Стивен Хантер. "Третья пуля". Часть 3. Глава 13 (1)

Рубрики: Военлит, Северная Америка, Переводы Опубликовано: 25-05-2013

Снова в США

«Человек тут с винтовкой стоит»

 

Глава 13

-У тебя весьма специфический метод расследования, - сказал Ник.

Суэггер не мог выдумать ответа. Его бедро было как следует зашито иголкой размером с флагшток из нержавеющей стали, и оба края раны теперь стягивала вместе конопляная нить лучшего качества, а затем его накачали антибиотиками. Госдеп* при вмешательстве ФБР втиснул Боба от греха подальше на борт еженедельного дипломатического самолёта из Москвы. Все жалобы легли в папки, и агентам ФБР запретили работать в Москве под прикрытием и уж точно им теперь было нельзя устраивать перестрелки в парках с хорошо известными гангстерами, оставляя трупы направо и налево. Если бы новый директор ФБР не был так занят, раздавая повсюду интервью и речи, он обратил бы на это внимание и обрушил громы и молнии на голову Ника, и без того опального с самого начала, но эту лодку он пропустил, так что в этот раз официальных выводов не последовало.

Теперь Суэггер сидел с ноющим и перебинтованным бедром в гостиной своего дома в Айдахо под неодобрительное молчание жены и дочери, слушая ругательства Ника.

-Меня не волнует дипломатический скандал. В моём возрасте на это можно насрать. Дело в том, что ты используешь самую зрелищную технику. Ты видишь цель и храбро бросаешься на неё во всеоружии, хоть она и может уничтожить тебя. Так и случается, но ты благодаря то ли удаче, то ли таланту - чему угодно - выживаешь и узнаёшь то, что можно узнать от убийц, которых ты только что убил. Дойдёт ли до тебя когда-нибудь, что ты уже не в том возрасте для такого дерьма, что рано или поздно твоя удача кончится и это станет трагедией для всех причастных?

-Никогда не дойдёт,- крикнула Джен* с кухни. –Он тупой самоубийца.

Боб и ей тоже не ответил - попросту не мог.

-Я не замышлял перестрелку,- объяснял он Нику, - это они сами затеяли. Так вышло: всё вдруг понеслось и мы победили. Мы были вооружены и отреагировали раньше, чем они ожидали, потому и перестреляли их. Дорогая, можешь дать мне ещё кофе?

-Сам возьми,- донеслось с кухни.

-Я бы сказал, что супруга твоя немного возмущена.

-А Нику можно кофе?

-Он тоже пусть сам делает.

-Вот так и живём,- сказал Боб. –Но всё же мы существенно продвинулись. Я выяснил, что любое высокоуровневое советское вмешательство можно отмести, а информация, на основании которой строилась игра 1963 года, впервые проявилась в советском посольстве в Мехико, но также была доступна другим заинтересованным сторонам.

-То есть, Агентству.

-Ну, они же слушали.

-Теперь ты хочешь сконцентрироваться на Агентстве 1963 года?

-Да, я знаю, немногое осталось от того места в то время. Всё-таки полвека прошло, все уже умерли. Но всё равно, если люди в Агентстве узнали, что он стрелял в Уокера - а они могли узнать это из перехватов - то всё становится возможным. Ту же модель они использовали в 1993 году в операции против архиепископа Роберто-Лопеса. Подсади того, кто якобы стрелял на место, где находится знакомая винтовка, спроектируй баллистическую подмену и пусть настоящий стрелок поразит цель выстрелом, который нельзя доверить подсадному стрелку, а потом предай подсадного. Всё то же самое.*

-Тут слишком много «должно быть», «может быть» и «наверное»- сказал Ник.

-Не было никаких «возможно» или «может быть» в той пуле, которую Лон Скотт собирался в меня всадить, и уж точно нет никаких «возможно» или «может быть» в той пуле, которой ты его пристрелил в 1993 году. Ты пришил его буквально за секунду до того, как он пришил бы меня.

Действительно. Ник помнил свой выстрел на шестьсот ярдов и помнил, как разлетелась пыль от выстрела, отправившего пулю в человека, обмякшего и упавшего назад в своём логове. А позже Ник видел его вблизи - уничтоженную развалину. Отличный выстрел, сказал тогда кто-то. Ник к тому времени уже знал, что Лон был прикован к инвалидному креслу, но несмотря на свою стальную ловушку великолепнейшим образом оставался в строю до самого конца.

-Операции были похожими, да. Но есть латинское выражение - «после этого не значит вследствие этого». Иными словами, они могли спланировать 1993 год, исходя из того, как они предполагали себе 1963 год либо из того, что могло бы случиться в 1963м году. Ничто случившееся в 1993 году не доказывает чего бы то ни было в 1963 году.

-Это слишком провоцирующе, чтобы не использовать, согласись с этим - попрошу тебя о таком одолжении. Мы так далеко забрались, что нашли нечто, к чему стоит получше присмотреться. Вот меня и хотят убить за то, что присматриваюсь. А людей из 1993 года ты помнишь лучше моего. Особенно одного.

-Помню…- ответил Ник, вспомнив человека по имени Хью Мичем, который предположительно представлял «Институт международной политики Баддинса», но по всей видимости говорил от имени более крупной, секретной структуры, когда пытался убедить Ника свидетельствовать против Боба.

-Так что? Ты поможешь мне?- спросил Боб. –Я знаю, что здесь ты уходишь в сторону от того, с чего всё началось, но меня дважды пытались убить высокооплачиваемые киллеры со связями на самом верху. А один из них перед этим убил Джеймса Эптона. Это говорит о том, что мы подобрались близко.

Ник покачал головой.

-Я знаю, что ты никогда в это не верил,- продолжил Боб,- да и сам я не знаю, верю ли. Но я знаю, что можно сделать, не бросаясь вперёд. Есть одна мысль. Люди, которые пытались убрать меня и Стронского, были из банды измайловских, известной как самая жестокая русская организованная преступная группировка. Они, по слухам, связаны с олигархом по имени Виктор Крулов, имеющим мощные международные связи и всё в этом роде. Могли бы мы запустить глубокий киберпоиск по Крулову? Поглядеть, какие он имеет связи с американскими бизнесменами? Я предполагаю, что кто бы не нанял измайловских, он это сделал по протекции Крулова. Так что если потрясти деловые связи Крулова в США, то мы узнаем, кто мог всё это организовать. Есть и ещё один, по имени Ексович. Нет, нет, чёрт бы его взял… Иксович. Странное имя, да? Он владеет оружейной компанией, что может связывать его с экспортом оружия, криминальной активностью и измайловскими.

-Хорошо. Поглядим насчёт Крулова и Иксовича.

-Окей, теперь Хью Мичем.

-Он умер в 1993м.

-Официально. На это нужно поглядеть.

-Я глядел. В отличие от Джона Томаса Олбрайта, чья жизнь в качестве Лона Скотта была сляпана кое-как, всё в смерти Мичема выглядит идеально. Всё t перечёркнуты, все i с точками. Все публичные документы тщательно просмотрены и они идеальны.

-Он был шпионом, причём одним из лучших, и уж в этом-то деле он соображал.

Нельзя говорить, что недостаток улик - это улика. Тогда вообще всё разваливается. Потому-то все теории заговора являются бредом. Я могу показать тебе его пепел.

-Пепел можно на ДНК проверить?

-Нет.

-Ага!!

-Суэггер, это ничего не доказывает.

-Это я пошутил.

-У него три сына под Вашингтоном. Они все - выдающиеся люди, безупречные. Я бы очень не хотел их втягивать. Во всяком случае, до тех пор, пока у нас нет ничего конкретного на Хью Мичема - а у нас этого нет – я не планирую посещать их и вообще как-то будоражить. Это Америка: они не отвечают за то, что их отец сделал или не сделал.

-Согласен. Всё это оставляет нам только других ветеранов тайных служб из шестидесятых.

-Большинство из них уже мертвы. Этим людям досталась трудная жизнь. Они сражались в Холодной войне - и, как следует заметить, победили в ней, заплатив за победу высокую цену. Алкоголизм, разводы, разбитые семьи, самоубийства, сердечные приступы. Через Ассоциацию офицеров ЦРУ в отставке мы нашли только одного живого, но он уже пять лет содержится в сумасшедшем доме.

-А записи Агентства?

-К ним очень трудно подобраться, если только у тебя есть что-нибудь в обмен. Тут нужно делать им какую-то услугу, чтобы установить контакт.

-Я никого там не знаю с тех пор, как погибла Окада.* Разыгрывать эту карту я не буду.

-Не возьмусь тебя винить.

-Хотя, одна мысль у меня всё же есть.

-Напади на ЦРУ с М-16.Когда тебя схватят, убеги и возьми их в плен, чтобы мы их допросили.

-Точно, так и есть. Что может пойти не так? Нет, нет, у меня мысль тоньше.

-Ну, это я должен выслушать.

 

Суэггер вылетел в Вашингтон несколькими днями позже. Полёт был ужасным - вокруг сквозь облака сверкали молнии, а его разум как обычно не успокаивался. Он пытался вздремнуть, но не смог, так что поднялся и пошёл в туалет, заслужив порицание стюардессы: светилась надпись «пристегнуть ремни».

Вернувшись, он сел в кресло, порадовавшись своему месту у прохода и снова попытался расслабиться, не смотреть на часы и не беспокоить человека, сидящего рядом - Ли Харви Освальда.

Нет, конечно. Просто дремлющий американец: учитель, торговый агент, юрист, отец, дядя, брат - кто у вас есть. Мистер Обыкновенность, спящий всю дорогу.

Но волосы его были слегка взъерошены, наверное, как и у Освальда, и тут Суэггер снова обнаружил себя бегущим за Кроликом Оззи, хоть и являвшимся объектом облавы по всему городу и имевшим в обрез времени на побег, но тем не менее рискнувшим всем, чтобы вернуться домой, где его наверняка ожидала полиция - всего лишь затем, чтобы забрать свой револьвер.

Почему он сразу его с собой не взял?

Оружие создаёт человеку чувство комфорта. Суэггер вспомнил свои недавние приключения с .38 супер в Далласе и с ГШ-18 товарища Иксовича в Москве. Не использовать его, а просто иметь. Вес, напоминающая тяжесть на поясе, плотность, твёрдый металл, прижатый к телу. Если бы вы знали, что кто-то пытался убить вас, то это давление давало возможность действовать. Вы были вооружены. Вы могли сражаться. Оружие даёт возможности всем тем, кто по каким бы то ни было причинам собирался идти дорогой насилия.

Освальд знал это с самого начала – должен был знать. И всё же он не взял револьвер с собой, хоть тот и был приспособлен именно для этого.

Это был револьвер с рамой средних размеров и укороченным стволом, созданный для скрытого, незаметного ношения. Это оружие для тех случаев, когда нельзя иметь оружие, так что способность Освальда его спрятать не рассматривается вообще. Если револьвер - а это был «Смит и Вессон» калибра .38special, модели известной как M&P,* изначально предназначенный для использования с более слабым британским патроном .38S&W, но затем модифицированный под более мощный .38special, с укороченным стволом, придающим ему «полицейский» вид - не является дерринджером,* он легко может быть скрыт. Ли мог бы (как он и сделал позже) засунуть его за пояс и укрыть рубашкой и свитером. Поскольку никто его не искал, такого укрытия было бы вполне достаточно. Также Ли мог бы примотать его скотчем к стволу или цевью «Манлихера-Каркано» и пронести в том же бумажном рулоне, что и винтовку. Мог на лодыжку примотать или стволом в носок засунуть, а мог бы просто положить в карман широких штанов, держа его в кармане рукой так, чтобы штаны не провисали. А мог положить его в коробку или сумку для ланча.

Он знал, что собирается убить президента Соединённых Штатов и понимал, что станет объектом долгосрочной облавы. Он знал, что за ним будут охотиться вооружённые полицейские. Наверное, он мечтал о славной смерти в перестрелке от рук полиции в качестве подходящего завершения своей героической жертвы, но всё же оставил свой короткоствольный револьвер дома.

На этом Боб застревал как из-за того, что такое поведение было необъяснимым и из ряда вон выходящим, так и из простого любопытства. Но факт оставшегося дома револьвера затмевался ещё большим удивлением от того, что Освальд невероятно рисковал, возвращаясь домой чтобы забрать его.

Так вот в чём был вопрос: что произошло такого, что сделало револьвер невероятно ценным после убийства? Ясно, что что-то произошло. Ясно, что обстоятельства вокруг Освальда изменились, а вслед за ними и его мышление и тактика.

Суэггер вслушивался вещи, выносимые наверх его подсознанием: три странности за полчаса, с половины первого до часу дня двадцать второго ноября. Во первых, после двух крайне неудачных выстрелов Освальд всё-таки собрался и застрелил президента. Во-вторых, он вооружился ради девяностофутового пересечения пустой комнаты. В-третьих, в стягивающейся петле облавы он садится на автобус из города и идёт на невероятный риск, чтобы попасть домой и снова вооружиться, хотя он мог бы быть вооружённым изначально.

-Простите,- прервал его размышления сосед по креслу,- мне бы Джона повидать.*

-Конечно,- отозвался Боб, и его радиоконтакт со станцией ЛХО прервался.

 

Дом был похож на книгу - небольшое издание, стоящее на полке между более крупными, внушительными томами. Все остальные особняки стояли в глубине от выложенных плиткой тротуаров под кронами пышных вязов, а это скромное обиталище торчало, как обрывок страницы, зажатый соседними книгами. Дом был деревянный, с белой кровлей и мансардной крышей, вокруг дома на задний двор вела дорожка, где кто-то когда-то устроил скромный садик. Оконные ставни были чёрными, а входная дверь красная, с бронзовым номером «шестнадцать» рядом с ней. Когда Боб постучал, дверь открыл человек его же возраста.

Протянув руку, он спросил:

-Сержант Суэггер? Или вы предпочитаете - мистер?

Человек не производил впечатление бывавшего под обстрелом, ему явно был более свойственен профессорский путь. На нём были вельветовые брюки, синяя рубашка с воротником на пуговицах и очки в проволочной оправе, а слегка взъерошенная седина напоминала пух на птичьей груди.

-Благодарю вас, мистер Гарднер. Зовите меня Боб.

-Что ж, входите. А я Гарри. Мне очень приятно будет поговорить об отце.

-Мне,- Боб упомянул имя,- так и сказал.

Упомянутый человек был редактором вашингтонского бюро «Ньюсуика» и через него Боб условился о встрече с его другом, поскольку первая книга редактора называлась «Новые герои: первое поколение солдат Холодной войны ЦРУ» и была сборником биографий звёзд Агентства послевоенной эпохи.

Гарднер провёл Боба в хорошо обставленную старомодную гостиную, раскрывающую удивительную протяженность дома, а отсюда в кабинет, весь заставленный книгами. Он был преподавателем в юридической школе Джорджтаунского университета в нескольких кварталах отсюда.

-Садитесь, пожалуйста. Кофе или покрепче чего?

-Нет, благодарю.

-Я наслышан, что вы в одиночку едва не победили во Вьетнаме.

-Нет, сэр. Моей задачей было вернуться домой более-менее целым. Все действительно храбрые люди погибли там.

-Уверен, что вы скромничаете. Я слышал шёпот о «великом».

-Этому шёпоту следовало сказать «везучий старикан».

Гарри рассмеялся.

–Отличный ответ. Но давайте о папе. Вы хотели узнать о папе - так вот, он также был героем, но по-своему.

-Я понимаю. Что привело меня к вашему отцу - так это несколько упоминаний о нём в книге «Новые герои». Боссуэлл, биограф. Он сочинял вымышленные жизни, которые мастера в Агентстве затем подкрепляли документами - легенды, если я верно понимаю как эти жизни назывались в обиходе - чтобы наши люди под прикрытием вымышленных личностей проникали и работали в самых опасных местах.

-Папа никогда не терял людей. Ни один из агентов, работавших под легендой Боссуэлла, не был арестован, заключён и не подвергался пыткам. Он всех вернул назад и очень, очень этим гордился.

-Да, сэр. Ему следовало быть гордым.

-Но скажу я вам, Боб, папа также был очень скрытным. Поверьте мне, я знаю. Я пытался написать его биографию и перерыл всё: все бумаги, все заметки, все дневники, все неоконченные романы - но он ничего не посвящал бумаге, так что когда я рос здесь, в этом доме, говорила только мама. Он никогда не приносил работу домой, что можно и по другому выразить: он почти никогда не был дома, проводя в Лэнгли по восемнадцать часов в сутки.

-Понимаю.

-Не знаю, смогу ли я вам помочь. Я попросту ничего не знаю. Вот если бы вы пояснили мне, что конкретно вам нужно?

-Да, сэр,- ответил Боб. –Есть некоторая вероятность того, что где-то на земле до сих пор живёт человек, чья биография является легендой, сконструированной вашим отцом и до сих пор не раскрытой- что ещё раз доказывает гениальность вашего отца.

-Разве его нет в реестре сотрудников Агентства?

-Если и есть, он вполне мог убрать себя оттуда. Этот тип тот ещё коварный пёс.

-Ладно. А имя его есть у вас?

-Вы посмеётесь, но он умер в 1993 году, судя по документам.

-Хью Мичем! Да, Хью был способен на что-то в этом духе. Хью был лучший. Мой отец любил Хью, он был идеальным агентом: отважным, коварным, невероятно смелым но абсолютно не похожим на Джеймса Бонда, которого папа презирал. Хью был умным, но никогда не умничал. Ему не нужно было признания или славы, сама работа была ему лучшей наградой. Он был похож на священника, иезуита. Яркая личность, но без мачизма и лишнего юмора. Много раз Хью сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, пил мартини с водкой, смешанные моей матерью, а его красавица жена Пегги вот там. Папа и моя мать были тут, на диване, и все четверо хохотали как гиены.

-Хью, видимо, был интересной личностью.

-Пожалуй, и сейчас остался - если под свои восемьдесят пять лет он жив ещё.

-Восемьдесят два. Родился в 1930м.

-Шпион старой школы. Рос во Франции, говорил по-русски, по-французски и по-немецки безупречно. Был среди лучших выпускников Йеля, выказал дар к разведке.

-Похоже на него.

-Я не могу сказать вам ничего особенного насчёт Хью. Ни Хью, ни папа не говорили ни о чём особенном. Такова была их дисциплина: не разглашать и не доверять бумаге. И журналистам они не доверяли, хоть папа и сам побывал журналистом.

-Тут речь больше о складе ума. Я хочу сказать, что ваш отец мог иметь некую технику сочинения легенд. От случая к случаю всё менялось, но всё равно были какие-то тенденции, шаблоны - общая техника. Может быть, вы знаете что-то об этом? Представляете, какова она могла быть или догадываетесь, и в таком случае смогли бы вы дать мне какие-то намёки, которые я мог бы использовать в дальнейших поисках?

-Не буду спрашивать вас, зачем. За вас поручились правильные люди и вы стойко сражались за свою страну, потому я откровенен с вами.

-Я рассказал бы, если бы мог. Благодарю, что не вынудили меня лепить враньё.

-Если это касается войны, то я скажу вам: Хью был против войны. Это я знаю. Мне приходилось слышать их ожесточённые споры с папой. Он бывал там раньше и думаю, что он был вовлечён в заговор против Дьема,* так что Хью определённо был хорошим парнем.

-Интересно. Этого я не знал,- сказал Суэггер, размышляя: «Это очко в пользу ублюдка. Пусть даже он убил Кеннеди, но этим он пытался сберечь меня». –Так вот, в результате своего расследования я пришёл к неким свидетельствам того, что Хью может быть жив, но при этом он по тем или иным причинам скрывается.

-Неудивительно. Такой человек, как Хью, нажил много врагов.

-И он может прояснить многое, если я смогу поговорить с ним.

-Если Хью не хочет, чтобы вы с ним встречались, вы не встретитесь с ним. Он достаточно умён. Хотя может быть, что в его возрасте он и разболтает что-нибудь секретное и ужасно интересное. О Вьетнаме он многое знает, поскольку пытался не допустить этой войны, хоть и не преуспел в этом и принял суровую расплату, как и любой солдат - разве что одному вам больше досталось. Три раза там был, в самой гуще. За его голову награду назначали. И хотел бы я быть мухой на стене во время вашего разговора!

-Я просто деревенщина с арканзасской фермы, так что больше молчал бы.

-Пожалуй. Вернёмся к папе. Вопрос в том, каким образом папа выстраивал легенды, верно?

-Да, сэр.

-Это зависело от его ощущений, наиболее сильных на тот момент. Он был весьма впечатлительным: казалось, что он подхватывал идеи на лету. Его мог впечатлить фильм и он брал образы оттуда, а мог выстроить план, увидев что-то в новостях либо услышать незнакомое имя, которое жужжало у него в голове пока он не находил места, куда его можно было бы пристроить. Также и картина могла сработать, а папа был закоренелый посетитель музеев. Он жаждал стимулов, для работы ему нужен был сподвигавший его толчок. Временные рамки есть у вас?

-Думаю, с середины семидесятых до начала восьмидесятых. С Вьетнамом покончено, никто и вспоминать не хочет, и грядёт Китай.

-Папа не был тем, к кому пошли бы за какой-либо китайщиной.

-Скорее всего, тут Америка.

-Может быть. Но, опять же, это не было сильной стороной папы. Он был всегда собой, старый шпионаж. Университет штата Огайо, знаете ли. Так что среди высокомерных, заносчивых «плющей»* он был как у себя дома.

-Россия, страны Восточного блока, холодная война. Старое противостояние.

-Вечный враг, да. Подходит,- сказал Гарри Гарднер. –Вот тут весь папа. Точно. Одно слово: Набоков.

Боб не отозвался, осознавая, что в его глазах читается непонимание.

-Набоков, гениальный писатель.

-Знаете ли, сэр… к стыду своему я крайне необразован. Я пытался наверстать, но и дня не проходило, чтобы мне не приходилось стыдиться своей вопиющей бестолковости, так что ни о каком Набокове я и не слышал. Я даже Боссуэлла вспоминал, чтобы понять, что это такое.

-Владимир Набоков. Русский, белый,* родился на стыке веков, родом из Санкт-Петербурга. Всё потерял в Революцию, семья уехала в Париж, где встретились все белые русские. Учился в Кембридже, коэффициент интеллекта порядка трёхсот пятидесяти трёх. Кроме русского также прекрасно говорил по-английски, по-немецки и по-французски. Писал замысловатые, тягомотные книги обычно про интеллектуалов, всегда с подтекстом скрытой сексуальности и жестокости. Вероятно, рассматривал людей в качестве ещё одного образца, который стоило бы наколоть на иголку и рассмотреть поближе, поскольку вдобавок ко всему он ещё и бабочек собирал.

-Ваш отец был его обожателем?

-Скорее, почитателем, как и Хью. Они всему остальному на свете предпочитали сидеть в этой комнате и обсуждать Набокова, выпивая, покуривая и смеясь. Так что не знаю, сознательно или нет, но всё, что сработал папа, так или иначе находилось под влиянием Набокова. И что бы это могло быть такое? Так вот, Набоков любил усложнять свою прозу каламбурами, аллюзиями, многоязычной игрой слов и тончайшим остроумием. Вы слышали о «Лолите»?

-Старик и девочка? Чертовски грязно: это всё, что я знаю.

-Поверьте мне, это чистейшая изо всех когда-либо написанных грязных книг. Но там есть плохой парень, телесценарист по имени Клэр Куильти, выкравший Лолиту у Гумберта и использовавший её в своих целях. Набоков любил играть с именами, а это имя по-французски созвучно с «он здесь», пишется как «qu`il t`y». Видите, что получается? Это двуязычный каламбур: фраза по-французски и имя по-английски.

-Получается, что имя, сработанное Боссуэллом, было бы каламбуром на двух языках?

-Это литература, а не физика, так что ничего строго определённого тут быть не может. Тут возможен намёк, форма, призрачный смысл, стоящий за словом. Если бы имя было русским, то приведу простой пример: папа придумал бы Бабочкина. Это значит «человек бабочек», а Набоков был известен как мирового уровня коллекционер бабочек. Так что любой человек, взявшийся раскрыть легенду, будь он знаком с папой в его набоковской фазе, знай он, что именно папа сочинил легенду и говори он по-русски, мог бы сразу же вычислить Бабочкина из списка имён. Конечно, я всё упрощаю до примитива, поскольку придумывай он реальную легенду - всё было бы гораздо тоньше: он пропустил бы предпосылку через цепочку смыслов и языков до окончательного значения, как шарик, скачущий туда-сюда отскоками. И никто не добрался бы до этого последнего смысла, потому что в таком случае потребовалось бы владеть целым спектром дисциплин, языков и культур. Вот такими делами он любил заниматься.

-Думаю, я понял,- ответил Суэггер.

-Хотите взглянуть на папин кабинет? Я ничего не трогал с тех пор, как он умер. Думаю, обстановка хорошо отображает работу его ума. Вам понравится.

-Отлично. Это очень помогло бы.

-Окей, идём сюда.

Гарри повёл Суэггера вверх по скрипучей, узкой лестнице у задней стены и затем по кривому коридору в комнату с окном, из которого не было видно ничего, кроме зарослей, укрывавших соседний дом. Боб осмотрелся: ему предстал разум Нильса Гарднера, создателя легенд, которые всегда возвращали скрывавшихся под ними людей живыми.

-Тут папа пытался писать свои романы,- сказал Гарри. –Боюсь, что у него никогда не получалось. Он был блистательный начинатель, но ему не хватало того, что возвращает писателя обратно в кресло неделю за неделей и месяц за месяцем. В нём не было того, что позволяло бы заканчивать. К тому времени, когда он дописывал до половины, он настолько менялся интеллектуально, что уже не узнавал человека, который начал всю историю и не сочувствовал им же написанным персонажам. Думаю, масса гениев таким же образом никогда не заканчивают своих романов.

-Жаль,- ответил Боб. –Уверен, ему было что сказать.

Книжные полки, стоящие от стены до стены и от пола до потолка, были набиты книгами, стоявшими корешками наружу в соответствии с алфавитным порядком. Многие были на иностранных языках, какие-то на английском. Боб практически не узнавал названий за исключением Хемингуэя и Фолкнера. Была тут пара неуместных вещей: например, четыре керамические синешейки на одной из полок - папа, мама и два птенца. Была тут и на удивление сентиментальная картина или скорее иллюстрация с шестью зелёными вязами на фоне сельского пейзажа. Однако, наиболее странной вещью из всех была стоящая в центре стола и заваленная напечатанными листами старая пишущая машинка «Ундервуд», серая, как линкор, причудливо высокая и замысловатая. Ещё на столе была карандашница со скрепками и пистолет.

-Вижу, куда вы смотрите. Да, папа почему-то хмуро смотрел на эту штуку, но не позволял её убирать.

Гарри беззаботно взял его за ствол, и Боб узнал «Маузер» С96, обычно называемый «ручка метлы»* из-за формы своей рукоятки, которая шла под углом почти в девяносто градусов от затейливо сработанного ресивера. Рукоятка могла позволить себе иметь уникальную форму, поскольку она не была ответственна за содержание в себе магазина, помещавшегося в похожем на коробочку отделении перед спуском. Ствол был длинный, а весь пистолет в целом странным образом сочетал неуклюжесть и красоту.

-Уверен, что вы про эту штуку больше моего знаете,- сказал Гарри, протягивая пистолет Бобу.

Боб потянул назад затвор - пистолет был с той ранней ступеньки полуавтоматической эволюции, когда ещё не придумали скобу - чтобы открыть патронник, показавший, что пистолет не заряжен.

-«Маузер», «ручка метлы»,- сказал он.

-Да, точно. Такой был у Уинстона Черчилля во службы в кавалерии в Омдурмане в 1898 году. Тогда эта штука была новейшим изобретением. Думаю, папа хранил его потому, что он напоминал о времени классического шпионажа. Знаете ли, Европа тридцатых: Коминтерн, вербовка «Кембриджской четвёрки»,* Гестапо, сигареты «Галуаз», POUM*, романы Эрика Амбера и Алана Фёрста и всё в этом духе. В то время шпионаж был романтичным и ему это нравилось, поскольку было противоположностью жестокости войны в которую он был втянут и где на кону стоял обмен ядерными ударами и возможное глобальное уничтожение.

Суэггер смотрел на причудливый пистолет, чувствуя его кавалерийскую солидность. Заряжание представляло собой целую проблему, особенно сидя на скачущей лошади: десять патронов, посаженных в обойму, державшую их за донца, следовало поместить в прорези магазина и затем опустить их в пистолет давлением пальца. Вам не захотелось бы делать это перед толпой желающих убить вас дервишей.* Суэггер покрутил его, осмотрев со всех сторон и очаровавшись его уродливой красотой, заметив также цифру девять, вырезанную на деревянной рукоятке и обозначавшую калибр.

-Вы ведь не скажете никому об этом пистолете, не так ли? По действующему в Вашингтоне ДС закону он определённо нелегальный.

-Со мной ваш секрет в безопасности,- ответил Суэггер.

-Я не возражаю, если вы захотите остаться тут и проглядеть бумаги ради того, что вашей душе угодно. Скажу также, что когда папа умер в 95м, приходили люди из Агентства и всё проглядывали. Несколько бумаг они забрали и заверили меня в том, что все оставшиеся документы несекретны.

-Вы очень добры, сэр,- ответил Боб,- но не думаю, что это необходимо прямо сейчас. Может быть, если я впоследствии раздобуду побольше сведений и пойму лучше, что я ищу, то загляну к вам снова - если, разумеется, приглашение всё ещё будет действовать.

-В любое время. Как я и сказал, мне доставляет радость поговорить о папе. Он сражался в великой войне в великое время. Мы выиграли, не так ли?

-Говорят, да - согласился Боб.

 

В своём номере вашингтонского отеля этой же ночью Бобу не пришлось спать, чтобы мысль свалилась в руки. Старик Гарднер сам всё рассказал. Пистолеты. Его пистолет был древнейшей штуковиной из юрского периода полуавтоматической эры двухвековой давности. И всё же он что-то значил для старика, пусть даже не бывшего оперативником, которому «Маузер» мог бы пригодиться сгоряча или обдуманно, безнадёжно устаревший или нет.

Суэггер открыл портативный компьютер, вышел в онлайн и быстро нашёл базовые сведения о С96, подтвердив детали того, что он и так знал. Также Боб узнал происхождение девятки на рукоятке, прочитав, что таким образом в прусской армии во время Первой Мировой Войны бойцам сообщали: эта модификация использует патрон 9мм, а не стандартный маузеровский патрон 7.65мм, который применялся в ранних С96. Вдумчивые немцы заливали вырезанную девятку краской красного цвета, оттого-то пистолеты и получили название «красная девятка», но на пистолете старика Гарднера краска выцвела. Это навело Суэггера на мысль: красный, девять. Четыре синешейки - синий, четыре. Зелёные деревья - зелёный, шесть.

Боб яростно вдумался в неожиданную мысль. Радиокоды? Координаты на карте? Способ запомнить число 946? Или, ээ.. 649? Или 469.

Не придя ни к чему, кроме головной боли и чувства отупения, он понял, что тут не его игра и вернулся к своей.

Попытавшись оценить «Красную девятку» на сайте «GunsAmerica», крупнейшем складе старого оружия, он набрел на нечто иное: «»Смит-и-Вессон» M&P калибра .38, точно такой же, ради которого Ли Харви проделал весь путь домой сквозь облаву. Он занимал весь экран, и Боб, разглядывая его, узнавал изгиб и баланс блистательного дизайна Смита: точного сочетания округлостей и кривых, в едином оркестре слитых с поразительной эстетичностью как лишь немногие другие револьверы в неожиданный классицизм, проходящий сквозь века.

Насколько же было странным то, что Освальд рискнул всем для того, чтобы вернуться за револьвером, который мог бы быть с ним изначально! Думая об этом до сих пор, Боб так и не расколол этого ореха. Может, Освальд хотел найти Уокера и застрелить и его тоже в качестве последнего своего знака миру, который он оставлял позади? А может, он хотел иметь возможность распорядиться своей жизнью, будучи пойманным?

Однако, единственный человек, чьей жизнью он распорядился, был несчастный Дж. Д. Типпит, который, как и отец Боба, до конца выполнил свой долг и в благодарность за беспокойство поймал пулю.*

Дж. Д. Типпит - забытая жертва того кровавого дня. Будучи далласским полицейским, он был снабжён описанием убийцы, которым посчитали Ли Харви и направлен в Оук Клиф, ближе к окраине для патрулирования. Там он заметил идеально подходившего под описание человека, идущего чуть быстрее, чем следовало бы вверх по Десятой улице Оук Клиф. Типпит отследил идущего из своей патрульной машины, затем остановился и окликнул его. Их разговор теперь навсегда потерян. Вроде бы Освальд ответил на заданные вопросы, вышел из патрульной машины и пошёл дальше, но Типпит передумал, снова окликнул его и вышел из машины. Теперь уже бесполезно гадать, почему в то время менее политкорректной полиции он не обошёлся с подозреваемым агрессивнее: не взял на мушку и не надел наручники до того, как разбираться дальше. Но он выбрал более вежливый путь и в результате получил три пули.

Но не вежливость Типпита была подозрительной, думал Суэггер, глядя на силуэт тупоносого револьвера на экране, а резкость убийственного ответа Освальда. Известно было, что этот человек имел склонность к насилию и не боялся быть жестоким по отношению к другим, что доказывали его постоянные скандалы и драки, но в то же время он был болтуном, оратором и спорщиком. Он вполне мог иметь - или думать, что имеет - способности к тому, чтобы разговором и общением выпутаться из чего угодно, мог хотя бы попытаться попробовать. Но когда он был окрикнут второй раз, то даже не попытался применить эти способности, хотя вся его личность и всё его самоощущение строилось на них. Тем не менее он забыл о них и сразу же начал стрелять.

Можно было сделать вывод: он окончательно съехал. Будучи преступником на грани рационального самоконтроля, он не мог удержать свою голову в рабочем состоянии и видел, что ему либо надо действовать, либо он попадёт в камеру смертников. Он стрелял в панике. Суэггер подумал: «В этом есть смысл, пусть даже это и противоречит основам его характера.»

Но случившееся дальше ещё сильнее выходило из ряда вон. Почему Освальд подошёл к лежащему телу и выстрелил последний раз чётко в голову? Вы можете сказать - это было в стиле казни, но вы ошибётесь. Тут не было стиля, тут была казнь.

Казалось, что ни у кого это не вызвало большого внимания, но Суэггера это глубоко озадачило. Он мог уступить и согласиться с тем, что паникующий бегущий человек, потеряв самоконтроль и боясь за свою жизнь, примется стрелять. Но уж точно он повернётся и убежит после этого. Он убивал, чтобы выжить.

Но так не случилось. Вместо того, чтобы броситься прочь, Освальд проходит десять футов до тела, склоняется над упавшим и стреляет ему в голову с такого расстояния, что смотрит ему точно в лицо, в то же время всаживая пулю в голову и видя брызги крови, разлетающиеся вокруг тела, лежащего с той неподвижностью, что отличает мёртвых от живых. Почему? В той ситуации никакого смысла в этом не было и уж точно не имело смысла в разрезе его действий и предыдущего поведения.

Он никогда не был ненавистником ДФК. Он не был палачом, психопатом, не наносил удара милосердия, не снимал скальпов, не был воином бусидо, связывающим верёвкой черепа своих поверженных противников. Его убийство не было его личным способом выражения презрения. Но всё же в этом случае он сделал излишнее усилие, наклонившись и выразив финальное презрение выстрелом в голову в упор.

Почему?





Следующий день Суэггер посвятил тому, о чём подумал сразу же после начала своего большого тура «Лон-Мичем». Из Джорджтауна он поехал в Хартфорд и покопался в свидетельствах о рождении, откуда узнал, что и в самом деле Хью Обри Мичем родился в 1930м году у мистера Дэвида Рэндольфа Мичема и его жены, в девичестве Роуз Джексон Данн, указавших в качестве своего адреса посольство США во Франции, город Париж. Также он нашёл и Лона, родившегося пятью годами ранее у Джеффри Джеральда Скотта и его жены, в девичестве Сьюзен Мэри Данн, с адресом: ранчо «Зелёные холмы», Мидленд, Техас. Очевидно, что сёстры Данн предпочли, чтобы их детей принимали любезные хартфордские акушеры в комфортных условиях Хартфордского епископального госпиталя.

Затем - в Нью-Хейвен, старый город во времени своего упадка, частью которого был средневековый университет с башнями, поросшими настоящим плющом и укрытый зарослями дубов и вязов, в целом неуместный, но в то же время странным образом уютный. Насчёт самого Йеля Боб даже не задумывался: кто бы там стал слушать старикашку с ковбойским акцентом и в остроносых ботинках, который смотрелся как непричёсанный Клинт Иствуд? Это было единственной вещью, которая его когда-либо пугала.

Общественная библиотека была более приемлемым местом: тут хранились копии «Йель дейли ньюс», подававшей информацию без лишней помпы. Пролистав многие страницы записей давно забытых успехов элиты в славных полях Нью-Хейвена, Боб ощутил странное чувство инопланетности всего происходившего - настолько это всё было далёким от убогости его взросления посреди холмов графства Полк в Арканзасе. До чего же величественным местом был Йель сороковых, если почти половина местных лиц спустя какое-то время уже в камуфляже поредевших и поседевших волос добралась до всеобщего национального признания! Из двоих двоюродных братьев Лон Скотт был более выдающимся и играл за «Бульдогов» в защите или полузащите. Многие старые фотографии являли тот обычный тип американского красавца с угловатым, симметричным лицом, выраженным носом и челюстью, лёгкой улыбкой и теплом во взгляде. Была в нём какая-то доверительность, унаследованная так же, как и светлые волосы и римский нос, однажды поломанный в драматическом событии на футбольном поле. Суэггер вспомнил Лона в то время, когда он звался Джоном Томасом Олбрайтом - лежавшего в логове на склоне долины Торжища далеко в горах Уошито* в 1993 году, с головой, разнесённой вдребезги силой выстрела Ника Мемфиса с шестисот ярдов. Этим кончилось? Так и есть, к прискорбию. Три проноса* против Гарварда, возглавлял лигу по набранным очкам (большинство голов с поля, но и с ноги забивал), и это ничего не говоря о его успехах в стрельбе, где он четыре сезона подряд побеждал в чемпионатах «Лиги плюща» в позициях стоя и лёжа. Жалко, что война не продлилась дольше, что позволило бы Лону применить свои футбольные и стрелковые способности на службе в войсках - куда бы он ни попал.

А вот Хью не был таким ярким спустя свои пять лет. Ему, не будучи звездой мужских игр, не приходилось занимать последние страницы «Дейли»: всего-навсего запасной баскетбольной пятёрки «Бульдогов», и кроме единственного упоминания о лучшей игре - восемь очков против команды Брауна на старшем курсе - он фигурировал только в одной заметке: его поместили в издание «Йельского ревю», хоть Боб и не смог заставить себя поглядеть туда и ознакомиться со студенческой поэзией Хью. Но Хью был куда как умнее: закончил он с отличием, чего Лон сделать не смог.



Вернувшись в Вашингтон, Боб получил полную подборку «Американского стрелка» пятидесятых-шестидесятых годов, издаваемого Национальной стрелковой ассоциацией, купленную по интернету и доставленную ему в номер отеля. Посвятив делу несколько ночей, он продрался сквозь все тома, отслеживая ранние блистательные победы Лона в стрелковых соревнованиях национального уровня и даже найдя фотографию Лона, стоящего с призом на том же самом месте, куда спустя около двадцати пяти лет с тем же призом встал Боб. Но у Боба не было отца, который мог бы встать позади него, в то время как отец Лона лучился гордостью из-за спины такого превосходного, состоявшегося сына, которого через несколько лет он обездвижит ниже пояса.

Вскоре после этого в Библиотеке Конгресса Боб прочесал оружейные журналы того же периода пятидесятых-шестидесятых в поисках работ Лона в качестве автора, заядлого переснаряжателя,* экспериментатора или интеллектуала нарезного оружия - если таковые работы были, при этом узнав, что Лона почитали так же, как Джека О`Коннора,* Элмера Кейта* и других персонажей Золотого века, но не найдя ни малейшего упоминания на парализовавший его несчастный случай или предполагаемую «смерть» в 1965 году. Однако, после перерыва в несколько лет стала появляться строка с указанием автора Джона Томаса Олбрайта, не исчезавшая в течение следующих двадцати пяти лет.

Оставалась только одна остановка: посетить Уоррен в Вирджинии, недалеко от Роанока, где «умер» Лон, но там Суэггер узнал лишь то, что он и без того знал: смерть была тонкой подделкой, все документы сфабрикованы и все газетные упоминания базировались на заметке, опубликованной похоронной конторой. Тело, естественно, было кремировано, а прах развеян.

Дальше идти было некуда. Никто его не преследовал, никто не вёл на него киберохоту и не пытался убить. Казалось, что когда он потерял запах Хью, тот также потерял его запах - пусть и не было до конца ясно, существовал ли вообще Хью Мичем.

 

«Мемуары организатора»

Автор: Хью Мичем

«В дешёвой прозе всегда можно полагаться на убийцу» - писал великий русский романист Набоков. Что ж, поглядим.

Я, безусловно, убийца, хоть стиль моей прозы и поистёрся от своего былого блеска - если тот блеск вообще присутствовал изначально, до сорока лет заполнения в большинстве своём никчёмных административных отчётов, создания нескольких исследовательских документов и завала докладов о событиях. Моя ежедневная доза водки вряд ли помогает изложению и уж тем более ему не помогает избирательность моей памяти. Говори, память* - приказываю я, а она отвечает грязной руганью. Вот в чём вопрос: взбодрится ли моё старческое, дряхлое воображение от нового перебора прошлого или хотя бы приведёт мои слова в читаемую форму либо эти записи утонут в бессвязных слюнях? Это станет настоящим позором: ведь у меня столько всего есть что рассказать!

Но хоть я и неважный писатель, я ещё и великий убийца. Мне не приходилось нажимать на спуск, но на своём бюрократическом пути в разведывательном агентстве я послал на смерть сотни и тысячи: я планировал и одобрял устранения, налёты и штурмы, обязательным побочным продуктом которых являются убийства. Я в течение года руководил «Фениксом»* во Вьетнаме, сделавшись лихой фигурой в панаме и шведским пистолетом-пулемётом, висящим подмышкой - хоть мне так и не пришлось стрелять из этой чёртовой штуки, до смерти надоедавшей своей тяжестью. «Феникс» уничтожил порядка пятнадцати тысяч людей, включая некоторых из тех, кто на самом деле был виновен. Я сводил воедино и непосредственно руководил всеми видами военизированных чёрных операций, включавших любой из грехов, известных людям, а потом возвращался и спал в тёплой постели в красивом доме в Джорджтауне или Таншонняте.* Вы, наверное, будете правы, презирая меня, но вы и половины всего не знаете.

Также я тот человек, который убил Джона Ф. Кеннеди, тридцать пятого президента той страны, в службах которой я трудился до кровавых мозолей. И здесь я не нажимал на спуск, но я увидел возможность, облёк её в плоть, нашёл необходимые сокрытые таланты для исполнения, завербовал их, обеспечил логистику, отход и отступление безопасными путями и слепил алиби - которые, как выяснилось, так и не понадобились. Более того, я находился в той комнате, в которой нажали на спуск, а затем мой стрелок убрал винтовку и мы покинули это место с тем, чтобы немедленно раствориться во всеобщем безумии горя и скорби. Никто нас не остановил, не спросил ни о чём и мы не вызвали никакого интереса, так что к четырём часам мы снова были в баре «Адольфуса».

Это было, как вы должны знать, идеальным преступлением. Никакие из шести - или всё заняло восемь, а то и десять?- секунд в американской истории не были изучены пристальнее, нежели те, что лежали между первым выстрелом Алека, несчастной мелкой твари, которым он промахнулся и последним выстрелом моего двоюродного брата, которым он попал в цель. Однако же, спустя все эти годы, после всех расследований и предпринятых попыток разобраться, всех теорий, трёх тысяч с чем-то книг, написанными заблуждающимися клоунами никто так и не приблизился к разгадке нашего небольшого, тесного и высокопрофессионального заговора. До сей поры.

Я сижу на веранде. Для своих восьмидесяти трёх лет я в хорошей форме и надеюсь протянуть ещё по крайней мере лет двадцать. Передо мной луг, долина, густые леса и река. Земля моя до самого горизонта и патрулируется охраной. В большом доме позади меня слуги, японская порнозвезда, повар, массажистка (иной раз замещает японку), спортзал, девять спален, банкетная, внутренний бассейн, самый затейливый развлекательный центр на Земле и узел связи, из которого я могу управлять своей империей: в общем - все призы и выгоды долгой, эффективной и продуктивной жизни. Я стою больше, чем несколько мелких государств.

И вот, полвека спустя мой мир тряхнуло. Угроза. Возможность. Шанс открытия, разрушения и может быть даже мести. Это сподвигло меня сесть тут, на солнышке со стопкой жёлтой бумаги и стаканом шариковых ручек «Бик» (хоть я и традиционалист, но не настолько тупой, чтобы настаивать на перьевой ручке) и поведать историю собственной рукой. В любой момент из грядущих дней зазвонит телефон и скажет мне, разрослась ли угроза либо она устранена навсегда. Но, будучи человеком, который обычно заканчивает начатое, вне зависимости от того, каким будет исход разыгрываемой драмы - снова по моим требованиям и инструкциям - я завершу рукопись. Подразумевая, что я не буду прерван пулей, я помещу её в сейф. Возможно, что после моей смерти о ней узнают и она потрясёт основы истории. А может, её бросят в топку, как санки гражданина Кейна.* Это находится за пределами моей воли, вследствие чего и не заботит меня. Я лишь знаю, что сейчас я впервые изложу всё. Говори, память.

Хоть я и по природе своей немногословен и не склонен к самокопанию, но я считаю должным произвести беглое описание, проясняющее моё происхождение. Меня зовут Хью Обри Мичем, из хартфордских Мичемов. Мы были стародавней семьёй янки, слесарями и жестянщиками, испокон века ведущими дела на всех фермах, существовавших на суровой земле Коннектикута. Мои предки ловко соображали насчёт долларов и возможности их заработать, лица их были спокойны и строги (как у мужчин, так и у женщин), сами они были немногословны, в роду не было лысых и лишь чёрная метка алкоголизма и меланхолии проявлялась пару раз в поколении. Если принять во внимание всё это как мои черты, то я был более обязан своим формированием трём учителям, о первых двух из которых я слегка расскажу.

Первый - это человек по имени Сэмюэл Кольт. Я был достаточно сообразителен, чтобы иметь такого прапрадедушку, как Сайрус Мичем, известного в качестве одиозного тирана, совершившего один умный поступок в беспросветной жизни в бытность свою владельцем скобяной лавки в Хартфорде. Он поверил в молодого Сэмюэля Кольта и созданную им новомодную крутящуюся штуку под названием «револьвер», вложившись в подъём первого в Коннектикуте завода (самый первый, в Нью-Джерси, потерпел неудачу). Это был отличный карьерный шаг, потому что все мы в качестве дальнейших наследников Мичема имели выгоду от изобретения полковника, имея постоянно пополняемый источник денег, вполне достаточных для того, чтобы заниматься чем хотим вместо того, что нам нужно. Мы учились в лучших школах, у нас были лучшие праздники, мы знали радость больших домов на холмах под вязами и слышали, как деревенщина зовёт наших отцов «сэр». Мы удачным образом превращали геноцид индейцев, уничтожение моро,* борьбу с гуннами, сражения с нацистами и Великой восточноазиатской сферой совместного процветания* в свою финансовую независимость.

Некоторые из нас погибали в каждой из тех кампаний. Отец же мой был дипломатом, служившим по линии Госдепартамента в Париже перед войной, с 1931го по 1937й год, где я и вырос, впитав язык легко и полностью. Также он работал на более титулованную структуру, как и все разведывательные агентства - практически абсолютно бесполезную, называвшуюся «Управление стратегических служб»* и в действительности бывшую в тридцатые годы краснее Москвы, а затем снова вернулся в Вашингтон для продолжения карьеры добропорядочного джентльмена. Благодарю вас, полковник Кольт, за то, что вы обеспечили всё это для нас.

Тут мне следует сделать сноску относительно языка, который я впитал «легко и полностью». Это не был французский, хотя по-французски я говорю. Это был русский. Моя няня, Наташа, была белоэмигранткой - княгиней, не меньше. Утончённая и культурная леди, она вращалась в высших белых кругах, поскольку Париж перед войной был белой русской Москвой - там было наибольшее количество эмигрантов, нежели где-либо в мире. Они были блистательными людьми, пусть и обманутыми - безупречно культурными, экстравагантно космополитичными, очаровательными, утончёнными и отважными, с высочайшим прирождённым интеллектом вкупе с гениальностью, неутомимыми как на войне, так и в литературе. Из них произошёл не только великий Набоков, но и Достоевский и Толстой. Я даже был, будучи маленьким ребёнком, на званом вечере в присутствии самого Набокова, хотя и не помню ничего об этом. Так что русский с налётом аристократичности стал моим первым языком в то время как мои родители были слишком заняты, творя парижскую сцену и занимаясь чем угодно но не мною, за что я благодарю их: уроки Наташи были гораздо более значимыми и запоминающимися, нежели что угодно, чему меня могли бы научить они. Этим и объясняется многое из того, что последует дальше.

Моего второго учителя звали Клинт Брукс из Йеля, где я совершенствовался в американской литературе, намереваясь потом уехать в Париж и работать там вместе со знакомыми из Гарварда в предприятии, которое они там начали и которое чертовски манило меня, «Парижское ревю». У доктора Брукса были свои проблемы, о которых я умолчу, но он был основателем и главным служителем дисциплины начала пятидесятых, называющейся неокритицизмом. Неокритицизм со спартанской жёсткостью гласил, что текст был всем. Не имеет значения, что вы прочитали об авторе в «Таймсе» или «Лайфе», на какой кинозвезде он женился, драл ли его отец по заднице и не занижала ли первая жена размер его члена. Более того, даже он сам ничего не значил. Имел значение только текст, и его следовало изучать пристально, в лабораторных условиях и безотносительно личности, психологии, магии вуду или чего бы то ни было ещё. Только в таком случае его послание, его значение, его место во вселенной - если таковое есть- покажется наружу. Мне нравилась дисциплинированность такого подхода, его рвение и ощущение честности. Я полагал, что следует применять такой подход к жизни и мне думается, что в какой-то мере у меня это получилось.

Перевод - Кирилл Болгарин 
 
 
продолжение следует
Социальные сети