Интифада Аль-Аксы в палестинском Наблусе на Западном берегу реки Иордан

Автор: Голдберг Марк Рубрики: Переводы, Ближний Восток Опубликовано: 04-09-2012


***

Одним из больших людей Наблуса во время моего там пребывания был Мухаммед Нидал. Мы дали ему прозвище Лиса за его почти сверхъестественную способность скрываться в тенистых переулках Казбы и растворяться в ночи. Он уже провел девятнадцать лет в израильских тюрьмах и вроде бы клялся, что ни за что в жизни не вернется обратно. После освобождения он вернулся на свое старое место постоя в Казбу. Он был причастен к организации операций против израильских поселений, гражданского населения и своего собственного народа. Одной из операций, которая снискала ему особое уважение, было убийство сына мэра Наблуса. Он целился в отца, когда тот выходил офиса, но промахнулся и попал в сына.

Когда нас впервые инструктировали перед началом миссии, я был все еще новичком в подразделении и помню, как ощутил прилив возбуждения при мысли о поимке воистину плохого парня – энтузиазм, который еще больше усилился после того, как мы провели генеральный прогон на базе – правда, сразу после этого боевую готовность отменили, и нам сообщили, что миссия приостановлена. Так продолжалось несколько недель, а затем все свелось к повторному инструктажу и периодическим прогонам. И только когда мы попали в поселок, где несли караульную службу и совершали регулярные ночные вылазки в Наблус, я снова услышал имя Лисы.

В тот момент я был занят мытьем посуды, пользуясь ножом как подручным средством. Это дело я ненавидел намного больше любой другой миссии, в которую меня могли снарядить Силы самообороны Израиля. Я стоял по колено в остатках вареных яиц, сливочного сыра и этого мерзкого сухого риса, который, кажется, способна сварганить только Армия. В дверном проеме кухни возникла голова Эми, заместителя командующего подразделения. Не слишком разговорчивый даже в свои лучшие дни, он просто сказал: “Бросай это дерьмо, собирай свои манатки и садись в машину! Мы засекли Лису!”

Когда он сказал “мы его засекли”, я подумал, это значит, что теперь нам нужно будет выехать на его поимку, и был уверен, что у нас ничего не выйдет, поэтому неспешно собрал свое снаряжение и убедился в том, что оно действительно исправно. По пути к своей машине я снова столкнулся с Эми и сказал ему: “Ничего не получится, ты же знаешь!” Он взглянул на меня и с ухмылкой сказал: “На этот раз все серьезно, они нас не отменят!” Я подумал – кто знает, возможно, они и вправду настроены серьезно. Я запрыгнул в машину и поделился своими чувствами с ребятами. С технической точки зрения, ситуация была довольно проста – нам предстояло окружить здание, войти внутрь и схватить его. К сожалению, это был многоквартирный дом, все жители которого считались его сторонниками. Сложно было предвидеть, как все обернется, пока мы не попадем на место. Я никогда по-настоящему не верил, что мы действительно найдем Лису и уже смирился с тем, что никогда не увижу одного из настоящих вершителей судеб за время своей службы. По дороге к жилому дому в машине я внимательно слушал радио – нам сказали, что в любой момент, даже по пути туда, мы можем получить сигнал об отмене операции – тогда нам просто придется проехать мимо пункта назначения и вернуться на базу.

Наше подразделение выполняло это задание только потому, что морские котики не смогли вовремя прибыть на место. Изначально задание было возложено на них, и я слышал, что они усиленно к нему готовились. Террористов такого уровня обычно задерживали морские котики, так как шансы попасть в переделку были высоки, и они стояли выше нас в иерархии элитных подразделений ССИ. Так как они не смогли прибыть вовремя, задание поручили нам. Я улыбался, когда представлял себе лица солдат из сайерет, которые, несомненно, были расстроены, что такая важная миссия была поручена нам, а не им.

Мы остановились у здания и, выскочив из машин, рассредоточились по заданным позициям. Мы прекрасно знали, как важно суметь быстро занять позиции – Лиса был широко известен своей уникальной способностью пронюхивать о нашем присутствии и, несомненно, сеть его информаторов уже до него дозвонилась. Разница между его успешным задержанием и еще одной безрезультатной миссией зависела от нашей общей способности вовремя рассредоточиться и предотвратить его побег. По этой причине мы не стали собираться в одну большую группу и осторожно совместными усилиями пробираться дальше. Вместо этого, командиры отделений побежали к позициям, ведя за собой своих парней.

Руководителем моего отделения был паренек по имени Томмер – он был моложе меня и недавно окончил курсы командиров – я бежал прямо за ним, а замыкающим был Бэби – как обычно, вооруженный гранатометом. Во время перебежки я заметил ошибку – Томмер собирался повернуть не в ту сторону. “Томмер, нет!” – в ночной тишине мой шепот был больше похож на рев. Он повернулся и посмотрел на меня – я показывал налево. Затем он продолжил бег в правильном направлении, не меняя темпа. В том, что именно я – официально наихудший штурман подразделения – смог сопоставить все, что находилось у меня перед глазами, с картой, которую изучал на базе, была определенная ирония. Мы нашли свою позицию, и я немедленно направил свой прибор ночного видения на здание, усиленно пытаясь отыскать в окнах мужчину, который хочет незаметно выбраться. Я никого не заметил и приготовился стрелять из винтовки по зданию согласованным огнем всех отделений, которые окружили этот многоквартирный дом – наше предупреждение для Лисы.

Я нацелился на опасную по виду стену и открыл огонь по сигналу Томмера. Звуки выстрелов разнеслись эхом по всей улице и вернулись назад. Неистовый шумовой взрыв в ранние утренние часы, казалось, никак не повлиял на жителей дома. Свет по-прежнему был погашен, никакого движения не наблюдалось. Стрельба должна была их разбудить; они должны были испугаться. Я услышал, как кто-то говорит по-арабски в мегафон, очевидно призывая всех жителей покинуть здание и предстать перед ждущими снаружи войсками с удостоверением личности – одной из наших групп было поручено просеять людей.

Шли секунды, превращались в минуты, и вскоре мне стало казаться, будто я наблюдаю за этим зданием целый год, а там все еще не видно было никакого движения. Нам приказали сделать еще один залп по стенам. Я воспользовался этой возможностью, сделал пять выстрелов и немедленно заменил магазин. Я смотрел на здание через оптический прицел и с радостью заметил, что наконец-то внутри зажигается свет; я снова услышал завывание мегафона, затем – с другой стороны здания – послышались приглушенные, обрывистые звуки приказов на арабском языке. Я не видел, что там творилось; это было вне зоны моей ответственности; у меня была только одна работа, одно очень простое задание. Мне нужно было смотреть на заднюю сторону дома и стрелять в любого, кто попытается бежать. Однако самая легкая работа легко могла превратиться в самую сложную.

Если бы я находился перед входом в здание и отвечал за контроль и проверку толпы, со мной были бы люди. Я бы занимался делом. Я мог проверять документы, обыскивать людей на выходе из здания, и, возможно, в итоге обнаружил бы кого-то, кто знал бы, где находится Лиса и мог дать нам какую-то полезную информацию. Вместо этого я торчал с двумя другими солдатами на скрытой от глаз позиции, удаленной от любых подобных действий. Все, что мне оставалось – это прицеливаться и смотреть на здание, таращиться на него час за часом. Я следил за траекторией луны по чистому ночному небу. Я десять раз отыскивал Полярную звезду и пытался понять, каким образом, находясь в движении, она одновременно указывает на север. Я пил воду из фляги, пару раз обменивался кивками с Томмером и проверял свои тылы на предмет, не заснул ли Бэби. Кроме этого, ничто не нарушало монотонность самой важной миссии, в которой я когда-либо участвовал.

На самом деле, не прошло и десяти минут, как я понял, что его нет в здании. Никто не открыл по нам огонь, никто не попытался никуда сбежать, а все жители без проблем вышли на улицу. Его там не было, Лиса исчез. Я наблюдал за тем, как в небо все глубже погружается луна, взглянул на восток и услышал, как из динамиков по городу разносится призыв к молитве. Было около пяти тридцати утра. Обычно эта скорбная мелодия была для меня ориентиром, что пора отходить – она означала, что скоро рассветет, а оставаться в Наблусе в дневное время было все равно, что открыто провоцировать беспорядки. Поэтому я удивился, что мы все еще не получили приказа уходить, когда солнце, в конце концов, подняло свою сонную голову над горизонтом.

Началось прочесывание здания. Парни не заходили внутрь, пока не закончили проверку всех людей, которые вышли, и не убедились, что среди них нет Лисы. Наконец Левинсон, Бык и Большой Том зашли внутрь, под прикрытием командира с отделением. Как же я хотел быть с ними; осмотр здания был самой крутой частью солдатской работы, и самой опасной. Обходя квартиры, переходя из комнаты в комнату, ты никогда не знаешь, что ждет впереди, зато уверен, что любая угроза будет твоя. Нам всем рассказывали о парнях, которых недавно убили во время таких обходов. Больше всего мне нравилась история о том, как кто-то раздвинул двери лифтовой шахты, а парень, который сидел сверху на лифте отстрелил ему башку. Я хотел быть с ними в том здании. Мне ужасно надоело всегда быть тем безымянным парнем, который прикрывает дом с обратной стороны. Всегда приятно быть в первом отделении группы – этих парней, как правило, считали самыми лучшими в группе и они быстро становились спецами по осмотру домов, в которых потенциально или действительно прятались люди, желающие их убить. Моя группа имела самую взвешенную подготовку, которую может получить солдат – год обучения и почти год практического опыта – достаточно, чтобы начать осознавать свои действия, но слишком рано, чтобы потерять осторожность.

А я был другим – тем, которого определили к кому-то в отделение, вместо того чтобы дать ему свое собственное. Я был парнем, который прикрывал тех парней, которые делали работу! Это было невыносимо скучно и еще как раздражало – знать, что с моей ролью мог бы справиться любой в подразделении. Естественно, речь шла о командном духе – о том, что все должны прикрывать друг друга, но в этой миссии я хотел для себя более звездной роли. По правде, для меня работа была кончена тогда, когда я сделал последний предупредительный выстрел – все, кто не попытался до сих пор сбежать, вряд ли бы стали это делать позже. Так что я снова проводил долгие часы, сидя на земле Наблуса, абсолютно ничего не делая, а только “присутствуя”. Радио Томмера было включено достаточно громко, чтобы я слышал периодические сообщения из здания. Я грезил о том, что сам нахожусь внутри – здание наводняли сотни террористов, и я всех их убил и спас всю операцию. Кроме этого и регулярных посматриваний на часы, заняться было нечем. Переключение с ночного прицела на дневной приятно прерывало монотонность, неизбежную, если таращиться на здание восемь часов подряд.

Осмотр здания проводился не спеша, и я перестал следить за ходом событий по радио. Я снова взглянул на дом перед собой – потрескавшееся кирпичное строение с грязными окнами в ржавеющих рамах. То тут, то там виднелись балконы с растущими вразнобой цветами в горшках, беспорядочными затычками из замазки, которая словно не давала всему этому развалиться. Кто-то протянул руку и закрыл окно в ржавой раме. Я видел, как медленно, осторожно, обдуманно закрывается это окно в квартире на третьем этаже. Я ничего не сказал, а просто продолжал смотреть через снайперский прицел на то, как закрывается окно. Стрелять по зданию теперь было нельзя из-за наших парней внутри, не говоря о том, что в действительности рука была видна всего какое-то мгновение. Слева от себя я услышал: “Это было то, что я думаю?” “Да, я тоже это заметил!” – сказал я. Томмер передал Левинсону, который был в здании, что в квартире на третьем этаже кто-то есть. Левинсон закончил прочесывание на нижних этажах, прежде чем подняться в квартиру, которую мы держали под прицелом – сомнений не было, это был он. Мирные жители, которые вышли на улицу, клялись, что в доме никого не осталось, даже после того как им сказали, что если там кого-то обнаружат, его воспримут как угрозу и будут обращаться соответственно.

Как только они поняли, о какой именно квартире идет речь, они ворвались туда со светошумовыми гранатами, простреливая перед собой комнаты. Они не хотели рисковать, поэтому из предосторожности бросили внутрь гранату. Как только все это было сделано, парни стали заходить в квартиру. Они там ничего не обнаружили, кроме полнейшего беспорядка, вызванного погромом, учиненным в самой обычной квартире. Трупов не было, как и никаких следов жизни. Они продолжали продвигаться вперед, в направлении кухни – Левинсон достал гранату и хотел ее бросить, но никто иной как Бык, остановил его, указывая на то, что здесь наверняка использовали газовую горелку для приготовления пищи; они сошлись на еще одной светошумовой гранате, которую швырнули внутрь, а затем ворвались сами. И снова там не было никаких следов присутствия Лисы.

Прежде чем они успели из-за этого огорчиться, до них донеслись приглушенные голоса из комнаты, которую они уже осмотрели. Казалось, голоса доносятся прямо из стены. Когда они вернулись туда, чтобы разобраться, в чем дело, то поняли, что крики на самом деле доносятся из-за шкафа. Парни были сбиты с толку, потому что слышали несколько голосов одновременно – вопрос о том, кто был вместе с ним, прояснился, как только Бык опрокинул шкаф, и они вытащили этих ребят из их маленькой дыры и швырнули на пол, где Форест и Большой Том надели на них наручники и обыскали их. Вряд ли, это был приятный опыт. Позже они сказали мне, что Бык буквально поднял их вверх и швырнул оземь. У них было семь мобильных телефонов, Калашников, Кольт сорок пятого калибра и достаточно патронов, чтобы убить много людей.

Когда мы услышали о том, что его схватили, вместе с кем-то еще, мы поздравили друг друга и стали ждать команды по радио, чтобы вернуться к машинам и разъехаться. Шансы беспорядков в связи с его захватом были высоки, так что нам надо было быстро разойтись по машинам. Я наблюдал за тем, как другие отделения выбирались из укрытий и возвращались к входу в здание, где стоял наш транспорт. Затем настал наш черед выбираться – я поднялся и двинулся следом за Томмером, а Бэби шел за мной. Когда мы дошли до машин, я увидел палестинских гражданских, которые сидели на земле у своих домов. В основном, это были семьи. Я заметил одну женщину, чей сын говорил с ней, но, казалось, она не слышала – она просто уставилась в какую-то пустоту перед собой. Другой мужчина – скорей всего, ее муж – стоял у нее за спиной и нервно курил сигарету, стараясь ни на кого не смотреть.

Когда мы без происшествий забрались в машину, Томмер наклонился ко мне и сказал, что Лиса поедет с нами. “Лиса едет с нами?” – повторил я за ним, не веря своим ушам. “Да, главарь едет с нами!” Ух-ты, подумал я, так я и вправду увижу его – этого парня, который спланировал так много атак, того, на чьей совести было столько смертей. Эта мысль смутила меня. Одно дело – террористы-смертники, с ними было легко – когда вы объявлялись у них на пороге, они просто сдавались, без всяких проблем. Лиса был совсем другим случаем; я был удивлен, что нам удалось схватить его живьем. Кроме страха, который я испытывал, меня так же раздирало любопытство – как выглядит на самом деле этот главарь террористической индустрии? Как он поведет себя с нами? Больше всего, наверное, мне хотелось увидеть парня, которому так долго удавалось от нас ускользать.

Когда Бык вывел его наружу, он дрожал и плакал, и непрерывно бормотал что-то на иврите и на арабском. Ему завязали глаза, так что Быку пришлось помочь ему забраться в машину, и мы втянули его внутрь и посадили на пол. Он все еще что-то бормотал, а потом снова заплакал – в одну минуту крича, что хочет видеть офицера, а в другую – моля о том, чтобы кто-то его пристрелил. Его истерика продолжалась все время, пока я находился рядом – он просто плакал и молил нас о смерти. Ситуация казалась мне еще более отвратительной оттого, что его слова – в частности, мольбы о смерти – ровным счетом ничего не значили. Я слышал об оружии, которое нашли у него и его друга. У него было предостаточно времени, чтобы наложить на себя руки, а также достаточно возможностей начать перестрелку, когда наши парни все еще прочесывали нижние этажи.

Такой его вид уничтожил все мои романтические представления о конфликте. Одно дело, если всем этим метателям камней было наплевать на свободную Палестину, но другое – если в нее не верил парень, который снаряжал всех этих террористов-смертников и причинял все это опустошение. У него были все инструменты в руках, но он даже не попытался открыть по нам огонь, он призывал нас пристрелить его, но легко мог застрелиться сам. Единственный вопрос, который снова и снова крутился в моей голове, был “неужели этот усатый, лысеющий мужчина с брюхом действительно мой враг?” Я не мог найти оправдание своему предыдущему страху этого человека, который сидел сейчас передо мной. Неужели это был человек, который наставлял террористов-смертников, убеждая их в правоте своих идеалов, тот, кто провел всю свою жизнь либо в тюрьме, либо планируя убийства израильтян и арабов? Теперь, когда его поймали, проявилась его подлинная сущность. Наверное, это был такой же сюрприз для него, как и для меня. Возможно, он думал, что сможет убить себя, вероятно, оправдывался этим, отправляя своих марионеток в наши города, но, когда пришло время, просто не смог нажать на спусковой крючок.

А теперь, какой во всем этом был смысл? Что я здесь делал, сражаясь с этими идиотами? Неужели никто не воспринимал это все всерьез? Внезапно передо мной предстала картина – израильские офицеры-карьеристы, которые преследуют рвущихся к власти палестинских психопатов, а пользуются этим ловкие поселенцы и террористы Хамас. Все это было бы смешно, если бы ставки не были так высоки. Наконец-то я понял тот взгляд палестинцев, которым, казалось, они всегда на нас смотрели. Это был взгляд людей, которые знали, что их побеждают, людей, которых никто не представлял – а меньше всего те, кто заявляли, что они за них сражаются. Казалось, все это делается из корыстного интереса – кем стал бы Лиса, если бы не был Лисой? Бакалейщиком? Мясником? Тот факт, что мы за ним охотились, сделал из него героя в его клане, могущественного человека, жизнь которого была окружена тайной. А правда заключалась в том, что все это не имело под собой никаких оснований. Он проповедовал ненависть и разрушение всем палестинцам, но когда настал его черед нажать на спусковой крючок, он выбрал капитуляцию и пожизненное заключение в израильской тюрьме. Тот факт, что он не пошел до конца, не стал сражаться, заставил меня почувствовать, что вся его риторика была ложью, что никто из высокопоставленных террористов, в самом деле, не верил в то, что проповедовал, но они говорили все эти слова, чтобы завлечь легковерных членов общества и заставить их совершать действия, которых не планировали совершать сами.

Это открытие ранило меня, оно разительно отличалось от моего наивного взгляда на конфликт, когда я вступал в армию. Я всегда думал, что все будет по-другому, что мы сражаемся с ними, а они сражаются с нами, и тому есть веские причины, но, очевидно, я ошибался. Героев не существовало, были одни дураки, настолько глупые, чтобы верить в то, что говорили им другие дураки. И если этот парень не стал сопротивляться, то кто бы стал?

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны" 

Оригинал - http://www.short-fiction.co.uk

Социальные сети