История насилия

Автор: Андерсон Джон Ли Рубрики: Африка, Переводы Опубликовано: 16-10-2012


***


Год назад Судан распался на две страны. Остановит ли это затянувшуюся там гражданскую войну?

9 июля 2011 года, ровно в полночь, во вновь созданном государстве Южный Судан начались бурные торжества. В столице Джуба в небо взлетели фейерверки, зазвенели церковные колокола, машины, из которых вываливались люди, сигналили, проезжая по улицам. Люди пели, кричали и били в барабаны. В центре главного перекрестка с круговым движением на цифровом дисплее новой часовой башни замигали красные буквы: “НАКОНЕЦ-ТО СВОБОДА”.

Инаугурация первого Президента - Сальвы Киира - была назначена на следующий день. На вершине холма бульдозеры расчистили большой квадратный участок земли, чтобы разместить толпу народа. В результате натиска техники уцелело одно-единственное дерево. В свете прожекторов рабочие в безумной спешке монтировали трибуны, а у ближайшего флагштока два китайских инженера возились с пультом дистанционного управления, пытаясь настроить электронику таким образом, чтобы спустить суданский флаг одновременно с поднятием флага Южного Судана.

Перед началом церемонии десятки тысяч людей собрались на площади, сдерживаемые кордоном солдат перед трибунами для особо важных персон. Члены иностранных делегаций приехали на джипах, ранее закупленных в больших количествах и уже обсуждаемых в связи с коррупционными обвинениями. Когда лидеры государств проходили к своим местам, церемониймейстер объявлял их имена под приветственные крики толпы: Роберт Мугабе из Зимбабве; Гудлак Джонатан из Нигерии, а также Джейкоб Зума из Южной Африки, вместе с тремя десятками других африканских лидеров. На церемонию прибыл Генеральный секретарь ООН Бан Ки-мун, а также кронпринц Норвегии. Китай отправил своего министра жилищного хозяйства и развития. Соединенные Штаты прислали Колина Пауэлла, посла в ООН Сьюзен Райс и генерала Картера Хэма – главу командования Пентагона в Африке.

Церемония растянулась на семь часов. Флагшток сработал безукоризненно; инженеры хорошо справились со своей работой. Однако рабочие не успели установить навесы над трибунами – накрыта была только президентская секция, – и никому не пришло в голову раздавать воду. Люди стали никнуть под палящим экваториальным солнцем. Солдаты, стоящие в карауле, падали в обморок, и когда это происходило, к ним подбегали товарищи и уносили их на носилках прочь.

Эта церемония открыла новую страницу в истории Судана – катастрофически проблемного государства с момента обретения независимости от Великобритании в 1956 году. С той поры Судан стал самым крупным африканским государством и, вероятно, самым дисфункциональным: принудительный союз несогласующихся между собой частей. Тропический и зеленеющий юг был населен черными африканцами, по большей части анимистами и христианами; на преимущественно пустынном севере преобладали мусульмане смешанного арабо-африканского происхождения. Много веков эти две части находились по разные стороны рынка торговли рабами. Судан – с арабского "земля черных" – был выгодным источником невольников, до тех пор пока британцы не подавили торговлю; столица Хартум на севере была построена египетским сюзереном как станция перевалки рабов. Север и юг были дополнительно поделены на регионы, в соответствии с географическими условиями и населяющими их племенами, каждое из которых обладало своеобразными традициями и приверженностью своим лидерам. Устав от этих осложнений, британцы управляли двумя половинами страны по отдельности, иногда обещая югу некую долю автономии. Тем не менее, в момент своего ухода, они сбили все регионы в кучу, оставив хартумцев в качестве руководителей.

Новый режим жестоко дискриминировал юг – последовали годы гражданской войны. В 1989 году генерал Омар Хассан Ахмад аль-Башир захватил власть в результате военного переворота и взял войну под свой контроль. С тех пор, он проводил порочную по своей сути борьбу против основной южной группы повстанцев – Суданской народно-освободительной армии (СНОА). В конфликте погибло более двух миллионов человек – многие из них из-за голода, а еще больше людей было вынуждено мигрировать, что превратило южный Судан в зону бедствия, чему в немалой мере способствовали международные гуманитарные миссии.

Посредством тактического подавления и искусной игры, Баширу удалось удерживать власть намного дольше, чем любому из его предшественников. В свои шестьдесят восемь, это – пузатый мужчина с воинственным видом, бывший солдат, который служил десантником в составе египетской армии во время войны с Израилем 1973 года. Он – практикующий мусульманин с двумя женами, и его правительство связывают с братьями-мусульманами; в 1990-х он подтвердил свою приверженность исламу, позволив Осаме бин Ладену несколько лет жить в Судане. В 2003-2010 гг. его режим вел жестокую войну с повстанцами в Дарфуре – самой западной провинции Судана, а в 2009-м он заработал сомнительную славу, став первым в мире действующим главой государства, которому вынес обвинительное заключение Международный уголовный суд (МУС) в Гааге. Суд выдал ордер на его арест по обвинению в военных преступлениях и преступлениях против человечества и, вскоре после этого – в геноциде. В Дарфуре погибло предположительно триста тысяч суданцев. Они были либо убиты поддерживаемыми правительством силами народного ополчения "джанджавид", либо погибли от голода и болезней в результате причиненного им насилия.

Посол Башира в Лондоне Абдуллахи ал-Азрег – внушительная фигура в белом платье и белом тюрбане – саркастически рассмеялся, когда я упомянул эти цифры на недавней встрече. "Эти цифры специально раздуваются правозащитными группами, чтобы получить деньги от спонсоров, – сказал он. – В Дарфуре шла война! Мы этого не отрицаем. По нашим подсчетам, количество убитых с обеих сторон – военных и гражданских – меньше двадцати тысяч". Он добавил: "Мне становится грустно, когда я читаю то, что пишут о моей стране, и мне даже кажется, что за этим кроется какой-то заговор. Наше правительство преподносится как самое преступное в мире. Это довольно несправедливо".

Между тем, Башира, очевидно, не беспокоит его международная репутация. Он с удовольствием оскорбляет западных лидеров. Услышав о первом ордере на его арест, выданном МУС, он буквально сказал Гаагскому трибуналу "съесть его" – и до сих пор настаивает, что его статус изгоя лишь свидетельствует о вероломных попытках Запада повторно колонизировать Африку. Недавно, после того как Хиллари Клинтон предостерегла его от возобновления военных действий против юга, он высмеял американскую политику "кнута и пряника": "Нам не нужен их пряник, потому что он ядовитый и несъедобный, и нас не напугает их кнут". Суданской общественности он представляется африканским Уго Чавесом: лукавым популистом, который проводит для своих сторонников съезды, где поет и танцует. Его считают сказочно богатым и коррумпированным чиновником. В секретном донесении США 2009 г., обнародованном WikiLeaks, говорилось, что он, по разным сведениям, присвоил не менее девяти миллиардов долларов государственных средств.

В 2005-м Башир и лидеры СНОА объявили, что готовы положить конец долгой гражданской войне в Судане. Под эгидой ООН они подписали "всестороннее мировое соглашение", которое предусматривало прекращение огня, а затем – шестилетний "период замораживания конфликта". По окончании этой отсрочки, народ юга практически единогласно проголосовал за отделение. Новому государству отошло восемь миллионов граждан, оно было приблизительно размером с Техас – около четверти бывшей территории Судана. Ему также досталось около двух третей эксплуатируемых нефтяных месторождений Судана, производственной мощностью около трехсот пятидесяти тысяч баррелей в день. Нефть – это основной источник дохода для Южного Судана, также как и для северного, и было неясно, как будут поделены ресурсы.

Казалось, Башир с достоинством воспринял отделение юга. На церемонии объявления независимости Сальва Киир представил его самым помпезным титулом – Полевой маршал – и сказал, что два народа будут "мирными партнерами". Башир говорил о братстве и доброй воле, и попросил Президента Обаму снять санкции, которые были наложены на Судан в 1997-м. Толпа неистово аплодировала, что выглядело странно, учитывая, что от руки Армии пострадали миллионы людей.

Киир, деревенский парень в черной ковбойской шляпе, призывал к примирению, но, среди прочего, упомянул повстанческие группы, которые до сих пор подвергались гонениям на суданской стороне границы. "Я приветствую борцов за свободу из всего северного Судана, – сказал он, – которые по-прежнему стремятся к миру, справедливости и демократии. Народ и правительство республики Южный Судан солидарны с вами". Киир словно намекал на то, что мир может быть недолговечен, и в следующие недели Башир, в свою очередь, указал на то, что намерен действовать, как и прежде. По словам канадского антрополога Кэрол Бергер, которая проработала в Судане тридцать лет, "эти два народа будто застыли в смертельных объятиях друг друга. Они оформили развод, но вынуждены продолжать спать в одной постели".

Война с Хартумом превратила Южный Судан в отсталую разоренную пустошь. Через год после обретения независимости детская смертность в этой стране составляет более 10%, здесь также наблюдается самый высокий в мире показатель материнских смертей. Большинство граждан живут меньше чем на один доллар в день, и семеро из десяти – неграмотные. Во всей стране – всего лишь тридцать миль мощеных дорог. Южный Судан обладает огромными запасами минералов и большими сельскохозяйственными возможностями, но его потенциал существенно разрушен коррупцией. В мае Сальва Киир разослал нескольким десяткам действующих и бывших правительственных чиновников письма, в котором ссылался на расчеты, говорящие о незаконном присвоении четырех миллиардов государственных средств. “Мы боролись за свободу, справедливость и равенство, – писал он. – Однако, стоило нам прийти к власти, как мы забыли о том, за что боролись и стали обогащаться за счет нашего народа”. Если новое государство в чем-то и не испытывает нужды, так это в солдатах. В Джубе они повсюду, одетые в зеленую форму, красные береты и темные очки, нередко пьяные, и вооруженные Калашниковыми.

Десятилетиями их основным лидером – и основным соперником Башира – был Джон Гаранг, основатель Суданской народно-освободительной армии (СНОА) Гаранга – харизматический интеллектуал, который получил степень кандидата наук в сфере сельскохозяйственной экономики в Университете штата Айова и в 1983-м создал армию – и ее политическое крыло – Движение за освобождение суданского народа, – когда Хартум аннулировал сделку об автономии юга и ввел в суданское законодательство наказания в духе шариата. Гаранг построил СНОА по принципу других африканских квази-марксистских движений, и какое-то время получал помощь от поддерживаемых Советами режимов в Эфиопии и на Кубе; солдаты СНОА до сих пор обращаются друг к другу “товарищ”, хотя вряд ли кто-то из них претендует на какие-либо социалистические идеалы. После распада Советского Союза Гаранг обращался за помощью к Западу. К середине 90-х СНОА была признана консервативными американскими политиками и христианскими группами, которые относятся ко многим новообращенным христианам в Южном Судане – предполагаемым потомкам библейского “народа Куша” – с особым расположением.

Целью Гаранга было не отделение; он надеялся возглавить весь Судан, и поэтому, несмотря на то, что война велась почти исключительно на юге, формировал боевые группы на севере. Но мирный договор 2005-го разделил силы Гаранга надвое: СНОА-Юг взяла под контроль Южный Судан, а СНОА-Север ничего не оставалось, как вести сепаратные переговоры. Вскоре после этого, Гаранг погиб в вертолетной катастрофе, и мечта о едином Судане постепенно растаяла.

Сейчас конфликт между севером и югом сосредоточивается в приграничных провинциях, где затерялись северные солдаты Гаранга. Когда юг отделился, штаты Южный Кордофан и Голубой Нил – и их контингенты бойцов СНОА – остались в пределах Судана. Предполагалось, что в обоих штатах пройдут законодательные сборы, с целью заново обсудить баланс сил с Хартумом. Но Башир позаботился о том, чтобы сборы не состоялись, и вместо этого настоял на разоружении повстанческих солдат. Он спонсировал полевых командиров вдоль новой границы с Южным Суданом, чтобы они подняли ополченцев против юга, а в речах клялся “отрубить руки” своим врагам. В Дарфуре Башир продемонстрировал, как искусно умеет использовать “представительские” силы для подавления зарождающихся мятежей, успешно контролируя обширную страну и оставляя своенравные территории в состоянии перманентного кризиса.

Со стратегической точки зрения, действия Башира имели смысл; он хотел быть уверенным в том, что его силы контролируют границу. На практике, они помогли вдохновить новое национальное сопротивление его режиму. В мае 2011-го ветеран СНОА по имени Абдельазиз аль-Хилу баллотировался в губернаторы удаленного приграничного штата Южный Кордофан, который был эпицентром кровавых столкновений в предыдущих эпизодах гражданской войны. В результате спорных выборов, Хилу – бывший заместитель губернатора – проиграл с разницей в несколько тысяч голосов кандидату Башира Ахмеду Харуну, который был объявлен в розыск Международным уголовным судом по обвинению в военных преступлениях. Когда повстанцы в регионе отказались разоружиться, суданская полиция и исламистские военизированные волонтеры Сил народной обороны Башира быстро вступили в города Южного Кордофана. Используя регистрационные листы избирателей, они отловили и казнили десятки сторонников Хилу.

Хилу едва успел скрыться – он и тысячи его сторонников бежали в дикую местность, и многие из них осели в пещерах поражающих воображение горных массивов Южного Кордофана: в Нубийских горах. С тех пор повстанцы вели оборонительную войну на выживание, вместе с десятками тысяч беженцев из атакуемых деревень. Они подвергались периодическим нападениям на земле и почти ежедневным бомбардировкам военными самолетами правительства. Сотни людей погибли. 

Как-то вечером несколько месяцев назад я встретился с Хилу в безопасном месте на окраине Джубы. Учтивый мужчина под шестьдесят, он не похож на типичного революционного лидера. Он объяснил, что в ноябре прошлого года он и лидеры других притесняемых регионов Судана – Голубого Нила и Дарфура – объединили свои силы в новой повстанческой группе – Революционном фронте Судана (РФС), – для того чтобы сбросить режим в Хартуме. Хилу назначили главнокомандующим. “Мы – здесь, чтобы защитить наш народ, - сказал он. – Но мы поняли, что одной обороны не достаточно – мы должны продвигаться вперед и освободить наш народ посредством смены режима”. 

РФС – это маленькая сила, вероятно, не более нескольких тысяч бойцов, восставшая против Армии, которая насчитывает сотню тысяч солдат, не считая ополченцев. Но Фронт надеется привлечь повстанческие группы в других частях страны и, в конечном итоге – СНОА на юге, в которую входит не менее ста семидесяти тысяч солдат. На данный момент, по словам Хилу, его самыми активными партнерами на поле боя были три дарфурские группы, но он продолжает искать других союзников, пусть даже их политики не согласовываются. РФС взял на себя обязательство по созданию демократичного, не разделенного на секты и секулярного Судана, и Хилу признался, что ему было сложно убедить своих новых партнеров-мусульман в целесообразности последнего пункта. Тем не менее, покамест повстанцы решили не волноваться на тот счет, как они будут управлять Суданом; основная задача – сбросить режим Башира.

Правительство Южного Судана оказалось в неудобном положении. Президент Киир предложил моральную поддержку своим осажденным северным товарищам, но остерегся оказывать им открытое содействие. “Мы не будем вмешиваться, но мы поддерживаем стремления наших друзей и братьев”, – сказал мне прошлым летом высокопоставленный офицер Армии Киира. Тем не менее, по общим сведениям, юг тайно помогал повстанцам СНОА-север и РФС, а некоторые высокопоставленные правительственные чиновники не скрывали своих устремлений. Губернатор восточного штата Джонглей, генерал Куол Манянг, сказал мне: “Мы боролись за освобождение всего Судана. И, если это все еще возможно, то почему бы нет? Мы считали Судан своим с самого начала, мы – кушиты и упоминаемся в Библии как те, кто сражался и потерпел поражение. Мы были вынуждены все время отступать. Но сейчас разве мы не можем взять власть в свои руки? Разве мы не можем, если чернокожих в Судане большинство?”

Конфликт нарастал всю весну и лето. Вытесняя Хилу из Южного Кордофана, Башир отправил свои войска в нефтяной город Абьей, на который претендовали и север, и юг, а затем в Голубой Нил. Тамошний губернатор, высокопоставленный чиновник СНОА по имени Малик Агар, говорил мне, что попытался предотвратить возвращение к войне, напрямую переговорив с суданским диктатором. “Я сказал Баширу: “Это то, чего ты хочешь?” – и он ответил: “Да””.

Камнем преткновения была нефть. Все трубопроводы, по которым нефть транспортируется на север для дальнейшего экспорта по Красному морю, проходят через Судан, и в январе Хартум потребовал заоблачный “тариф за транспортировку” в размере тридцати шести долларов за каждый баррель, который юг хотел перекачивать через его территорию. Юг предложил один доллар – что ближе к стандартному международному тарифу, – и Башир отплатил тем, что отобрал нефти на сумму почти миллиард долларов. Когда Южный Судан объявил, что прерывает поставки, Хартум отправил через границу военные самолеты бомбить нефтяные месторождения. Правительство Киира, со своей стороны, выслало главу нефтяного консорциума из Китая – крупнейшего иностранного инвестора в развитие Судана, и бойцы Хилу взяли в заложники двадцать девять китайских рабочих, которые были отпущены только через десять дней переговоров на высшем уровне.

В нубийских горах Южного Кордофана Башир продолжал бомбардировку. Мукеш Капила, бывший высокопоставленный чиновник ООН, в марте приехал с визитом и осудил то, что, на его взгляд, было “политикой выжженной земли”, направленной на то, чтобы терроризировать мирное население, в основном состоящее из доведенных до нищеты фермеров. Из-за авианалетов они не смогли провести посевную, и их запасы продовольствия подходили к концу. Капила предупредил о надвигающейся гуманитарной катастрофе, подобной той, которая наблюдалась в Дарфуре. “Мы – на пороге значительного голода.

Несколько дней спустя Джордж Клуни и активист Джон Прендергаст, которые основали организацию Satellite SentinelProject – инициативу по документированию военных преступлений в Судане, привезли в страну съемочную группу, чтобы посетить места проживания перемещенных гражданских жителей в пещерах севернее новой границы. Пока они там находились, из близлежащего города, удерживаемого правительством, велся ракетный обстрел, в результате чего были ранены мирные жители. Они поспешили заснять сцену, и на короткое время, благодаря впечатляющему видеоряду и продвижению этой темы со стороны знаменитостей, Судан попал в международные новости. Клуни посетил Белый Дом и переговорил о кризисе с Президентом Обамой, и еще раз попал в заголовки газет, когда был арестован во время протеста перед суданским посольством.

Лидер повстанцев Хилу сказал мне: “Я был бы очень счастлив, если бы Совет Безопасности ООН хотя бы начал разговор о прекращении полетов над Нубийскими горами”. Но даже его офицеры в Джубе понимали малую вероятность какого-либо прямого вмешательства в ближайшем будущем. “После вмешательства Клуни, что еще мы можем сделать?” – угрюмо спросил один из них.

Специальный посланник США в Судане и Южном Судане Принстон Лайман предложил Администрации продолжать действовать осмотрительно, в надежде сохранить единый Судан. “РФС делал упор на военном перевороте, – сказал он. – Мы призывали РФС разработать политическую платформу, которая будет приемлема для всех суданцев на основе идеи объединенного Судана, не разделенного на периферию и центр”.

Когда я спросил Джона Прендергаста о перспективах ввода войск, он рассмеялся. “В любых кругах международного сообщества, где это уместно, на всех уровнях, в данный момент не обсуждается даже бесполетная зона, – сказал он. – С точки зрения США, реалии таковы, что, из-за нашего широкого военного присутствия в мусульманском мире, для того чтобы мы могли что-то предпринять здесь, должно произойти нечто непредвиденное, крупное, что изменит ситуацию коренным образом”. Тем временем, сказал он, нубийцам не остается ничего иного, как присоединиться к повстанцам и бороться за выживание.

Как правило, Хилу командует повстанческими силами из приграничного лагеря, и, казалось, в Джубе он ощущал определенный дискомфорт, находясь не у дел. Во время нашей встречи его телевизор работал с выключенным звуком – он был настроен на хартумский новостной канал, и Хилу время от времени на него поглядывал. В какой-то момент в сегменте текущих новостей возник Башир в военной форме, потрясающий своим кулаком во время выступления перед толпой вооруженных сторонников. Камера дала общий план, чтобы показать военные автомобили и массивные группы ополченцев, собравшиеся в пустыне. Мужчины скандировали и размахивали оружием в воздухе, а затем огромной колонной двинулись в путь. Хилу включил громкость; ополченцы кричали: “Аллаху акбар!”

Хилу объяснил, что Башир отправляет Силы народной обороны на фронт, включая многих исламистских волонтеров, которые, по некоторым сведениям, отвечают за большинство убийств, совершенных после того как Хилу проиграл на выборах. “Он говорит, что они доберутся до Южного Кордофана и раздавят нас”, – сказал Хилу. Он улыбнулся, а затем добавил: “Башир всегда говорит такие вещи. Он хочет стереть нас с лица земли, но не может”. Хилу встречался с Баширом много раз, особенно во время переговоров, которые привели к заключению мирного соглашения в 2005 году. “Он – мясник, – сказал Хилу. – Он – не человек”. По словам Хилу, во время войны в Дарфуре, Башир, которого информировали о том, что его войска насилуют женщин, ответил: “Их насилует ни кто попало, а арабы. Этим женщинам повезло, потому что они” – насильники – “белые”. Хилу покачал головой. “И это тот, кого называют президентом”. (Посланник Башира в Лондоне отрицал эти слова: “Если говорить недипломатично, Хилу – наглый обманщик”.)

Когда я спросил Хилу, как он себя чувствует, учитывая то, что в один момент находился у власти, а в другой стал повстанцем, он сказал “нормально”. До мирного соглашения 2005 года он, подобно многим другим в СНОА, провел двадцать два года в буше. “Я здесь как дома, – сказал он. – Представь, что я – крокодил. Нельзя наказать крокодила, швырнув его в реку, правда?

Он устроил мое посещение территории, контролируемой его силами в Нубийских горах. Эта местность – где-то в ста милях севернее границы – является стратегическим центром страны и расположена на пересечении тропических низин юга – Долины Белого Нила – и окраин обширной Сахары, и издавна была объектом завоеваний. Хилу сказал мне, что Хартум часто бомбит эту территорию и, скорей всего, рано или поздно, мне придется увертываться от снарядов. Он сказал, хихикая: “Надеюсь, ты хорошо умеешь прыгать в канавы”.

Первые розово-серые скалистые глыбы, которыми являются Нубийские горы, вздымаются в голубое небо из ничем не примечательного бушленда в нескольких часах езды на северо-восток от Йиды – разросшегося лагеря для беженцев в пределах северной границы Южного Судана, где шестьдесят тысяч нубийских беженцев живут в хижинах. Люди Хилу подобрали меня в лагере на белой Тойоте Ленд Крузер, которую они измазали красной глиной, чтобы их не засекли с воздуха. С грузом дополнительного горючего, мы ехали по грунтовой дороге через низкий лес, в котором не было ни людей, ни дикой природы, ни воды. Время от времени, нам попадались остатки хижин и баррикад, обслуживаемых вооруженными бойцами в военной форме Суданской народно-освободительной армии.

В какой-то момент, мой сопровождающий Джакуб Идрис – офицер разведки СНОА лет тридцати пяти – информировал меня, что мы покинули территорию Южного Судана. Отсюда и дальше, сказал он, все солдаты – из СНОА-север. Тем не менее, казалось, что бойцы с севера и юга перемещаются через границу без всяких затруднений и, так как они были одеты в одинаковую форму, различить их было практически невозможно; казалось вполне вероятным, что здесь втихую проводятся совместные военные действия. Мы достигли дороги, которая вела из Кадугли – города, где базировались правительственные силы. В сражениях предыдущих двух недель СНОА заняла ближайшие позиции Суданской армии, открывая себе сухопутный путь в Йиду, который стал стратегически незаменим; по этому пути в Нубийские горы отправляли провиант и беженцев, он также проходил поблизости от Хеглига – месторождения, которое обеспечивает практически половину суданской нефти.

Нубийцы – около пятидесяти смешанных племенных групп – считают себя “первыми суданцами” – потомками древних нубийцев, которые создали и поддерживали цивилизацию в нескольких сотнях миль севернее, пока их не покорили египтяне. Согласно нубийским поверьям, они выжили, сбежав на юг и скрывшись в удаленных горных массивах, которые на протяжении веков служили им защитой от арабов, ведущих поиски рабов, и других оккупантов. Кроме визитов суданских поселенцев и кочующих арабов баггара, которые совершали сезонное паломничество на юг со своими стадами, нубийцы оставались изолированными от внешнего мира до 1970-х, и многие из них жили в наготе и обеспечивали себе пропитание охотой и подсобным хозяйством. Однако к концу 1980-х на эту территорию зашли войска из Хартума. С тех пор нубийцы пребывают в состоянии войны.

Точно так же как режим Башира использует военные действия в качестве основного инструмента управления, сопротивление стало способом жизни для племенного народа на юге. Джон Райл, антрополог из Лондона, заведующий организацией Rift Valley Institute, которая специализируется на восточной Африке, сказал мне: “Существует целое поколение южан, которые не знали ничего другого, кроме войны, и целый ряд южной молодежи, единственное средство выживания которой – это оружие. Это может стать проблемой: они попросту не знают, что такое мир. Пока в обеих странах и по сей день руководят солдаты и бывшие солдаты, сложно будет исправить ситуацию. Для этого понадобится очень долгое время”.

У пары горных массивов мы заехали в фермерскую общину, которая была сожжена и разграблена войсками Башира; в пепле валялись разбитые глиняные горшки и тыквенные бутыли для воды. Селяне, вынужденные сняться с места, теперь жили поблизости, в месте под названием Тес, вместе с беженцами из других деревень у линии фронта. Нас приветствовала группа деревенских старейшин, и я спросил у вождя – худого старика в белом балахоне с коротким копьем – сколько людей живет в пещерах. Он покачал головой; точную цифру было назвать невозможно. До войны в Тесе было больше четырнадцати тысяч людей. Некоторые ушли в лагерь в Йиде, но несколько тысяч осталось. Он махнул в сторону скал, где под валунами и в расщелинах ночевали семьи. Они были одеты в тряпье, а их дети были худыми и очень грязными. Некоторые выглядели испуганными, но кое-кто улыбался и несмело выкрикивал приветствия. Поблизости от лагеря ощущался запах древесного дыма и экскрементов. Над головами завыл Ан – один из русских военных самолетов Башира, и беженцы вжались в скалы и изучали небо.

Народ из Нубийских гор проводил свои дни в поисках пропитания, воды и дров, как правило, неся за плечами длинные ножи или топоры и вязанки веток. Женщины носили воду на голове в двадцатилитровых желтых канистрах, в которых когда-то хранилось растительное масло. Хижины, где проживали люди, в разных племенах отличались: некоторые были квадратными, со стенами из камня; другие – круглыми и глинобитными. На семейных подворьях женщины пестиком перемалывали зерно в ступе и подкладывали в печи хворост или древесный уголь. У некоторых были козы или несколько кур.

Нуба имеет впечатляющий ландшафт, где люди живут в тесном взаимодействии с окружающей средой; там нет электричества, шума двигателей, светового загрязнения и никакого пластика, не считая канистр. Веревка изготавливается вручную, из коры баобаба. Вид на окружающий пейзаж простирается до самого горизонта, не заслоненный ничем, что сделано руками человека. И, тем не менее, повсюду, где мне довелось побывать, на склонах холмов пылали костры – фермеры сжигали подлесок, прежде чем засеять урожай. Ночью на склонах мерцали красные зигзаги. Бесконечный труд по превращению каждого доступного дерева в горючее лишил землю ее щедрот.

В 1949 году фотограф Джордж Роджер по заданию Нэшнл Джиографик подошел к Нубийским горам через дикую местность, где изобиловали слоны, львы, антилопы и жирафы. За последние десятилетия войны крупная дичь была практически уничтожена. Мне говорили, там водится много шипящих кобр и бабуинов, но за две недели переездов по обширным диким просторам, единственная дичь, которая мне повстречалась – это несколько крыс. Идрис сказал мне, что большинство рек почти совершенно перестали течь или превратились в сезонные. В нескольких местах вода сочилась сквозь рыхлую почву, изливаясь в маленькие зеленоватые пруды. Женщины приходили туда, чтобы наполнить свои канистры, вместе с тощими коровами, которые там пили и гадили. 

Даже в несколько лучше организованных местах риск голода – постоянный. Однажды я посетил Кавалиб, на восточном краю территории СНОА, где огромная группа нубийских фермеров и их семей разбила лагерь вокруг трех массивов, которые вздымались посреди широкой равнины. Внутри этих массивов были источники, которые обеспечивали чистую воду; по местному преданию, нубийцы собирались здесь испокон веков, чтобы выжить во время войны. Они приложили немало усилий, чтобы жизнь текла обычным чередом; козы паслись, а в длинном доме с соломенной крышей была организована начальная школа. Тем не менее, местный комиссар СНОА сообщил мне, что здесь начинается голод. Запасы сорго, которые были у беженцев, совсем истощились. Этот злак, который является одним из главных продуктов питания нубийцев, бросают в суп; перемалывают в муку для выпекания лепешек; смешивают с водой и сбраживают для изготовления мериссы – местного пива. Люди отправлялись в буш на поиски фруктов, ягод и кореньев; часто им приходилось идти не меньше часа, прежде чем они что-нибудь находили. Неделей раньше женщину с маленькими детьми растерзали и съели гиены.

По словам группы старейшин, собравшейся, чтобы обсудить дефицит продовольствия, в Кавалибе находится пятьдесят тысяч беженцев. В эту местность можно добраться только на небольшом грузовике, и после непродолжительного обсуждения старейшины установили, что для доставки полугодового запаса зерна нужно сделать тысячу пятьсот поездок – предприятие, которое невозможно осуществить на практике. (Специалисты по оказанию гуманитарной помощи позже сказали мне, что доставка по воздуху тоже обошлась бы непомерно дорого, помимо опасности для самолетов быть сбитыми режимом). Старейшины вежливо на меня воззрились, пока я уточнял цифры. Они казались безропотными, почти что безразличными; когда я прощался, они так же невозмутимо мне помахали. 

Полевой командир СНОА-север генерал Баршим разъезжал по Кавалибу в набитом телохранителями пикапе с зенитной установкой. Его лагерь располагался недалеко от гражданского поселения, под прикрытием нескольких высоких валунов. На песке стоял стол, были расставлены стулья, и как-то раз ближе к вечеру Баршим пригласил меня составить ему компанию. Он был необычайно крепко сложен и обладал бравадой молодого Джорджа Формана. Его люди тоже хорохорились, как будто такое его отношение было заразным. “Ты приехал в неурочное время для Нубийских гор, – прогудел Баршим. – Но скоро Нубийские горы станут страной, точно так же, как Южный Судан”. Он ударил кулаком по столу.

Абдельазиз аль-Хилу настаивал, что его движение заново объединит суданский народ; он никогда не говорил о независимости Южного Кордофана. Но казалось вполне вероятным, что периферийные территории Судана, обманным путем лишенные своей доли национальных ресурсов и понесшие кровавые потери в войнах, развязанных севером, пойдут своим собственным путем, если получат такую возможность. Большинство нубийцев, с которыми я встречался, были возмущены надругательствами Хартума. Если бы повстанцы одержали победу, вряд ли бы они сели за стол переговоров с поверженным противником в попытке обеспечить идеальное равенство и справедливость. Когда я сказал Баршиму, что, очевидно, он противоречит Хилу, он улыбнулся и проигнорировал мой комментарий. “В данный момент для международного сообщества важно прокормить наших людей, – сказал он. – Они нуждаются в пище. С точки зрения боевых действий, мы пока еще не ведем наступления, но скоро будем”.

Несмотря на угрозы Баршима, остается неясным, способны ли повстанцы Южного Кордофана свергнуть режим в Хартуме – городе с пятимиллионным населением. СНОА плохо экипирована, имеет слабую дисциплину и привыкла сражаться в обороне. Однако в 2008 году группа дарфурских повстанцев на нескольких сотнях бронированных пикапов предприняла дерзкую попытку сухопутного рейда на столицу. Несмотря на заблаговременные предупреждения о том, что они находятся в пути, повстанцам удалось за три дня беспрепятственно пересечь пустыню и достигнуть Омдурмана, который расположен по другую сторону Нила от Хартума, и вступить в схватку с находившимися там правительственными силами. Другая боевая колонна захватила базу Военно-воздушных сил на севере от Хартума. В конечном итоге, рейд на столицу потерпел неудачу, но режим Башира пошатнулся. 

Дюжина или около того небольших укрепленных аванпостов, которые выполняют военные задачи в текущем конфликте, может показаться незначительной по количеству и личному составу. Однако, как и в британских колониальных войнах 19-го столетия, в таких местах как Омдурман и Фашода, любой человек может существенно изменить ситуацию со стратегической точки зрения. Когда падает город, между ним и следующим гарнизоном на расстоянии сотен миль нет ничего. Между Хартумом и Кадугли – около трехсот пятидесяти миль практически ненаселенной местности.

В полудне пути от Теса на машине, СНОА-север оборудовала свой военный учебный лагерь, замаскированный под деревню: это была пара соломенных хижин среди дикой природы, окруженных низкими разлапистыми деревьями. Командир базы – бригадир Махана Башир – сидел в тени разлогого баобаба. На погонах его военной формы была золотая тесьма, и он крутил в руках клюшку для хоккея на траве, разрисованную яркими разноцветными полосами. Пока мы разговаривали, молодая женщина перемолола кофе в ступке, а потом заварила его с корицей, имбирем и кардамоном, и подала в маленьких фарфоровых чашечках. 

У Хилу я видел донесения о суданских ополченцах, движущихся в направлении Южного Кордофана. Когда я спросил Махану о том, прибыли ли они, он отрицательно покачал головой, но сказал: “Если для людей в Хартуме путь на Небеса пролегает через Нубийские горы, пусть приходят – мы им поможем туда добраться”. Он сказал, что он – христианин, но некоторые другие офицеры – мусульмане. “Здесь, в Нубийских горах, все мы живем в гармонии, – сказал он. – Вместо того чтобы проводить между нами различия, они должны использовать нас как модель для остального Судана”. Другой командир СНОА с улыбкой объяснил, что он – “мусульманин, который ест свинину”. Он сказал, что у него две жены – христианка и мусульманка, и что некоторые из его детей приняли веру других. “Почему бы нет? – сказал он. – В конце концов, вера – это вопрос выбора”.

Даже если нубийцы проявляют чудеса терпимости, реальный источник конфликта по всему Судану и на его бывших территориях – не вера, а расовая и племенная принадлежность. Многие северные суданцы считают себя арабами и сверху вниз смотрят на своих “африканских” соседей на юге. Но Южный Судан, где проживает как минимум сорок племен, сам по себе является чрезвычайно разделенным обществом. Большинство здесь составляют динка и, вместе с нуэрами, они доминируют в СНОА; Киир – динка, как и Гаранг. Вице-президент страны – Рик Мачар – нуэр, который на несколько кровавых лет в 1990-х порвал со СНОА, и, при поддержке Башира, возглавил группу своих соплеменников в ожесточенном конфликте со своими прежними товарищами. В его обязанности, помимо прочего, входит предотвращение конфликтов между племенами.

Трайбализм преследует СНОА даже сейчас, когда она вошла в правительство. Пока те, кто находится у власти, обогащают себя и своих близких, племена совершают друг на друга набеги и ведут войны. Начиная с лета 2011 года, нуэры и мурле столкнулись в серии сражений, в которых погибли сотни людей. Один высокопоставленный чиновник сказал мне: “Племя мурле имеет привычку похищать детей из соседних племен. В этом племени существует проблема бесплодия, а система усыновления отсутствует. Поэтому молодые люди похищают детей, а затем обменивают их у богатых людей на коров”. Единственное, что есть общего у многих племен – это опыт, связанный с вторжением на их территорию и завоеванием северянами. 

Один из офицеров Маханы спросил меня, хочу ли я встретиться с кем-то из “дезертиров” – бывших солдат Суданской армии, которые присоединились к СНОА. После этого был отдан приказ собрать дезертиров, и спустя час меня отвели на рудиментарный плац, где под присмотром офицеров несколько сотен новобранцев выполняли разные упражнения. Несмотря на жару, они продолжали бегать, маршировать и громко скандировать.

В тени дерева перед стоящим офицером сидело около тридцати мужчин. Идрис переводил; в 1980-х в суданской государственной системе школьного образования был введен суданский арабский, который стал в стране лингва-франка. Дезертиры были нубийцами – местные мужчины, который были призваны в Суданскую армию; до того как прошлым летом начался конфликт, они выполняли приказы, поступающие из Хартума. Говоря сбивчиво, они рассказали мне, что перешли в СНОА добровольно. Когда я спросил офицера, почему – почти год спустя – их до сих пор не произвели в боевые чины, он объяснил мне, что они все еще проходят цикл повторного обучения для соответствия более строгим стандартам СНОА. 

Скорее всего, эти мужчины были военнопленными, которым разрешили перейти на другую сторону, но до сих пор во многом содержали на положении пленных. Когда я спросил нескольких из них, чем они хотят заняться после войны, на их лицах появилось тревожное выражение. Заговорил один из пожилых людей – мужчина лет за пятьдесят. “Все, чего мы хотим – это стать солдатами СНОА, – сказал он. – Нам ничего больше не нужно. Только СНОА”. Лица окружающих его людей посветлели, они живо закивали и стали скандировать “СНОА”.

По всем признакам, это была тоталитарная среда, однако большая часть общества, казалось, готова была добровольно в этом участвовать. Из всех многочисленных суданских повстанческих групп, нубийская СНОА, кажется, больше всего соответствует понятию настоящей “народной армии”. Прендергаст сказал мне, что на юге СНОА угнетала местное население и паразитировала за его счет, но в Нубийских горах армия и местное население тесно переплелись. “Повстанцы прилагают усилия, чтобы помочь гражданским жителям, а взамен мирное население оказывает поддержку повстанцам”, – сказал он. Он предположил, что ситуация сложилась таким образом в ответ на огульную бойню, которую учинили нубийцам северяне на поле битвы. “В Нубийских горах Хартум сталкивается с населением, которое находится к нему в тотальной оппозиции”.

С момента приезда в Нубийские горы до меня доносились слухи о том, что СНОА-север планирует наступление на Талоди – удерживаемый правительством город в тридцати милях на юг от повстанческого центра в Кауде. Это была одна из основных стратегических задач повстанцев: если им удастся захватить город, они ликвидируют ключевую правительственную базу на границе с Южным Суданом.

Главнокомандующий СНОА – генерал Йогот Меквар – проживал примерно в пятнадцати милях от Талоди, в месте под названием Джегеба, под прикрытием гряды невысоких холмов. Его лагерь состоял из нескольких круглых хижин из камня с соломенной крышей, окруженных бамбуковой изгородью, прикрытой пальмовыми ветвями. Только несколько бдительных солдат снаружи выдавали присутствие высокопоставленных военных. Уже внутри Йогот сказал мне, что штурм Талоди начался. По его словам, режим наращивал там присутствие своих сил несколько месяцев, и предположительно, там находится пять тысяч солдат – достаточно большая сила, чтобы атаковать опорный пункт повстанцев в Кауде и отрезать их доступ к провианту. “Из Талоди они могут закрыть дорогу до границы; им кажется, что юг оказывает нам поддержку по этой дороге, и поэтому они создают свой основной гарнизон там”. Он все еще не был уверен, как будет разворачиваться битва. “Мы начали сражение три дня назад, но они очень хорошо окопались”.

После ужина Йогот и его генералы сидели во дворе, травя байки и болтая по Турайе – телефонам спутниковой связи, которыми они пользовались, чтобы координировать военные действия. Это была рискованная привычка – в Турайю встроен GPS-навигатор, который можно отследить, имея в распоряжении соответствующую технологию, но телефоны – это единственное средство коммуникации в буше. Установили телевизор с переносной спутниковой антенной на солнечной батарее, и группа детишек, несколько телохранителей Йогота и горстка офицеров собрались вокруг, чтобы его посмотреть. Один офицер рядом с телевизором орудовал пультом дистанционного управления, по просьбам зрителей переключая каналы. Мы посмотрели различные суданские новостные каналы, Аль-Джазиру, а потом, к всеобщему удовольствию – американское реслинг-шоу “WWE Smackdown”. Солдаты гоготали и вопили, когда борцы швыряли своих соперников в толпу или наступали им на головы. Нубийцы – признанные борцы; борьба – это традиция, в которой молодые люди испытывают свою силу и выносливость, чтобы добиться положения в племени, и Идрис был потрясен, когда я сказал ему, что в шоу борются понарошку. “Ты это серьезно?” – спросил он. Пока все продолжали смотреть телевизор, я поплелся в хижину, которую для меня приготовили, и постарался заснуть.

Незадолго до полуночи раздалась серия внезапных сотрясений: рядом с нами взорвались бомбы. Когда выключили телевизор, лагерь погрузился в тишину. Примерно час спустя, снова раздались взрывы, на этот раз громче. Утром Йогот объяснил, что первые взрывы были от ракет Shabab – иранских ракет класса “земля-земля”, выпускаемых с базы режима в Кадугли, примерно в пятидесяти милях отсюда. Другие взрывы были от бомб, сброшенных с Ан-ов; они взорвались рядом со скважиной лагеря, расположенной в нескольких сотнях ярдов. Никто из людей не пострадал, сказал мне Йогот – только свинья из соседнего поселения. Описывая мертвое животное, он назвал его мистер Свин, по-английски. В Нубийских горах всех свиней называли мистерами Свинами, непонятно, почему. 

Учитывая, что оба взрыва произошли так близко, казалось очевидным, что режиму было известно место нахождения Йогота, и я предположил, что его и его офицеров выслеживали через телефоны спутниковой связи. Йогот пожал плечами; у него не было другого выбора, кроме как продолжать их использовать. В любом случае, суданская военная технология была отсталой. Ракеты не попадали в цель, Ан-ы – летающие на низкой высоте шумные авиатягачи – хорошо подходили для воздушной разведки, но были никудышными бомбардировщиками. Судя по всему,экипаж определял цели на глаз, а затем выталкивал бомбы из грузовых отсеков, рассчитывая, что они взорвутся там, где упадут на землю. 

У повстанцев нет собственных медицинских учреждений, поэтому они полагаются на госпиталь Матери милосердия недалеко от Кауды, построенный католической церковью четыре года назад. Госпиталем управляет Том Катена – худощавый мужчина сорока восьми лет из Амстердама, штат Нью-Йорк. Большинство остальных иностранных гуманитарных работников сбежали, а доктор Том, как все его называют, поддерживал госпиталь в рабочем состоянии с помощью нескольких монахинь из Мексики и двух угандийских медсестер. До начала сражений провиант и медикаменты доставлялись по воздуху довольно регулярно, но теперь все поставки должны были осуществляться по земле. Ощущался дефицит практически всех запасов – от анестетиков до антималярийных лекарств.

Катена рассказал мне, что полтора года не выходил за периметр территории госпиталя. “Слишком много работы – время просто улетает”, сказал он с улыбкой. Он был единственным врачом на четыреста пятьдесят стационарных пациентов, которые страдали от самых разнообразных болезней и травм – начиная от проказы, СПИДа и рака до огнестрельных ранений, ран от разрыва бомб и попадания шрапнели. Среди пациентов были женщины со сложными беременностями, старики с распухшими простатами и мальчишки, которые падали с деревьев, собирая манго, и зарабатывали сотрясение мозга. Во второй половине дня Катена принимал амбулаторных пациентов; два раза в неделю он делал операции. Когда он показывал мне палаты, мы услышали, как над нами пролетел Антонов; казалось, они гудели поблизости весь день. 

Помещение госпиталя, расположенного в окружении деревьев в парке, было переполнено людьми. Коридоры были уставлены койками с пациентами; у входа в палаты стояли походные палатки, где находились лишние пациенты с семьями, которые должны были позаботиться о пропитании своих больных родственников. В детской палате медсестры и монахини всячески обхаживали славную восьмилетнюю девчушку по имени Вивиана, которую парализовало ниже талии в результате авиаудара в июле прошлого года.

Мужская палата была заполнена бойцами, которые были ранены из огнестрельного оружия, получили увечья или ожоги. Один атлетически сложенный мужчина лет двадцати с небольшим потерял обе ноги во время взрыва. Толкая себя на инвалидном кресле и лучезарно улыбаясь, он сказал Катене, что уже готов вернуться домой, в Тороге – одну из деревень на линии фронта. Катена ответил ему, что не возражает, но он не сможет взять с собой инвалидное кресло; у госпиталя не было возможности достать еще одно, а новые пациенты поступали каждый день. Молодой человек был ошеломлен. Катена сказал: “Извини, но нам оно нужно здесь”, и ушел. 

На следующее утро на первой операции у Катены был пожилой мужчина с меланомой на запущенной стадии. Введя ему анестетик, Катена ампутировал его гниющую левую ногу. К концу дня он вогнал стальной штырь в ногу молодого мужчины, чтобы зафиксировать его сломанное бедро, и прооперировал мальчика двенадцати лет, чья левая рука была изувечена взрывом гранаты, с которой он играл.

Он ушел из операционной в семь вечера. Час спустя, когда сотрудники больницы садились ужинать, прибыли первые пострадавшие в атаке на Талоди; Ан-ы, которые мы слышали раньше, очевидно, летели туда, чтобы оказать поддержку войскам Хартума. Раненые солдаты, перенесшие многочасовой переезд, лежали в кузове грузовика. Я обнаружил Катену в операционной, где он оказывал помощь обнаженному мужчине; на его рану в области брюшной полости была наложена повязка, а окровавленная левая рука была перевязана жгутом выше локтя. Умело обращаясь с раскаленным скальпелем, словно с военным инструментом, Катена стал делать надрез в бицепсе мужчины, который немедленно превратился в ярко-красную линию. Минут двадцать спустя, рука отвалилась и была выброшена в корзину.

Работая непрерывно, Катена оказывал помощь раненым мужчинам. Всего их было одиннадцать; в некоторых попали пули, в других – шрапнель. Солдаты сказали, что СНОА напала на удерживаемые правительством деревни, которые окружали Талоди, и прорвалась через оборонительные сооружения, но бой не прекращался. От них исходил едкий запах поля битвы – нервной испарины, мочи, пыли и крови – и они были обожжены. Прошлой ночью они шли пешком двенадцать часов, чтобы незаметно подкрасться к своей цели, и сражались весь день, в то время как их бомбили Ан-ы.

Приехали еще грузовики; в следующие шесть часов из Талоди поступило тридцать три раненых. Приемная у операционной наполнилась солдатами, которые валились на кровати рядом с другими пациентами и лежали там, в ожидании своей очереди на осмотр. В госпитале установилась атмосфера всеобщей истерии, в то время как медсестры бегали туда-сюда с капельницами, шприцами и перевязочными материалами; все вокруг было в крови. Катена произвел сортировку, и занялся солдатом, которому в ягодицу попала пуля. После того как Катена обработал рану, пациент продолжал жаловаться на боль в животе – Катена дал ему анестетик и разрезал брюшную полость. Пуля прошила его кишечник, где оказалось двенадцать дыр, каждую из которых нужно было зашить, чтобы предотвратить перитонит. Когда Катена закончил операцию, было уже два часа утра, и оставался еще один мужчина с огнестрельным ранением, которого нужно было прооперировать.

Поспав два часа, Катена вернулся в операционную. Невероятно, но все пациенты выжили. В тот день привезли еще пятеро раненых, все из которых пострадали, подорвавшись на фугасе. У одного юноши голова распухла до гротескных размеров, его лицо было все в дырах; там, где находились его глаза, было лишь кровавое месиво.

На следующее утро генерал Йогот Меквар устроил для меня поездку на передовую позицию вблизи от Талоди. Он распорядился, чтобы меня сопровождал разведчик по имени Корме, и, прождав пока не улетит пара Ан-ов где-то до полудня, мы направились в сторону фронта. Мы проезжали через сожженные деревни, двигаясь на большой скорости из опасения, что нас засекут правительственные самолеты, и, в итоге, приехали на бывшую базу режима под названием Мафлу – немногим более бивуака у подножия холма, где два раскидистых баобаба отбрасывали тень. Повстанцы захватили базу несколько дней назад, установив свою первую позицию на подходе к Талоди. Корме осуществлял пешую разведку. Он выходил ночью, перебираясь через гору над лагерем. “Сначала мы пришли сюда и осмотрелись, а затем с двух направлений прибыли наши силы”, сказал он. Раньше на базе жили где-то триста пятьдесят солдат. Когда я спросил о том, где они все сейчас, он сказал: “Они убежали”. Теперь это место кишело повстанцами, и атмосфера была напряженная. Солнце невыносимо жарило, и от траншеи вокруг лагеря исходил трупный запах. 

Меня отвели к командиру – бригадиру Нимейри Мураду – рослому неулыбчивому молодому человеку, который сидел со своими офицерами под одним из баобабов; когда я подошел, они замолкли. Нимейри сказал мне, что его люди совершают периодические набеги на город и, несмотря на их встревоженный вид, добавил: “Ситуация очень хорошая. Все идет, как следует”. Он указал на точку в нескольких милях от нас на узкой равнине, где над бушем возвышалось несколько крыш у подножия большого горного массива. “Это Талоди, сказал он. – Один час ходу”. По его словам, войска режима окопались в городе, а его люди были рассредоточены вокруг, в низинах и на джебеле – обширном горном хребте, который маячил в нескольких сотнях футов над городом. Но его бойцам не хватало воды, и они были не готовы к длительной осаде. Пока мы разговаривали, он время от времени смотрел в бинокль в направлении города.

Офицер, который представился лейтенантом-полковником Абрасом, сказал мне, что его солдаты пробились в Талоди. “Вчера с восьми утра до пяти вечера мы были в пределах города”, сказал он. Офицеры рассказали, что солдаты режима вооружены тяжелыми пулеметами, минометами, артиллерией и базуками. Абрас сказал: “В Талоди у них есть одно орудие, которое мы называем Американский Дог”. Он описал его как дальнобойное полевое орудие, сделанное в США, которое имеет несколько стволов для одновременного огня. “Когда они его используют, это выводит из строя двигатели наших машин на десять-пятнадцать минут”. Корме сказал: “Там есть какой-то химикат. Когда рядом с нами стреляет Американский Дог, у некоторых солдат начинается рвота”. Мужчины довольно пространно говорили о том, как им удалось захватить Мафлу, учитывая такие преимущества противника, но примерно в миле от нас я видел четыре русских танка, спрятанных в зарослях. Когда я спросил Абраса, были ли это трофейные танки, захваченные у суданских солдат, он ответил что-то невразумительное, а затем, когда я повторил свой вопрос, сказал: “Да, они принадлежали им”. Это казалось странным; обычно партизаны с удовольствием хвастают крупными орудиями, которое они захватили в бою. Потом я заметил, что один из сидящих с Нимейри и Абрасом мужчин, ко мне спиной, был одет в военную форму, на которой была нашивка с изображением южносуданского флага и аббревиатурой G.O.S.S.: Правительство Южного Судана. Скорее всего, танки были одолжены у Сальвы Киира. “Несомненно, Южный Судан оказывает определенную поддержку СНОА-север, действующей в этой местности”, сказал мне позже Специальный представитель США в Судане Принстон Лайман. До тех пор пока армия Башира осуществляет боевые действия в Нубийских горах, юг будет вынужден защищать свои границы.

По дороге назад с фронта мы с Корме проехали через высохшую равнину, испещренную черными кустами терновника. Корме сказал, что раньше она была известна как место водопоя буйволов. “Теперь здесь нет воды, – сказал он. – И буйволов тоже”. Я спросил, когда здесь в последний раз видели буйвола. С неуверенным видом Корме сказал: “Наверное, до последней войны”.

Мы остановились у деревенского рынка, и женщина приготовила нам кофе. Солдат, который был там, сказал нам, что только что вернулся с фронта в Талоди, и начал хвастать самой первой атакой СНОА на Талоди. Он рассказывал, как они с товарищами захватили позиции Суданской армии и взяли много пленных. “Потом мы сразу же их убили”, - сказал он, показывая обеими руками автоматную очередь. По его словам, они также сбили два МИГа. Он изобразил, как самолет накренился и пикировал вниз, прежде чем разбиться. Продавщица кофе молчаливо наблюдала за ним с потрясенным видом. После этого мы неслись на высокой скорости по заброшенным, выжженным деревням. Суданская армия уничтожила их во время отступления.

Через год после того как Южный Судан отпраздновал свою независимость, признаков того, что раздел воюющих регионов Судана способен привести к длительному перемирию, практически не существует. В апреле правительство Южного Судана недвусмысленно дало понять, что сражается на стороне повстанцев из РФС; действуя сообща, их войска захватили крупное нефтяное месторождение в Хеглиге. Башир, называя южных суданцев “ядовитыми насекомыми”, поклялся вытеснить их прочь. После того как Президент Обама призвал обе стороны к сдержанности, Сальва Киир отвел свои войска. Военные самолеты Хартума бомбили их, когда они отступали. 

Южный Судан по-прежнему отрезал поставки нефти, лишая обе страны основного источника доходов. Башир, который выплачивал субсидии суданскому населению, был вынужден их приостановить, и в июне в Хартуме начались уличные беспорядки. Первую волну быстро подавили силы безопасности, и Башир разъезжал по городу в открытой машине, с ликованием заявляя, что никаких протестантов не видно.

В Нубийских горах Башир приехал в Талоди и выступил с речью перед своими войсками, в которой пообещал “очистить Судан от предателей, которые распродают страну”. Его появление сопровождалось новой кампанией бомбардировки; Том Катена написал мне, что лечил бойцов СНОА, чьи симптомы свидетельствовали о том, что они отравились инсектицидами. Суданский посланник в Лондоне Абдуллахи ал-Азрег отстаивал агрессию своего правительства как неизбежные противоповстанческие действия. “Они используют все тот же старый аргумент о ‘геноциде в Нубе’, – жаловался он. – Они говорят о ‘пище как оружии’. Когда суданцы слышат подобные обвинения, они очень огорчаются. Это приводит к экстремизму, друг”. Когда я спросил его, возможно ли, что действия повстанцев приведут к тому, что другие суданские штаты тоже захотят получить независимость, Азрег рассмеялся. “Я не думаю, что Судан распадется, – сказал он. – Если это случится, в сравнении с тем, что там произойдет, Сомали будет выглядеть, как пикник на досуге”. 

Джон Прендергаст сказал, что ни одна из сторон не сможет отступиться от своей непреклонной позиции: “Проблема в том, что и Джуба и Хартум думают, что другая сторона достаточно уязвима и потерпит поражение. Обе столицы ощущают запах крови и поэтому им сложно уступить”. Но обе страны ослаблены непрекращающимся насилием, и деньги в их распоряжении – на исходе. Антрополог Кэрол Бергер сказала мне, что война будет просто влачиться дальше. “При наилучшем сценарии, ситуация по обе стороны границы будет оставаться нестабильной еще долгие годы, сказала она. – Что касается нубийцев, им некуда идти, поэтому они будут вынуждены сражаться, а север будет продолжать их бомбить со своих самолетов. Это трагедия, потому что больше всех страдают мирные жители, и так будет продолжаться дальше. А обе стороны будут использовать их страдания для собственной выгоды”. 

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.newyorker.com/reporting/2012/07/23/120723fa_fact_anderson


Социальные сети