Вслед за Каччато

Автор: О’Брайен Тим Рубрики: Переводы, Вьетнам Опубликовано: 29-02-2012



Скверная была пора. Билли Бой Уоткинс погиб, и Френчи Такер тоже. Билли Бой умер со страху прямо на поле боя, а Френчи Такеру пуля прошила шею. Лейтенанты Сидни Мартин и Уолтер Глизон подорвались на минах. Погибли и Педерсон, и Берни Линн. И Бафф тоже. Все они теперь были уже на том свете. Война шла своим чередом, и дождь был частью войны. От сырости в носках и ботинках заводилась плесень, носки гнили, а ступни делались белыми и размякали так, что кожу с них можно было соскоблить ногтем. Как-то среди ночи с криком вскочил Гнида Харрис — ему в язык впилась пиявка.

Когда не лил дождь, над рисовыми полями низко и сонно стлался туман, и все вокруг сливалось в сплошную серую стену, и сама война была какой-то промозглой, гнилой и вязкой. Сменивший лейтенанта Мартина лейтенант Корсон подцепил дизентерию. Сигнальные ракеты не загорались. Снаряжение ржавело, окопы за ночь заливало водой вперемешку с грязью. А утром — новая деревушка, и война шла своим чередом. В начале сентября какую-то заразу подхватил Воут. Хвастал перед Оскаром Джонсоном остро заточенным лезвием своего штыка, да и провел им по руке, срезал кусочек размякшей кожи. «Не хуже „жиллета“», — довольно ухмыльнулся он. И крови-то никакой не было, а через несколько дней инфекция проникла вглубь, рука вздулась и пожелтела. За Воутом прислали «хьюи». Вертолет отвесно пошел на посадку, цепляясь лопастями за твердый, словно гранитный, воздух, и унес Воута, снова взмыв вверх в сыром вихре. Обратно на войну Воут уже не вернулся. От него потом пришло письмо про то, что в Японии очень загрязненный воздух и полно клопов. Однако на вложенной фотокарточке вид у Воута был вполне довольный: сидит себе с двумя смазливыми медсестричками, а между колен зажата бутылка с длинным горлышком. Как громом поразило всех известие, что ему оттяпали руку. Вскоре после этого Бен Найстром прострелил себе стопу, зато остался жив, писем от него не было. Обо всем этом и болтали постоянно. И еще про дождь. Оскар любил говорить, что эта погода напоминает ему Детройт в мае. «Не именно дождь, — добавлял он, — а мрак и темень. Самая погодка стянуть чего или бабе юбку задрать. Лично я грабил и насильничал почти исключительно в такую погоду». Тогда кто-нибудь бурчал: вот, мол, черномазый, а врет как по писаному.

Такая была шутка. Шутили не только над Оскаром. Много смеху было и из-за Билли Боя Уоткинса — как отдал он концы от страха прямо на поле брани. И из-за лейтенантовой дизентерии. И над багровыми чирьями Пола Берлина тоже потешались. Доставалось и Каччато, который, как говорил Гнида, был глуп, как пуля, или, по определению Гарольда Мэрфи, туп, как рыбье дерьмо.

Но в конце октября, в сезон дождей, Каччато исчез.

 — Удрал, — доложил Док Перет. — Смылся в неизвестном направлении.

Лейтенант словно бы и не слышал. Да и какой из него лейтенант — стар слишком. Прожилки на носу и на щеках у него полопались от пьянства. В свое время он был капитаном, даже майора ждал, но его погубили виски и четырнадцать тусклых лет между Кореей и Вьетнамом. И сейчас он был просто старый лейтенант, больной дизентерией. Он лежал в пагоде на спине, раздетый до зеленых трусов и носков.

 — Каччато. Сбежал, — повторил Док Перет. — Смылся. Убыл.

Лейтенант лежал без движения. Обеими руками он держался за живот, словно пытаясь загнать болезнь глубже.

 — Отправился в Париж, — сказал Док. — Так он сказал Полу Берлину, Пол Берлин — мне, а я вам докладываю. Ушел. Собрался и ушел.

 — Пари, — тихо произнес лейтенант на французский манер. — Значит, во Францию, в веселый Пари?

 — Да, сэр. Именно так. Так он Полу Берлину сказал, так и я вам докладываю. Вам бы укрыться, сэр.

Лейтенант вздохнул. Тяжело дыша, он сел, спустил ноги на пол и застыл над горелкой «Стерно». Он зажег ее, подержал у огня ладони и, нагнувшись, вдохнул жар пламени. Снаружи не переставал дождь.

 — Париж, — слабым голосом повторил он. — Значит, Каччато отправился в веселый Париж? Так, что ли?

 — Так он сказал, сэр. Я просто передаю, что он сказал Полу Берлину. Серьезно, вам бы укрыться.

 — Пол Берлин, это который?

 — Да вот он. Вот Пол Берлин.

Лейтенант поднял голову. Его ярко-голубые глаза казались чужими на бледном лице.

 — Ты Пол Берлин?

 — Так точно, сэр, — ответил Пол Берлин, изображая улыбку.

 — Черт, я думал, ты — Воут.

 — Воут — это который порезался, сэр.

 — А мне казалось, это ты порезался. Ну и как тебе все это нравится?

 — Нормально, сэр.

Лейтенант вздохнул и тоскливо покачал головой. Он поднял ботинок и стал сушить над огнем. Позади него в полутьме восседал, скрестив ноги, круглолицый Будда, благодушно улыбаясь с высоты. В пагоде было холодно. За месяц непрерывных дождей она насквозь отсырела, в ней стоял запах мокрого песчаника, глины и старых благовоний. Внутренность пагоды представляла собой небольшое квадратное помещение с низким потолком, как в доте. Здесь приходилось сильно наклонять голову или подгибать колени. Когда-то тут был, наверное, красивый храм, выложенный цветной плиткой и аккуратно выкрашенный, чистенький, у ног Будды в подсвечниках горели свечи. Теперь же это была грязная развалина. Окна заложены мешками с песком. У выщербленного ступенчатого возвышения, на котором помещался Будда, валялись черепки битой посуды. У самого Будды не хватало правой руки, а его жирный живот был изрешечен шрапнелью. Только улыбка оставалась прежней. Наклонив голову, он словно прислушивался к долгому лей-тенантову вздоху.

 — Значит, сбежал Каччато, так?

 — Вот именно, — ответил Док Перет. — Вы меня поняли.

Пол Берлин ухмыльнулся и кивнул.

 — В веселый город Париж, — произнес лейтенант. — Наш Каччато отправился в веселый город Париж, что во Франции. — Хмыкнув, он покачал головой. — Дождь не кончился?

 — Черта лысого он кончится, сэр.

 — Вы когда-нибудь видели такой дождь? Вообще в жизни?

 — Нет, сэр, — ответил Пол Берлин.

 — Ты вроде дружил с Каччато?

 — Нет, сэр. — Пол Берлин снова покачал головой. — Увязывался за мной иной раз.

 — А с кем он дружил?

 — С Воутом, сэр. С ним более или менее.

 — Что ж, — произнес лейтенант, сунув нос прямо в ботинок, от которого исходил запах пропотевшей кожи, — что ж, наверно, надо позвать сюда мистера Воута.

 — Воута нет, сэр. Это же тот, что порезался, — гангрена у него еще была, помните?

 — О матерь божия!

Док Перет набросил лейтенанту на плечи пончо. За окном лил дождь, без грома и молний, ровный, бесконечный дождь. Время уже подходило к полудню, но ощущение было такое, будто продолжаются бесконечные сумерки.

 — Париж, — пробормотал лейтенант, — Каччато отправился в веселый Париж. Смазливые девочки, голые задницы, и куда ни глянь — лягушатники. Французы. Он вообще как, нормальный?

 — Просто глуп, сэр. Как пробка.

 — Так прямо и пошагал? Сказал, что пешком пойдет в Париж?

 — Так он сказал, сэр. А вообще, кто его знает.

 — А ему известно, сколько дотуда?

 — Шесть тысяч восемьсот уставных миль. Он мне так и сказал — ровнехонько шесть тысяч восемьсот миль. И вообще, он здорово подготовился. И компас есть, и запас воды, и карты, и все прочее.

 — Карты, — буркнул лейтенант, — карты, старты, кварты. С картами он, конечно, все моря-океаны переплывет. Свернет себе из карт лодку — и никаких проблем.

 — Нет, — отозвался Пол Берлин. Он взглянул на Дока Перета, который пожал плечами в ответ. — Нет, сэр. Он показывал мне по картам. Говорил, что сначала пройдет Лаос, потом Таиланд, Бирму, потом Индию, потом еще какую-то страну, забыл какую, потом Иран, Ирак, потом Турцию, Грецию, а там уж рукой подать. Рукой подать — так и сказал. Он все продумал.

 — Другими словами, — сказал лейтенант и снова лег, — другими словами, самоволка — чтоб ему…

 — Выходит, так, — подтвердил Док Перет. — Выходит, так.

Лейтенант потер глаза. Он был болезненно-бледен и небрит. Некоторое время он лежал тихо, держа руки на животе, и слушал звуки дождя. Затем усмехнулся, покачал головой и расхохотался.

 — Ну зачем? Нет, вы мне объясните, за каким чертом?

 — Вы только не волнуйтесь, вам нельзя раскрываться. Я же просил, — сказал доктор Перет.

 — Нет, все-таки зачем?

 — Только тише, пожалуйста. Я же сказал, он глуп как пробка.

Лицо у лейтенанта стало совсем желтым. Он отбросил ботинок, повернулся на бок и захохотал.

 — Серьезно, ну за каким?.. Что за бред — пешком переться в Париж? Что это за идиотская война такая, объясните мне на милость. Что с вами со всеми творится? Нет, вы уж скажите, что же тут происходит?

 — Только не нервничайте, я вас прошу. — Док Перет укрыл лейтенанта и положил ладонь ему на лоб.

 — Ангел милосердный, матерь божия. Да вы что? Пешком в Париж — что же это такое на самом деле?

 — Ничего, сэр. Это же Каччато. Если ему что в голову взбредет, он на все способен. Успокойтесь, все будет хорошо. Это же только кретин Каччато.

Лейтенант усмехнулся. Не вставая, он натянул брюки, ботинки, рубашку и принялся тоскливо раскачиваться перед голубым огнем. В пагоде пахло сырой землей, дождь не утихал.

 — С ума сойти, — вздохнул лейтенант. Он ухмыльнулся, качая головой, и посмотрел на Пола Берлина. — В каком отделении?

 — В третьем, сэр.

 — Каччато тоже?

 — Так точно, сэр.

 — А еще кто?

 — Я, Док, Эдди Лазутти, Гнида, Оскар Джонсон, Гарольд Мэрфи. Вот и все, не считая Каччато.

 — А Педерсон и Бафф?

 — Так они ж убиты.

 — С ума сойти. — Лейтенант все раскачивался перед пламенем. Выглядел он совсем больным. — Ну что ж, — вздохнул он, вставая. — Третье отделение идет догонять Каччато.

До гор было четыре километра ходу ровным рисовым полем. Горы вырастали прямо из риса, а за ними и еще за многими горами лежал Париж.

Вершины гор были скрыты туманом и облаками. Дождь, казалось, склеил небо и землю.

Ночь отделение провело на привале у подножия первой гряды, а утром начали восхождение. Около полудня Пол Берлин увидел Каччато. Пригнувшись, тот размеренно и упрямо брел вверх в полумиле от них. Он шел без каски, и это было странно, так как обычно он тщательно прикрывал розовую лысину на макушке. Пол Берлин первым заметил Каччато, но молчал, а лейтенанту об этом доложил Гнида Харрис.

Лейтенант Корсон вытащил бинокль.

 — Он, сэр?

Лейтенант не отрывался от бинокля, а Каччато все карабкался навстречу тучам.

 — Это он?

 — Он. Лысый, как орлиная задница.

Гнида фыркнул.

 — Лысый, как монах. Точно — Каччато. Вот дубина.

Они наблюдали за Каччато, пока он окончательно не растворился в пелене облаков и дождя.

 — Форменный идиот, — не унимался Гнида.

Они двигались в быстром темпе, растянувшись цепочкой.

Впереди лейтенант, за ним Оскар Джонсон, потом Гнида, Эдди Лазутти, Гарольд Мэрфи, Док, и замыкал цепочку Пол Берлин. Он смотрел себе под ноги и особенно не торопился. Он ничего не имел против Каччато. Глупая, конечно, затея, дурацкое мальчишество, очень похожее на Каччато, но все равно лично он ничего против этого дурня не имел. Обидно, и все. Пустая потеря времени среди всеобщих, несоизмеримых потерь.

Карабкаясь вверх, он попытался представить себе Каччатову физиономию. Она выходила расплывчатой, бесформенной и придурковатой; такой он и есть. Большой знаток в таких делах, Док Перет говорил, что, по его мнению, до синдрома Дауна Каччато не хватало одного-единственного тонкого генетического волоска. «Мог выйти и совсем идиот, — делился он с Полом Берлином своими соображениями. — Ты посмотри, какие у него глаза раскосые. И какой он дряблый весь, будто из желе. А форма головы! Нет, что ни говори, а все-таки он урод, каких мало. Я, конечно, не могу утверждать, но готов крупно поставить, что старина Каччато малость олигофрен».

Не исключено, что в этом содержалась доля истины. Каччато был весь какой-то причудливо недоделанный, словно природа долго и терпеливо билась над ним, но в конце концов махнула рукой как на безнадежное предприятие, не стоящее таких усилий. Простодушный, круглолицый, какой-то пухлый, с нежной, болезненной, как у мальчика, кожей. Он казался незавершенным, не зрелым даже той обыкновенной зрелостью, какая помечает любого парня, достигшего семнадцати лет. По общему мнению, в результате получался дурак дураком. Не то чтобы Каччато особенно не любили — разве что Гнида Харрис его действительно не жаловал, так как с неизменной неприязнью относился ко всем, кого хоть в чем-то превосходил, — но и приятелей у Каччато не было. Только, может, Воут. А Воут и сам умом не блистал, да и не было его больше на войне. Одним словом, Каччато терпели, как терпят порой докучливого пса — куда его денешь.

И вот, надо же. Пешком в Париж. Как раз в его духе. Как он, например, получил «Бронзовую звезду» за то, что выстрелил в упор прямо в лицо одному косоглазому. Дурак и есть, чего с него взять. Или вечно посвистывал зачем-то. У него не хватало ума даже на то, чтобы соблюдать осторожность и по возможности избегать опасностей, которые подстерегают тело и душу на войне. В каком-то смысле это делало из него хорошего солдата. Он шел в головной дозор, как идет мальчишка на первую в своей жизни окружную ярмарку. Работы на минных полях тоже не особенно избегал. А улыбка — больше украшение, нежели выражение каких-то чувств, — не сходила у него с лица даже в самые странные минуты: и когда отдал концы Билли Бой, и когда труп Педерсона среди бела дня поплыл лицом вверх по затопленному рисовому полю, и когда из-под каски Баффа потекла вдруг, мешаясь, красная и серая жидкость.

Однако и жалко дурня.

Карабкаясь в гору, Пол Берлин ощущал какое-то странное теплое чувство к этому парню. Не то чтобы расположение, а, пожалуй, сочувствие.

Не дружбу, нет. Жалость. Жалость и еще интерес. Дурь, конечно, вдруг собраться и уйти в дождь, но все-таки что-то в этом было.

До вершины горы они добрались только после полудня. Идти было тяжело: сверху низвергались потоки воды, земля выскальзывала, вытекала из-под ног. Внизу, насколько хватал глаз, простирались облака, они закрывали рисовые поля и войну. А наверху другие облака закрывали другие горы.

Оскар Джонсон вышел на то место, где Каччато останавливался в первую ночь, — каменная площадка, над которой козырьком нависал выступ скалы, выгоревшая банка «Стерно», обертка от шоколада и полусгоревшая карта. На карте была нанесена красная пунктирная линия, пересекающая рисовые поля и поднимающаяся на первую невысокую гряду Аннамских гор. Там линия обрывалась, продолжаясь, очевидно, уже на другом листе карты.

 — А ведь он серьезно, — негромко сказал лейтенант. — Этот идиот не шутит.

Карту лейтенант держал так, словно от нее воняло.

И Гнида, и Оскар, и Эдди Лазутти — все кивнули.

На отдых расположились прямо в этом же уютном каменном гнездышке. Забились под скалу и молча сидели, поглядывая сквозь косые струи дождя на склоны следующей горы. Пол Берлин раскладывал пасьянс. Гарольд Мэрфи сделал сигарету с марихуаной, затянулся и передал по кругу. Они курили и смотрели на дождь, на тучи, на бесконечные горы. Было покойно и уютно. Шел славный проливной дождь.

Ритуал завершился в полном молчании. А потом лейтенант мог лишь вымолвить:

 — Прости, господи.

Гнида Харрис выругался.

Дождь все лил.

 — А может, назад двинем, — наконец сказал Док Перет. — Ей-богу, сэр, а? Развернемся — и обратно. Черт с ним.

Гнида Харрис фыркнул.

 — Нет, серьезно, — продолжал Док, — может, пусть себе идет подобру-поздорову, бедолага? Записать его пропавшим без вести, сгинул в бою, заблудшая овечка. Сам очухается рано или поздно, сообразит, какую дичь затеял, глядишь, еще и вернется.

Лейтенант неотрывно смотрел на дождь. Сеточка багровых прожилок выделялась на его желтом лице.

 — Как вы думаете, сэр? Пусть идет, а?

 — Туп, как бревно, — хихикнул Харрис.

 — Только поумнее тебя, Гнида.

 — Ну знаешь, Док!

 — Захлопнись!

 — С какой это стати?

 — Я же сказал, захлопнись, — сказал Док Перет. — Прикуси язык.

Гнида хмыкнул, но замолчал.

 — Ну, так как все-таки, сэр? Поворачиваем?

Лейтенант молчал. Потом он зябко передернул плечами и вышел под дождь с комком туалетной бумаги. Пол Берлин все раскладывал пасьянс. Представлял себе, будто сорвал банк в тридцать тысяч и будто теперь ему надо придумать, на что бы пустить выигрыш, как в Лас-Вегасе.

Лейтенант вернулся и приказал собираться.

 — Поворачиваем, назад? — спросил Док.

Лейтенант покачал головой. Выглядел он совсем больным.

 — Я так и знал, — обрадовался Г нида. — Ей-богу, так и знал! Нельзя с войны просто взять и уйти. Пусть знает, тупая башка, что с войны не уходят. Верно, сэр? — Гнида ухмыльнулся и победно подмигнул Доку Перету. — Ей-богу, я так и знал.

Каччато уже добрался до вершины следующей горы. Он стоял опустив руки, с непокрытой головой и сквозь пелену дождя смотрел вниз. Лейтенант Корсон навел на него бинокль.

 — Он, может, нас и не видит, — сказал Оскар. — Может, он не знает, куда дальше идти.

 — Видит. Видит он нас. Отлично видит. И куда идти, знает. Очень даже хорошо знает.

 — Может, сэр, дымку подпустить?

 — А что, вполне. Действительно, отчего не поддать немного дымку?

Пока Оскар запускал дымовую шашку, лейтенант не сводил бинокля с Каччато. Недолго пошипев, шашка изрыгнула густое бледно-лиловое облако.

 — Видит, — шептал лейтенант, — еще как видит.

 — Да он нам машет, поганец!

 — Не слепой, спасибо за информацию. Пресвятая дева!

Словно сраженный пулей, лейтенант вдруг осел прямо в лужу, обхватил голову руками и принялся раскачиваться взад-вперед. Клубы лилового дыма ползли вверх по склону горы. Каччато руками бил себя по бокам, словно большая птица крыльями. Пол Берлин взял бинокль. Большая Каччатова голова плыла, будто воздушный шар в облаках дыма. По виду не скажешь, чтобы он был испуган. Просто дурак, мальчишка. Веселится, улыбка во весь рот.

 — Мне плохо, — проговорил лейтенант. — Мне плохо. — Он продолжал раскачиваться.

 — Может, крикнуть ему?

 — Плохо, — стонал лейтенант, — чертовски плохо. В Корее совсем не так было, можете мне поверить. Да, конечно, крикни ему. Как же мне плохо!

Оскар Джонсон приложил ладони ко рту и громко закричал. Пол Берлин смотрел в бинокль. На мгновение Каччато перестал махать руками. Он медленно развел руки ладонями вверх, словно хотел показать, что в них ничего нет. Затем он раскрыл рот, и в этот момент по горам прокатился гром.

 — Что он сказал? — Лейтенант по-прежнему сидел на корточках, обхватив себя руками, и раскачивался. Он никак не мог унять дрожь. — Что он такое сказал?

 — Не разберешь, сэр. А ты, Оскар?

Снова загрохотало. Протяжный гром волнами шел из самой глубины гор и скатывался вниз, колебля листья и траву.

 — А ну тихо, к чертовой матери! — раскачиваясь, орал лейтенант дождю, ветру и грому. — Что сказал этот ублюдок?

В бинокль Пол Берлин видел, что Каччато открывает и закрывает рот, но слышен был один только гром. Потом Каччато снова замахал руками.

«Он же показывает, что улетает, — вдруг понял Пол Берлин. — Забрался, бедолага, на верхотуру, машет руками и хочет улететь».

Как ни странно, движения рук Каччато были плавными, четкими, даже грациозными.

 — Курица, — заржал Гнида Харрис. — Глядите-ка! Чисто курица, только что не кудахчет!

 — Матерь человеческая!

 — Глядите!

 — Курица мокрая, ну точно!

По горам, словно топот стада слонов, снова раскатился гром. Лейтенант все раскачивался, обхватив себя руками.

 — О черт! — стонал он. — Что же он говорит?

Но Пол Берлин не слышал. Он только видел, как у Каччато шевелятся и растягиваются в счастливой улыбке губы.

 — Что он говорит?

И Пол Берлин, наблюдая за полетом Каччато, ответил:

 — Он говорит: «Пока!»

Ночью дождь сменился густым холодным туманом. В тумане они разбили лагерь у вершины горы. Гром гремел всю ночь. Лейтенанта стошнило. Потом он сообщил по рации, что преследует противника.

 — Может быть, вертолетов прислать, папаша двадцать девятый, — запросили издалека.

 — Не надо, — отвечал старый лейтенант.

 — Тогда, может, артиллерии? Слушай, что я тебе скажу, папаша двадцать девятый. У тебя такой симпатичный, располагающий голос. Нет, кроме шуток. — Радио-голос на минуту замолчал. — Предлагаю выгодное дельце. Так и быть, дам вам две пушки по полцены, да с гарантией. Делай что хочешь. Ну как, берешь? Мы только что получили партию новых потрясающих стопятидесятипяти-миллиметровок, пальчики оближешь, можешь мне поверить. Мы вот как сделаем. Будешь брать оптом, дешевле обойдется. Идет?

 — Нет, — радировал лейтенант.

 — Каков! Тебе не угодишь. Тогда, может, ракетами посветить? Есть отличные хлопушки, и огонек настоящий подмешан. Дешевая распродажа, только один день.

 — Нет, нет, нет.

 — Зря, такой товарец в руки плыл.

 — Нет, выродок ты этакий.

 — Ладно, дело хозяйское, — разочарованно сказал радиоголос. — Пожалеешь еще… Ладно, папаша двадцать девятый, не дуйся. Счастливо поохотиться.

 — Благодарствую, — проговорил лейтенант в сплошной треск помех.

Ночной туман оказался похуже дождя. Холоднее, да и тоску наводил смертную. Они лежали под провисшим тентом, который, словно невод рыбу, собирал туман. Но Оскар, Гарольд Мэрфи, Гнида и Лазутти все равно спали, прижавшись друг к другу, как любовники. Они могли спать без конца.

 — Только бы он не останавливался на ночь, — прошептал Пол Берлин на ухо Доку Перету. — Только бы у него хватило ума идти без остановки. Если он будет все время идти, нам его в жизни не нагнать.

 — Все равно с вертолетами догонят, или с самолетами, или еще как-нибудь.

 — Если оторвется от нас, то нет. Ему надо двигаться незаметно.

 — Сколько там времени?

 — Не знаю.

 — Который час, сэр?

 — Чертовски поздно, — отозвался из кустов лейтенант.

 — А сколько?

 — Четыре часа. Четыре ноль-ноль после полуночи. То есть утро.

 — Спасибо.

 — Рад услужить. — Его голый зад белел в темноте за кустами.

 — Как вы, сэр?

 — Чудесно! Неужели не видно, как мне здорово?

 — Главное для него — не останавливаться, — снова зашептал Пол Берлин. — Вся надежда, что у него хватит ума идти не останавливаясь.

 — Да-а. А что толку?

 — Может, и доберется до Парижа.

 — Допустим, — вздохнул Док Перет и повернулся на бок. — А дальше что?

 — Ничего. Париж.

 — Не доберется. Я сам любитель приключений, но отсюда пешком до Парижа не дойдешь. Физически невозможно.

 — Он не такой дурак, как кажется, — заметил Пол Берлин, сам не очень-то в это веря. — Он не такой уж тупица.

 — Я знаю, — сказал лейтенант. Он вышел из кустов. — Что я, не знаю, что ли?

 — Невозможно. Отсюда ни одна дорога не ведет в Париж.

 — Можно зажечь горелку, сэр?

 — Нет, — ответил лейтенант, заползая под навес и ложась на спину. Он тяжело дышал. — Нельзя зажигать этот дерьмовый примус, нельзя ходить гулять без галош и шарфов, и нет, детки и храбрые мои солдаты, не будет вам сегодня к капусте шоколадной подливки. Нет.

 — Ладно.

 — Нет!

 — Что еще — нет, сэр?

 — Нет, — обреченно вздохнул лейтенант. — Мы ведь на войне, так?

 — Вроде так.

 — Вот то-то же. Война все-таки.

Снова хлынул дождь. Он начался громом, потом засверкали молнии, заливая лежащую далеко внизу долину зеленовато-призрачным светом. Потом снова загрохотало, потом гроза прошла и остался один только дождь. Они лежали молча и прислушивались. Вдруг ни с того ни с сего в голове у Пола Берлина, который считал себя человеком с патологически здоровой психикой, не обремененным высокими материями, амбициями и философией, возникла картина убийства. Бойни. Он увидел, как у Каччато проламывается правый висок, как потом наружу вылезают мозги. Не образ, не символ — Пол Берлин не из тех, кто мыслит образами, — а просто жуткое видение. Он попытался вспомнить ход своих мыслей, приведших к этому, но ни о чем таком он не думал, только о дожде, о своих преющих, немеющих конечностях. Не с чем связать, нечем объяснить эту кровавую картину. Просто увидел, как круглая башка Каччато вдруг взорвалась, будто пропоротый шар со сжатым гелием — тррах!

«Куда его черт несет, — размышлял Пол Берлин, — и чем это все кончится? Конечно, убийство было логическим выходом из порочного круга; Каччато его заслужил и едва ли избежит. За глупость рано или поздно приходится платить, а на войне расплачиваются живой валютой — оторванными пальцами, размозженной костью бедра, разлетевшимися брызгами мозга. Война все-таки!»

Пол Берлин с какой-то предрассветной чувствительностью жалел Каччато, жалел себя за перенесенные страдания, от которых мерещится такое, и уповал на чудо. Он устал от убийств. Он испытывал не страх — во всяком случае сейчас, — не потрясение, а просто глубокую всеохватывающую усталость.

 — А ведь он храбрый парень, — прошептал он. Потом заметил, что Док его слушает. — Серьезно, помнишь, как он выволок тогда вьета из бункера?

 — Да.

 — И выстрелил ему прямо в морду.

 — Помню.

 — Во всяком случае, трусом его не назовешь. Он сбежал не со страху. Этого о нем не скажешь.

 — Зато другого много чего можно сказать.

 — Верно. Но в смелости ему не откажешь. Это ты должен признать.

 — В общем-то, конечно. — Голос у Дока был совсем сонным.

 — Интересно, он по-французски умеет?

 — Ты что, шутишь, что ли?

 — Просто интересно. Как по-твоему, трудно выучить французский, Док?

 — Кому? Каччато?

 — Все равно не так уж сложно. А все-таки, что ни говори, приятно думать, как там Каччато топает в Париж.

 — Спал бы ты лучше, — посоветовал Док Перет. — О собственном здоровье подумать тоже не вредно.

Они шли высоко в горах.

Война осталась далеко от этих благодатных горных мест, где росли деревья и густая трава, где не было ни людей, ни собак, ни нудных долинных будней. Настоящая девственная природа, и лишь одна размытая узкая тропа вела вверх.

Они шли с опущенными головами. Впереди Гнида, затем Эдди Лазутти, Оскар, следом Гарольд Мэрфи с пулеметом, потом Док, лейтенант, и замыкающим — Пол Берлин.

Они уже выбились из сил и молчали. Мысли сосредоточились на ногах, а ноги отяжелели от прилившей крови, потому что шли они уже долго и день был насквозь сырой от бесконечного дождя. Не какого-нибудь тоскливого или вещего дождя, а просто дождя, от которого некуда деться.

Ночь они провели возле тропы, а утром снова двинулись вверх. И хотя никаких следов Каччато здесь не было, другой тропы на этой горе тоже не было, и они шли по ней — единственному пути на запад.

Пол Берлин двигался почти автоматически. По бокам у него, не давая ни сгорбиться, ни скособочиться, покачивались в такт с бедрами две фляги с шипучкой. Градом лил пот. Сильное сердце, крепкая спина и с каждым шагом все ближе вершина, мысленно подбадривал он себя.

Каччато они теперь не видели, и Полу Берлину уже думалось, что, может быть, они окончательно потеряли его. От этой мысли на душе у него полегчало, и он, карабкаясь по тропе, начал было наслаждаться красотой окружающего мира, чувством высоты и приятным сознанием того, что настоящая война осталась далеко внизу. Но тут Оскар нашел вторую карту.

Красная пунктирная линия пересекала границу с Лаосом. Немного дальше они увидели каску Каччато и бронежилет, затем его личный жетон и саперную лопатку.

 — Этот болван так все и идет по тропе, — простонал лейтенант. — Ну почему он не свернет, скажите на милость?

 — Потому что отсюда нет другой дороги на Париж, — ответил Пол Берлин.

 — Кретин потому что, — вставил Гнида Харрис.

Размытая и блестящая тропа, смесь дождя и красной глины, вела их все выше.

Каччато не показывался, но по пути оставлял следы: пустые консервные банки, корки хлеба, ленты с золотистыми патронами на карликовой сосне, прохудившуюся флягу, шоколадные обертки, обрывок истертой веревки. И по этим следам они продолжали идти за ним. Следы дразнили и манили, шаг, еще шаг — то вдруг мелькнет вдали Каччатова лысина, то попадется не остывшее еще кострище, то нарочно брошенный у тропы носовой платок.

Так они и брели за ним по тропам, уходящим все дальше и дальше на запад, все в одном и том же направлении, открыто, безо всяких уловок. Места кругом были глухие, скалистые и неприступные, покрытые мраком осенней непогоды. Впереди лежала граница.

 — Дойдет вон до тех гор, — сказал Док Перет, вытянув руку, — и нам его уже не достать.

 — Это почему же?

 — Граница, — пояснил Док Перет. Подъем почти прекратился, идти стало легче. — Дойдет до границы — и привет, Каччато.

 — А далеко дотуда?

 — Да нет. Пара километров, наверно.

 — Тогда, считай, он ушел, — прошептал Пол Берлин.

 — Не исключено.

 — Бог ты мой!

 — Не исключено, — повторил Док.

 — Обед в «Тур д’Аржан», вечером — в оперу!

 — Не исключено.

Тропинка сузилась и круто взяла вверх, и через полчаса они его увидели.

Каччато стоял на вершине невысокого травянистого холма в двухстах метрах впереди. Стоял и улыбался мирно и спокойно, уже совсем непохожий на солдата. Стоял руки в карманах и не думая прятаться. Будто терпеливо ждет автобуса на остановке и ему совершенно нечего бояться.

 — Попался! — заорал Гнида. — Я так и знал! Ну, теперь попался.

Лейтенант с биноклем вышел вперед.

 — Так я и знал. — Гнида весь злорадно подался вперед. — Доперло до него, до кретина, и он лапки кверху. Конец ему пришел. Так я и знал! Что будем делать, сэр?

Не отрываясь от окуляров бинокля, лейтенант пожал плечами.

 — Пальнуть разок? — Гнида поднял винтовку и, прежде чем лейтенант успел что-либо сказать, дважды нажал на курок. Одна из пуль была трассирующей — как штопор ввинтилась она в туман. Каччато улыбнулся и помахал рукой.

 — Во дает, — изумился Оскар Джонсон. — И что делать-то теперь?

 — Да уж, — отозвался Эдди, и оба рассмеялись.

Каччато все улыбался и махал им.

 — Да, что тут будешь делать?

Гнида вышел вперед и двинулся вверх по тропе. Он шагал быстро и все время возбужденно болтал. Каччато перестал махать, а стоял и смотрел на Гниду Харриса, сложив руки на груди и наклонив большую голову, словно прислушиваясь. Что-то его веселило.

Ничего уже нельзя было сделать.

Гнида увидел проволоку, только когда споткнулся об нее, и ничего сделать уже было невозможно.

Сначала раздался негромкий треск, затем щелчок предохранителя, потом стук упавшей гранаты и шипение. Один звук за другим без промедления.

Гнида все понял. Сделав с разгону еще один шаг, он повалился на бок и покатился, обхватив руками голову и жалко, беспомощно скуля.

Все поняли, что случилось.

Эдди, и Оскар, и Док Перет плюхнулись ничком, кто где был, Гарольд Мэрфи с неожиданной для человека его комплекции ловкостью согнулся пополам и упал, лейтенант зашелся в кашле и осел. У Пола Берлина в глазах побагровело, он зажмурился, сжал кулаки, челюсти и повалился, подобрав ноги к животу и свернувшись клубком.

Надо считать, пронеслась у него мысль, но цифры сбились в кучу и беспорядочно вертелись в мозгу.

Заныло в животе. Началось там. Сначала под ложечкой, потом закрутило в кишках, внизу живота — вот и конец всему, мечтам, дурацким надеждам. Круг замкнулся. Рядом с ним был лейтенант. Воздух замер, застыл моросящий дождь. У Пола заныли зубы. Надо считать — но зубы ныли, и цифры не шли. Я не хочу умирать, возникла среди зубной боли четкая мысль.

А взрыва все не было. Ныли зубы, и крутило в животе. Он оцепенело ждал. Теперь сдавило легкие. Он ждал, а взрыва все не было. Но вот раздался слабый хлопок. Дым, механически отметил он, дым.

 — Дым, — простонал лейтенант. — Дым, сволочь!

Пол Берлин ощутил запах дыма. Он представлял себе его бархатисто-лиловый цвет, но не мог ни открыть глаза, ни разжать кулаки, ни распрямить ноги. Что-то крутило в животе, прижимало к земле, он не мог ни отползти, ни отбежать. Взрыва все не было.

 — Дым, — тихо произнес Док, — один только дым.

Дым был красным, и все наконец стало понятно. Дым накрыл их всех — ярко-красный, густой, кислый. Он, как краска, растекался по земле, затем красной спиралью стал, лениво подниматься вверх по склону.

 — Дым, — твердил Док, — дым.

Гнида Харрис плакал. Он стоял на четвереньках опустив голову и рыдал в голос. Оскар и Эдди не шевелились.

 — Подловил нас, — бормотал лейтенант. Голос у него стал тонким, старческим, словно бы доносился из прошлого. — Мог ведь всех прикончить.

 — Один только дым, — повторял Док Перет, — просто вшивая дымовуха.

 — Этот ублюдок, захотел бы, всех нас тут к чертовой матери порешил бы.

Пол не мог пошевелиться. Он все ясно сознавал, испытывал некоторое смущение, хотя еще не стыд, слышал их голоса, слышал рыдания Гниды, видел, как тот стоит на четвереньках подле тропы, видел и красный дым кругом.

Но пошевелиться не мог.

 — Нет, не хочет, — сказал Оскар Джонсон, вернувшись с белым флагом в руках. — Я честно старался, но болван даже разговаривать не хочет серьезно.

В сгустившихся сумерках семеро солдат решали, что делать дальше.

 — Я ему все, что надо, сказал, но он ни в какую. Сказал, что он просто спятил, что его ждет смерть, а в лучшем случае — трибунал, и что с его отцом будет, когда узнает. Сказал, что, может, еще и обойдется, если он сейчас же бросит это дело и пойдет обратно. Всю песенку ему прокрутил, с начала и до конца. Не слушает.

Лейтенант лежал на спине с градусником во рту. Вид у него был хуже некуда. Эта война не по нему. Дряблая кожа висела на ослабших мышцах рук и шеи.

 — Сказал ему все, как уговорились. Что это смех один, да и только, что все равно не выйдет у него ничего. И что нам уже надоело все это до чертиков.

 — Ты сказал ему, что нам жрать нечего?

 — А то. Ясное дело. Сказал еще, что он сам с голоду подохнет, что мы вертолеты вызовем, если на то пошло.

 — А сказал, что пешком нельзя дойти до Франции?

Оскар ухмыльнулся. Его черное лицо было почти неразличимым в сумерках.

 — Вот это я, пожалуй, и забыл.

 — Надо было сказать.

Лейтенант положил под шею руку, чтобы дать отдых позвоночнику.

 — Еще что? — спросил он. — Что еще он сказал?

 — Все, сэр. Сказал, что у него все о’кей. Извинялся, что напугал нас дымом.

 — Ублюдок. — Гнида все тер ладонями черный приклад винтовки.

 — Еще что?

 — Все. Он ведь такой. Все улыбочки, и несет всякую ересь. Справился, как мы себя чувствуем. Ну, я ответил, все в норме, только дымовухи перепугались, он стал извиняться, а я сказал, что, мол, ладно, ничего страшного. Что еще такому кретину скажешь?

Лейтенант кивнул, по-прежнему подпирая шею рукой. Некоторое время он молчал, принимая решение.

 — Ну хорошо, — наконец вздохнул он. — Что у него есть?

 — В каком смысле, сэр?

 — Какое стрелковое оружие, — уточнил лейтенант.

 — Винтовка его. Винтовка, немного патронов, и все. Я особенно не разглядывал.

 — Штык или нож есть?

Оскар покачал головой.

 — Я не видел. Может, и есть.

 — Гранаты?

 — Не знаю. Может быть, парочка есть.

 — Прекрасно провел разведку, Оскар. Ничего не скажешь.

 — Виноват, сэр. Только у него все хозяйство упаковано.

 — Как же мне плохо.

 — Да, сэр.

 — Дизентерия льется из меня, как кофе. Что ты мне пропишешь, Док?

Док Перет покачал головой:

 — Ничего, сэр. Только покой.

 — Вот именно, — сказал лейтенант, — мне нужен покой. Отдых.

 — Может, пусть себе идет, а, сэр?

 — Отдых, — повторил лейтенант, — мне необходим покой.

Пол Берлин не спал. Он разглядывал травянистый холм, на котором находился Каччато, и старался представить себе подходящий финал.

Вариантов оставалось не так уж много, а после всего, что произошло, хороший конец примыслить было трудно. Не то чтобы невозможно, нет. Возможности еще все-таки были. Проявив храбрость и смекалку, Каччато еще может тихонько улизнуть, перебраться через пограничные горы — и тогда только его и видели. Пол Берлин попробовал представить себе, как это будет. Новые места. Ночные деревни, лай собак, у людей по мере того, как Каччато уходит все дальше на запад, постепенно меняется разрез глаз и цвет кожи, впереди — целые континенты, а война остается все дальше и дальше позади, и все дороги сходятся и ведут в Париж. А что, могло бы и получиться. Он представил себе множество опасностей, поджидающих Каччато, предательство и обман на каждом повороте; но представлялись ему и удачи, и жгучее ощущение одиночества, и новообретенная упругость тела, и знакомство с новыми странами. Кончатся дожди, высохнут и станут пыльными дороги, листва на деревьях будет меняться, будут на пути безмолвные дали, и песенные просторы, и красивые девушки в соломенных хижинах, и, наконец, венцом всему — Париж.

Может получиться. Шансов, конечно, совсем мало, но все-таки может получиться.

Потом дождь перестал и небо прояснилось — словно спала маска, и очнувшийся от дремоты Пол Берлин увидел звезды.

Они горели на своих обычных местах. И было не так уж холодно. Он лежал на спине, рассматривал звезды и вспоминал их названия, названия созвездий и лунных долин. Конечно, дело дрянь. Глупо, а все-таки жалко. Надо было идти не останавливаясь, сойти с тропы, переходить вброд через горные ручьи, чтобы смыть следы, зарывать отбросы, перебираться по деревьям с ветки на ветку, спать днем и идти ночью. Тогда бы еще можно было надеяться.

Ближе к рассвету он увидел костер — это Каччато готовил себе завтрак — и услышал легкие щелчки, словно сверчок застрекотал перед зарей — это Гнида щелкал предохранителем своей М-16.

Небо светлело кусками.

 — Начнем, — негромко приказал лейтенант.

Эдди Лазутти, Оскар и Гарольд Мэрфи пошли в обход с юга. Док с лейтенантом, выждав немного, стали заходить с запада, чтобы отрезать путь к отступлению. Гниде Харрису и Полу Берлину выпало идти прямо по тропе.

Пол Берлин старался вообразить справедливый, но все-таки благополучный конец. Он смутно представил себе, что совсем скоро война достигнет апогея, а дальше уже — сущие пустяки. И исчезнет страх. Вся мерзость, все мучительное и чудовищное уйдет в прошлое, а будущее впереди будет если и не светлое, то хотя бы сносное. Он представил, что уже переступил эту грань.

Когда немного рассвело, Док с лейтенантом запустили красную сигнальную ракету. Она высоко взвилась над зеленым холмом, на мгновение зависла и взорвалась, разбрасывая веер искр, словно праздничный фейерверк. День Каччато — а что, так и есть. Такое-то октября 1968 года, года Свиньи.

Из рощи на южном склоне холма вылетели еще три красные ракеты — это давали знак Оскар, Эдди и Гарольд Мэрфи.

Гнида залез в кусты и быстро вернулся, торопливо застегивая штаны. Он был весь охвачен радостным возбуждением. Ловким движением он с лязгом снял винтовку с предохранителя.

 — Давай ракету, и двинули, — сказал он.

Пол Берлин долго открывал сумку.

Он достал ракету, свинтил крышку, направил в капсюль ударник и резко вдвинул его.

Ракета рванулась вверх. Она пошла круто и быстро, поднимаясь все выше по плавной дуге прямо вдоль тропы, оставляя за собой грязный дымный след.

Зависнув на самом верху, ракета почти беззвучно взорвалась и рассыпалась над зеленым холмом снопом мелких ослепительных брызг красивого ярко-зеленого цвета.

 — Беги, — прошептал Пол Берлин. Но этого было мало. — Беги, — повторил он громче, потом закричал в голос: — Беги-и-и!

***

Перевод А.Злобина 

Социальные сети