начиненные травкой сигареты.

Мораль проста, подмигнул Сэндерс. Не приучайся к наркотикам, даже легким. Нет, кроме шуток, привыкнешь - пиши пропало.

Точно, сказал Генри Доббинс. Разрушение личности. Бессвязная речь. Не человек, а кусок мяса.

Они с усилием засмеялись.

Вот так-то, говорили они. Опять и опять, вот так-то, как будто повторение само по себе помогало сохранять равновесие, балансировать между безумием и почти безумием, знанием и предсказанием, вот так-то, то есть не горячись, утро вечера мудренее, ведь все равно ты ничего не можешь переменить, вот так-то, безусловно и безнадежно так. Голыми руками их не возьмешь.

Они несли с собой все мысли и чувства человека, знающего, что смерть рядом. Грусть, ужас, любовь, тоска - об этом не говорили, но, и неназываемые, они давили реальной тяжестью. Они несли позорные воспоминания. Воспоминания о захлестнувшем страхе, об инстинктивном порыве бежать, спрятаться, застыть недвижимо, часто были худшим грузом из всех возможных, потому что от них нельзя было отмахнуться, они заставляли всегда оставаться невозмутимыми и не сгибать плеч. От них были неотделимы их репутации. Они знали о самом большом страхе для солдата, о страхе покраснеть. Убивать, погибать - это все в порядке вещей, лишь бы только не останавливаться. Они и оказались на войне не в поисках славы или чести, а чтобы избежать бесчестья. Они умирали, чтобы не уцелеть, потеряв себя. Они вползали в туннели, шли навстречу выстрелам. Каждое утро они, вопреки неизвестности, вставали на ноги. Они проходили через все испытания. Они шли с полной выкладкой, не поддаваясь очевиднейшему соблазну закрыть глаза и упасть. Так было бы просто! Споткнулся, расслабил мускулы, лег, твои друзья подняли тебя, внесли в вертолет, вертолет взревел, клюнул носом и унес тебя в другую жизнь. Всего-то и надо было - упасть. Но никто не падал. Удерживала не храбрость, не доблесть. Удерживал страх трусости.

Они все держали внутри, хранили невозмутимость. Посмеивались над бессмысленными заданиями. Презирали самострелов. Тряпки, говорили они. Г…о. Они говорили грубо, с издевкой, не опускаясь до понимания или зависти, но перед каждым проплывала соблазнительная картина.

Они живо представляли себе ствол, приставленный к телу; так было бы просто! Нажал курок и отстрелил палец. Короткая, несильная боль, Япония, госпиталь и сестрички-гейши.

Еще им снилась птица свободы.

Стоя по ночам в карауле, они улетали на «Боинге». Вот он оторвался от земли, «Вперед!» - вопили они. Набираемая скорость, мотор и крылья, улыбающаяся стюардесса, но это был не самолет, а настоящая птица, большая, стремительная, серебристая, с перьями и когтями, испускающая пронзительный крик. Они летели, теряя вес, не боясь ничего, смеясь и крепко держась под напором холодного ветра и высоты, свободно планируя и думая: «Все, вырвался!» - голые, легкие и свободные, наполненные легкостью, быстротой, светом, счастьем, забыв, что такое тяжесть, наполненные гелием, с гулом в голове и лопающимися пузырями в легких, над тучами и войной, вне долга, гравитации, смерти и мировых проблем, они выкрикивали: «Син лой!… Привет, долбозвоны! Я вырвался, оставайтесь с носом, я улетаю в космос, меня здесь больше нет», - и это было ясное, ничем не замутненное счастье, покачиваясь на низких волнах, внутри большой серебряной птицы свободы, над горами и морями, над Америкой, над фермами и спящими городами, кладбищами, шоссе и золотыми дугами «Макдональдса», полет, бегство, падение, падение все выше и выше, дальше, чем край земли, дальше солнца, через бесконечный беззвучный вакуум, где не было поклажи и груза, где любой предмет весил ноль фунтов. «Вырвался! - вопили они. - Привет, ребята, я вырвался!» - и по ночам в полусне скидывали с себя все и уносились, рождаясь заново.

Наутро после гибели Лавендера лейтенант Джимми Кросс сидел, скорчившись в три погибели, на дне окопа и жег письма Марты. Он сжег обе фотографии. Шел ровный дождь, затруднявший его работу, но он взял плитку сухого спирта, положил в горелку, развел небольшой огонь, заслонил его собой от дождя и кончиками пальцев держал фотокарточки над голубым язычком пламени.

Он понимал, что это всего лишь жест. Глупо, подумал он. Сентиментально и глупо. Лавендер мертв, и ты не можешь сжечь чувство вины.

К тому же он знал письма на память и без фотокарточек видел, как Марта в белых спортивных шортах и желтой футболке играет в волейбол. Она была перед ним, за пленкой дождя.

Когда огонек погас, лейтенант Кросс натянул пончо на плечи, открыл банку консервов и позавтракал. Большое дело, подумал он.

В сожженных письмах Марта ни разу не упоминала о войне, кроме приписки: «Береги себя, Джимми». Война ее не касалась. Она подписывалась «Твоя…», но не любила его, а разные словесные тонкости не имели никакого значения. Равно как и ее девственность. Он ненавидел ее. Любил тоже, конечно, но это была трудная, переплетенная с ненавистью любовь.

Настал рассвет, мутный и сырой. Все казалось неотделимым одно от другого, туман, Марта, усиливающийся дождь. И вообще, он был солдатом.

С кривой ухмылкой лейтенант Джимми Кросс достал карты. Как бы освобождаясь от мыслей, он тряхнул головой и, наклонившись, начал отмечать сегодняшний маршрут. Минут через пятнадцать-двадцать он поднимет своих парней, они уложат рюкзаки и пойдут к западу, где много зелени и все кажется гостеприимным и добрым. Они выполнят обычную ежедневную работу. От дождевой влаги увеличится тяжесть груза, а так это будет еще один день, как все остальные дни.

Он больше не заблуждался. Ему стало намного тяжелее жить, он любил, но и ненавидел ее.

Ну, хватит глупостей, решил он. Отныне, думая о ней, он будет думать о том, что все это его не касается. Он переборет сны. Тут не Маунт-Себастьян с красивой поэзией и экзаменами в конце семестра, тут место, где люди погибают из-за небрежности или чьей-то глупости. Киова прав: бум, и все, и падаешь мертвым, полностью, безнадежно мертвым.

На краткий миг лейтенант Кросс увидал в дожде глаза Марты.

Он понял ее. Грустно, подумал он. Главный груз всегда был внутри, то, что совершено или что предстояло совершить. Он чуть не кивнул ей, но удержался и вновь склонился над картами. Отныне он намеревался выполнять свой долг жестко и без расхлябанности. Лавендеру он уже не поможет, но сам отныне будет себя вести как командир. Ему не нужен камешек-талисман. Он его или проглотит, или запустит из пращи Ли Странка, или просто выронит по дороге. На марше он будет поддерживать строжайшую дисциплину и никогда не забудет про фланговое охранение, чтоб строй не растягивался и не сбивался в кучу, чтобы все двигались в едином темпе и соблюдали дистанцию. Не забывать про чистку оружия. Изъять остатки «курева» Теда Лавендера. Немного погодя он, наверное, соберет людей и поставит точки над «i». Он примет на себя вину за смерть Лавендера. По-мужски. Не опуская головы, он им посмотрит прямо в глаза и доведет до их сведения новый походный устав спокойным бесстрастным голосом старшего лейтенанта, не оставляющим возможности для споров или дискуссий. Устав вступит в силу немедленно. Больше они не будут бросать по дороге лишние вещи. Они будут следить за собой. Складывать свое барахло аккуратно, держать в пределах досягаемости, поддерживать абсолютный порядок.

Он не потерпит расхлябанности. Он будет для них примером, и никакой фамильярности.

Они, естественно, поворчат и даже возмутятся, потому что дни теперь будут казаться длиннее, а ноша тяжелее, но лейтенант Джимми Кросс дан им в командиры, а не в приятели. С любовью покончено, он ее зачеркнул. А если кто-то не подчинится, он только подожмет губы и по-командирски расправит плечи. Может быть, качнет головой, а может, нет. Может, пожмет плечами и без лишних слов скомандует построение. Они выстроятся цепочкой и пойдут к деревням, лежащим западнее Тан Кхе.

***

перевел с английского А. Колотов 

Социальные сети