Иракские племена: от Саддама Хусейна до Дэвида Петрэуса

Рубрики: Переводы, Ирак Опубликовано: 09-11-2013


Племя в Ираке вновь начинает играть роль первого плана, как на политической арене, так и в процессе военного обеспечения безопасности в стране. Интерес, который проявляет американское военное командование к “племенному” вопросу, уже давно очевиден, об этом свидетельствуют стремления американцев воспользоваться иракским опытом (который мы с полным основанием можем назвать “удачным”) и в Афганистане.

Ниже мы попытаемся ответить на вопрос о том, почему в последние годы иракцы либо по собственной воле, либо по подсказке или даже под нажимом со стороны объединяются в племена (реально существующие или вымышленные). Мы постараемся разобраться в коллективных и личных побуждениях, объясняющих воспроизводство подобной племенной системы, а также в том, каково ее значение сегодня, т. е. в 2009 году. В этом смысле перед нами, по сути, исторический феномен, ибо модернизация и глобализация, как видно, не обязательно приводят к исчезновению партикуляристских структур, тем более – если государственные деятели, центральные органы власти и/или представители международных структур (на данный момент – американские войска) только поощряют их упрочение. До такой степени, что в какой-то момент стало казаться почти естественным, что бывшего президента США, Джорджа У. Буша, чаще можно было видеть рядом с лидерами племен в провинции Аль-Анбар, чем с президентом Ирака. В свою очередь, стало казаться нормальным и то, что некоторые представители племен звонят напрямую тому или иному американскому генералу, а не обращаются к региональным или местным властям. Налицо, таким образом, новая ситуация, когда племена продолжают существовать не только благодаря внутренней ситуации в стране, но и непосредственно благодаря их сложной системе взаимоотношений с самой что ни на есть глобальной силой: американскими войсками. 

Есть все основания утверждать, что американская стратегия, нацеленная на объединение определенного количества племен в борьбе против Аль-Каиды на арабо-суннитских территориях, расположенных к западу от Ирака, на данный момент себя оправдывает. На сегодняшний день большинство этих племен воспринимает американские войска в качестве возможной защиты от Ирана, да и вообще ото всех тех, кто намеревается ослабить влияние этих племен в регионе (например, Аль-Каиды, действующей во имя ультрарадикального ислама). Между тем, наладить контакт между племенами и американскими войсками было непросто. Этому предшествовали долгие годы кровопролитных мятежей, а также принципиальное изменение стратегии американцев, позволившее им, в конце концов, найти подход к этой непростой категории населения. Упомянем также и щедрость “джи-ай”, морской пехоты и войск специального назначения (финансовая помощь, обещание постов, интегрирование в иракские вооруженные силы и гражданские органы власти, а также определенная политическая карьера на региональном уровне). Тем не менее, этот запоздалый успех не является чем-то необычным: достаточно вспомнить взаимовыгодные отношения между государством и племенами при Саддаме Хусейне.

Нынешний премьер-министр Ирака, Нури аль-Малики, занимающий этот пост с 2006 года, в свою очередь тоже все больше и больше склоняется к использованию подобного американского опыта. Он про- водит ежедневные встречи с предводителями племен, члены его кабинета и политически, и финансово поддерживают лояльные иракскому правительству племена (известные как “Комитеты поддержки”, Majalis al-Isnad). Естественно, Нури аль-Малики рассчитывает и на ответную преданность (как в личном, так и в политическом плане). Во время последних региональных выборов, прошедших 31 января 2009 года, эта стратегия оказалась достаточно плодотворной. 

Однако обратимся вновь к важнейшим вопросам, без ответа на которые невозможно понять всю значимость племен в современном Ираке и, в частности, в западном его регионе. 

Говоря об иракских племенах сегодня, в 2009 году, позволительно ли воспроизводить вновь и вновь классический образ, согласно которому племя – это непременно воинственный облик, готовность к набегам, безусловная солидарность между соплеменниками и т. д.? Или же мы имеем дело с социополитическими группами, сохранившими исторически сложившуюся форму, но при этом постоянно эволюционирующими и даже трансформирующимися?

Как мы уже упоминали, американцы были не первыми в своем желании опереться на иракские племена. Не следует забывать, что впервые племена были задействованы в политике Саддамом Хусейном, начиная с 1980-х годов и вплоть до 2003 года. Кратко рассмотрим теперь социальную структуру иракских племен. Что представляют собой эти племена? Каков их реальный вес в политической жизни страны? И еще более важный вопрос: каким образом могут они осуществлять свою деятельность в нынешнем Ираке? В тандеме с государством или же самостоятельно? Могут ли племена стать политической силой на общенациональном уровне, или речь идет всего лишь о локальных группах?

Что представляет собой иракское племя?

Употребление старых терминов и применение стереотипных моделей к понятию “племени” приводит к путанице, неясности в этом вопро- се, тогда реальная суть понятия изменилось. Остановимся на некото- рых основных хорошо известных терминах, с тем чтобы описать и деструктурировать организацию иракского племени:

− Для определения понятия “племя” в арабском мире часто употребляются два термина: ashira и qabila. В Ираке более распространен термин ashira. Он обозначает совокупность индивидов и групп, говорящих на одном языке и даже, нередко, на одном и том же диалекте. Племя подразделяется на множество подгрупп, fakheth (кланов), которые в свою очередь подразделяются на несколько hamula (родов)4, состоящих из нескольких bayt (больших семей, или домов), а каждый bayt включает в себя несколько âyla (семей). Выдвинем гипотезу о том, что “дом” (в толковании этого понятия Леви-Строссом) в иракском обществе является первичной и простейшей структурной политической единицей. 

Для племен в арабо-мусульманском мире, за редким исключением, важнейшей характеристикой является отдаленное патрилинейное родство, чаще скорее провозглашаемое, чем реальное. Здесь, как и в других местах, люди нередко манипулируют своей генеалогией. Скажем, заявление о связи со священным родом обеспечивает не только уважение, но и особый социальный статус, и порой устанавливает групповую субординацию. Родство по линии главы племени создает необходимые условия для того, чтобы в свою очередь стать шейхом.

Изначально наличие собственной территории, на которую племя заявляло свои права, и которую оно было готово защищать с оружием в руках (будь то территория унаследованная, завоеванная, обретенная в соответствии с обычным правом или полученная от центральных властей) представляло собой еще одну важную особенность племенной реальности. Сегодня же ранее общие племенные земли приватизированы и принадлежат частным лицам, и даже если права на владение этими землями в сельской местности передаются внутри одного и того же клана, они более не составляют общую собственность. В результате люди продолжают, в культурном смысле, говорить о той или иной территории как о принадлежащей племени, в то время как на деле земля уже приватизирована и разделена на неравные доли. Таким образом, существенная часть материальной основы организации племени оказывается модифицированной. 

Численность племен различна, но не этим фактором определяется их политический вес в обществе. К примеру, как известно, племя Альбу Нассер, к которому принадлежал Саддам Хусейн, – одно из самых малочисленных, и тем не менее, на протяжении нескольких десятилетий оно играло немаловажную роль в иракской политической жизни. Некоторые племена могут насчитывать десятки, а порой и сотни тысяч людей, объединяющихся вокруг шейха (sheikh) и его “дома”. Считается, что шейх регулирует внутриплеменные отношения, а также, выступая от имени всего племени, представляет его интересы в отношениях с другими племенными группами, центральными властями или (как это происходит сегодня в Ираке) с иностранными и международными военными, политическими и даже экономическими силами (в том числе с американскими войсками).

Тем не менее, даже несмотря на тот факт, что раньше племена отличались значительно большей компактностью (проживание на общей территории, реальная взаимозависимость действий, наличие всесильного шейха во главе племени), и в наши дни племя продолжает оставаться группой, обладающей, однако, меньшей способностью как внутреннего, так и внешнего принуждения. Необходимо понять, что отныне отдельно взятый член того или иного племени “свободен” в своих действиях и передвижениях. Он может даже дистанцироваться от своей группы, что было сложно себе представить не только в момент создания современного иракского государства в 1920 году, но и вплоть до конца пятидесятых годов XX в. Тем не менее, тот же самый человек может (в определенном контексте) счесть более выгодным для себя заявить о своей племенной принадлежности, с тем чтобы извлечь материальную или нематериальную выгоду и обрести относительное покровительство. В нынешнем трайбализме можно констатировать клиентелистский оттенок, с учетом той роли, которую играют племена в сфере распределения важных постов и доступа к доходам. Этим объясняется тот факт, что в некоторых южных или западных провинциях Ирака (например, в провинции Миссан на юге или в западной провинции Аль-Анбар) большинство полицейских или военных рекрутируются всего из нескольких племен. Поэтому неудивительно, что в этих областях Ирака обычная стычка между полицейским и военным может перерасти в племенной конфликт.

Иракские племена в период национального государства (1958 – 2003 гг.)

Чтобы понять, что такое иракские племена во всех их проявлениях, недостаточно просто проанализировать их нынешнее состояние. Необходимо окунуться в прошлое. За последние пятьдесят лет мы стали свидетелями трех этапов эволюции этого общественного института.

Эволюции противоречивой, ибо в своей политике государство и авторитарная партия Баас сочетали реальные меры по модернизации страны с использованием логики племенных отношений в целях сохранения власти.

В 1960-70 гг. иракское общество претерпело множество изменений: полное и окончательное подавление городом деревни, аграрная реформа, законодательное ограничение власти шейхов, всеобщий доступ к образованию, развитие среднего класса, изменения в сфере семейных и брачных отношений (постепенный переход к нуклеарной и моногамной семье), относительная эмансипация человека по отношению к его исконным группам принадлежности (племя, клан), более широкое участие женщин в экономической, социальной и даже политической жизни и т. д. Насаждаемая модернизация не смогла, однако, полностью вытеснить роль племенных отношений из социальной и культурной жизни людей, хотя и лишила племена активного участия в политической деятельности. “Якобинское” иракское государство не представляло себе, что человек может подчиняться каким-либо иным структурам, кроме государственных!

Во время ирано-иракской войны (1980-89 гг.) по инициативе властей роль племен в политической и социальной жизни усилилась. Набор кадров в некоторых структурах власти и в элитных военных частях производился в основном в зависимости от племенной принадлежности и “региональных” корней претендентов. Это привело к тому, что в некоторых войсковых частях, полицейских и разведывательных структурах наблюдалось абсолютное соответствие между занимаемым постом и племенной принадлежностью. И если в 1960- 70 годах племена находились под давлением государства (этот период мы назовем “огосударствлением племен”), то в 1980-90 годах произошла “племенизация государства” (особенно в силовых структурах). Параллельно с этими социально-политическими изменения- ми, за время правления Саддама Хусейна было выпущено немало псевдонаучных работ, призванных возвеличить значимость племен.

Однако только с началом войны в Кувейте и в результате шиитских и курдских мятежей в 1991 году племена и их лидеры получили общественное признание. Действительно, в 1980 годы племена снова вышли на политическую арену, однако тогда еще нельзя было сказать, что племенная активность структурирует общественную жизнь. И вот в 1990 годах, после символического выказывания лидерами племен Саддаму Хусейну своей полной лояльности, племенные отношения, в сочетании с относительно политизированным исламом, идеями “арабизма” и восхвалением славной истории Междуречья стали одним из четырех столпов режима партии Баас. Иракский “раис” (Саддам Хусейн) изменился настолько, что провозгласил “племенные ценности” (честь, мужество и т. д.) одними из явных составляющих национальной арабской культуры Ирака. В результате главные лица страны вновь стали употреблять свои племенные имена (что ранее им запрещалось). Это послабление привело к тому, что очень многие члены республиканской гвардии особого назначения, начальники служб безопасности и личные телохранители Саддама прибавили к своим именам дополнительное имя Al-Nasri (“аль-Насри” – производное от Albou Nasser, Альбу Нассер, названия пле- мени, к которому принадлежал Саддам Хусейн).

Иракские племена после войны и в начале оккупационного периода (апрель 2003 – июль 2004 гг.)

Изначальный политический план американцев на момент их “высадки” в Ираке можно резюмировать следующими словами: демократизация, либерализм, модернизация, – одним словом, все то, что противопоставлялось расхожей идее о “племенах” как о пережитках истории и тормозе прогресса. Тем не менее, некоторые лица, работавшие в гражданской и военной американской администрации, настояли на идее о “полезной роли” племен, способных стабилизировать ситуацию на местах, и особенно в области безопасности.

После нескольких месяцев колебаний, в течение которых американцы не принимали во внимание племенной фактор, племена вдруг оказываются в центре внимания и рассматриваются уже не как устаревший инструмент управления, а как социо-политические структуры, необходимые для успешного применения военной стратегии на местах. Начиная с ноября 2003 года, то есть после ряда реальных сложностей, с которыми пришлось столкнуться американским войскам в Ираке, американские военные составили первый документ, в котором на этот раз с излишним энтузиазмом описывались возможности иракских племен в процессе политической реконструкции государства: 

“По крайней мере три четверти иракского населения принадлежат к одному из 150 национальных племен. Многие племена многочисленны и объединяют людей разных этносов и различных религиозных верований, включая суннитов, шиитов, курдов, арабов и персов. Некоторые племенные союзы существуют уже миллионы лет, а некоторые являются результатом политической манипуляции, происходящей в течение последних десяти лет. Если Коалиционная временная администрация (CPA)6 и совместные объединенные оперативные группировки (CJTF-17)7 смогут найти правильный подход к племенам, то последние смогут стать ключевым фактором в улучшении обстановки безопасности в Ираке.” Данный документ, в котором преувеличивается принадлежность к племенам иракского населения, свидетельствует о том, что американские военные отлично поняли, какую роль могут сыграть ирак- ские племена, понимаемые ими как политические структуры: 

“То, что на уровне индивида является привязанностью к наследию предков, на уровне племени становится отчасти политическим актом (...). Заявляя о себе как о происходящих от определенного общего предка, люди непременно ориентируются на политические установки и стратегии, а не только на родственные связи.” 

С конца 2003 года американскими военными были предприняты большие усилия по оказанию влияния на племенную конфигурацию, при этом значимость этой работы была недооценена местными политическими силами – например, исламистскими партиями (суннитской, шиитской) или этнической (курдской) партией.

Какие выводы можно сделать из применения американцами по- литики усиления племен на местном уровне?

Учитывая способность лидеров племен к мобилизации своих людей или к провоцированию деструктивной деятельности на местах, наладить с ними контакт желали разные, иногда противостоящие друг другу силы: как коалиционные войска (американцы и англичане) с целью обеспечения безопасности, так и определенные иракские политические деятели и политические объединения, желающие заручиться поддержкой племенных лидеров в противостоянии конкурентам или просто для осуществления предвыборной агитации.

Уже с начала 2004 года многие иракские деятели обращали внимание на то, что определенная племенная принадлежность стала необходимым условием для занятия важных управленческих позиций на государственном уровне. В первое временное правительство Ирака, назначенное 1 июня 2004 года, вошли несколько членов значительных племен: кроме временно исполнявшего обязанности прези- дента Гази аль-Явара (племянника шейха могущественного племенного союза Shammar), в правительстве оказались Аднан аль-Джанаби (государственный секретарь без портфеля – из племени Janabi), отец которого занимал важный пост в правительстве Саддама Хусейна; Малик Дохан аль-Хасан (министр юстиции – из племенного союза Jebur), Лейла Абдул-Латиф (министр труда – из племенного союза al-Tamim), Луэй Хатем (министр транспорта, его отец был лидером племени Ors – Erris). Тем не менее, все эти политики обладали впечатляющими резюме (кандидаты наук, имевшие опыт управления предприятиями за границей, владеющие иностранными языками, обладающие развитой сетью контактов и т. д.). Это наблюдение показывает, насколько изменился образ шейха: речь больше не идет об отваге, ружьях и набегах, а скорее о символическом капитале, соединяющем традиции с современностью.

Племена после передачи Ираку независимости (июнь 2004 г)

В конце июня 2004 года начался процесс передачи Ираку частичной независимости. В то же время было сформировано временное правительство национального союза.

На созванной в июле общенациональной конференции, призванной представлять иракское общество, присутствие делегатов от племен было скромным (70 человек, наряду со 140 делегатами от политических партий, 170 представителями интеллигенции...).

Эти официально-политические мероприятия происходили в тот момент, когда большая часть арабско-суннитского региона уже была охвачена восстаниями суннитов, не говоря о мобилизации действий со стороны некоторых представителей шиитских группировок (в частности, сардистов).

В условиях все углубляющегося военно-политического кризиса американские военные, начиная со второй половины 2004 года, прилагали максимум усилий, для того чтобы договориться с главными племенными группами “суннитского треугольника” и вновь, не прибегая к военным действиям, взять под контроль города, расположенные к северу и к западу от Багдада. Период с апреля по ноябрь 2004 года пришелся на сильнейший всплеск мятежей суннитских джихадистов в г. Фаллуджа.

Год 2005 стал переломным в новейшей истории Ирака: в первый раз за последние несколько веков иракское правительство оказалось в большинстве своем шиитским, что было зафиксировано затем и в новой конституции, одобренной иракским населением в ходе референдума. В то же самое время группы суннитов, еще не оправившихся от потрясения 2003 года, оказываются оттесненными на политическую обочину и начинают свою собственную войну неповиновения, все больше похожую на способы борьбы джихадистов. 

Констатируя бессилие правительственных войск Ирака и неспособность коалиционных сил справиться с ситуацией, американцы в массовом порядке обращаются к представителям главных племен “суннитского треугольника”, перед тем как установить контроль над регионом. 

Назначение в 2006 году генерала Дэвида Петрэуса на пост главнокомандующего американскими силами в Ираке усилило эту тактику. Этот военный, получивший к тому же историческое образование в Принстонском Университете, сразу же окружил себя не одним десятком антропологов, среди которых оказались полковник в отставке, служивший в австралийской армии, Дэвид Килкаллен и антрополог Монтгомери МакФэйт. В первый раз со времен войны во Вьетнаме Пентагон составил программу привлечения антропологов для полевой работы в военных частях и выделил на это бюджет общей суммой примерно в 40 млн. долларов в год (программа Human Terrain System).

Ставка американцев на усиление позиций иракских племен

После стольких неудач американцы поняли: доверять племенам роль политических посредников на государственном уровне практически не имеет смысла (учитывая локально ограниченный характер их интересов и степени их лояльности). В то же время есть смысл использовать их в процессе осуществления территориального и социального контроля: создание зон безопасности в стратегических регионах с помощью размещения в них небольших подразделений, вооружение своего рода милицейских отрядов, получение разведывательных данных путем внедрения в ту или иную среду, установление прямых контактов с местными представителями власти и т. д.

Кроме того, благодаря движению “пробуждение [племен]” (Sahwa / Awakening), Пентагон задействовал представителей племен в качестве локальных властных структур в борьбе против бунтарского движения в рамках оказания помощи, по примеру программы “winning hearts and minds” – “завоевывая умы и сердца”. Для осуществления подобной политики необходимо финансирование, поддержка и снабжение оружием (военно-воздушные и коммуникационные средства и даже танки Abrams M1, применявшиеся во время охраны шейха Саттара Абу Риши!. 

В то же время данная политика имела своим следствием некоторое попустительство в отношении преступности (в частности, что касается широко распространенного нефтетрафика), а также в отношении неприемлемых практик (кровная месть, традиционные формы правосудия, основанные на кодексе чести), подрывающих авторитет центральной политической власти, в то время как иракские силы безопасности еще мало квалифицированны, а юридическая система страны до конца не оформлена.

Если кое-кто из “экспертов” и поспешил выразить свое мнение о “стабилизирующей” роли племен, то действующие на местах люди быстро столкнулись с ограничениями и противоречиями стратегий, разработанных с целью поддержки местной власти благодаря участию племен. Последними движут столь плохо скрываемый прагматизм, политическая и экономическая выгода, что часто племенных представителей обвиняют в “двойной игре”. Верно и то, что племена прибегали к саботажу работы инфраструктур и выведению из строя тех или иных объектов, ранее находившихся под их протекцией, – под предлогом того, что они выведены из их прерогативы.

Помимо этого, некоторые представители племен принимали участие и в вооруженных мятежах, примыкали к спонтанно создававшимся оборонительным отрядам или к террористическим группировкам. Для того, чтобы сдержать подобную деятельность, американские военные развили целую сеть информаторов среди определенных групп населения, с целью оказания влияния и побуждения к действиям, совместно с другими способами “вербовки”, позволяющей иракцам в перспективе примкнуть к местной элите, в которую входят “бизнесмены”, отставные офицеры, религиозные лидеры, глав районов/деревень (mukhtar), депутаты. 

Нередко (как это произошло во время военного мятежа в Фаллудже) наиболее действенным оказывается не контакт с шейхом племени, а отношения с имамами или с главами районов или деревень (mukhtar). В этом смысле нельзя утверждать, что на социальном уровне, в перспективе реконструкции страны (то есть вне кон- текста проблем безопасности) политика “пробуждения” (Sahwa / Awakening), увенчалась полным успехом.

В провинции Аль-Анбар союз племен с американскими войсками объясняется неприятием населением идеологии и практики Аль- Каиды, а также тем отрицательным эффектом, который мятежи оказывают на его законную и незаконную предпринимательскую деятельность – генерал Петрэус справедливо заметил, что у каждого племени в провинции Аль-Анбар есть "свое транспортное предприятие, своя строительная фирма и свое экспортно-импортное предприятие", подразумевая при этом что "Аль-Каида не способствует успешному бизнесу". 

Другими словами, союз с племенами необходим, но его одного недостаточно ни для ослабления вооруженного противостояния, ни для обеспечения надлежащей безопасности административных, экономических и военных объектов в стране. 

Таким образом, роль племен в процессе обеспечения безопасности в целом довольно мала: 

“Тем не менее, усилия коалиции по привлечению племен к процессу стабилизации обстановки принесли хоть и немногочисленные, зато важные результаты. Учитывая тот факт, что шейхи племен обладают, как правило, широко развитой сетью контактов как на межплеменном, так и на внеплеменном уровнях (контактов, на которые лидеры племен опираются, в первую очередь, действуя в интересах своего племени), эти лидеры оказались в целом полезными как информаторы, как люди, способные дать ту или иную рекомендацию, а также оказать влияние на членов своего племени.

(...) С другой стороны, договоренностей с лидерами племен оказалось недостаточно для того, чтобы остановить военные столкновения в регионах, находящихся под контролем племен. Точно не установлено, является ли причиной тому неспособность шейхов повлиять на молодых боевиков, составлявших большинство в отрядах мятежников, или неспособность лидеров повлиять на определенные части и подразделения племени. Более того, старания привлечь племена к охране инфраструктур стратегического значения, таких, как, например, нефтепровод и линии электропередачи, окончились провалом. И до недавнего времени шейхи редко сдерживали обещания направить своих людей в отряды “Защитников пустыни”, противостоящих в Хусайбе боевикам “Аль-Каиды”, или направить своих соплеменников в качестве подкрепления в Аль-Фурат, в полицейские войска Альбу-Нимр, или же предоставить большое количество желающих вступить в иракские силы безопасности. Последний пример является наиболее красноречивым, если учесть нынешний высокий уровень безработицы в Ираке.”

То, чего не удалось достичь путем применения политики “пробуждения”, американцы постарались исправить благодаря другой стратегии, смысл которой заключался в создании гражданских патрулей, так называемых “Вовлеченных местных граждан” (“Concerned Local Citizens”, CLC), состоящих из большого числа бывших мятежников, безработной молодежи, солдат прежней, распущенной армии и даже из бывших преступников, то есть примерно 103 тысяч человек, получавших (до января 2009 года) от американского командования по 10 долларов в день. Племенные “советники”, задействованные в рамках движения “Пробуждение”, а также отряды CLC находятся и действуют в основном в географической зоне, опоясывающей Багдад, а также в провинции Аль-Анбар, и объединяют под своей эгидой население, на 80% состоящее из арабов-суннитов. Последние живут в так называемых “gated communities”: коалиционные силы сгруппировали суннитов в районы, отгороженные забором и заградительными сооружениями (баррикадами из мешков с песком или бетонными стенами). Учет населения в таких районах производится по биометрическим параметрам. Решение обнести города и районы стенами, на первый взгляд, способствует снижению уровня насилия, но отнюдь не соответствует процессу взаимного примирения и, скорее наоборот, напоминает “оккупированные территории”, создавая у людей ощущение забаррикадированности (сунниты боятся стать жертвами насилия и экономической изоляции после возвращения американских войск на военные базы, а в представлении шиитов суннитские районы выглядят как очаги салафистского терроризма). Несмотря на это, племенные советы и отряды CLC рассматриваются силами коалиции как меры по установлению безопасности на локальном уровне и по защите важнейших инфраструктур страны, а также как способ создания системы взаимодействия и сбора информации среди местного населения.

Заключение

По мнению политических и военных сил в Ираке, племена могут быть как полезными игроками на локальном уровне, так и, напротив, дестабилизирующей силой в процессе установления порядка в регионах.

Действительно, современные племена вынуждены опираться на государство и даже на силы мирового масштаба. Однако авторитет племен и их влияние воспроизводятся на локальном уровне. Именно этот аспект не был учтен исламистскими организациями джихадистского толка, такими, как “Аль-Каида”. Небезынтересно вспомнить пример с провинцией Аль-Анбар, в которой стратегия американского генерала Дэвида Петрэуса частично оправдала себя. Генерал понял, что джихадистский эмир всегда стремится к власти во имя абстрактного, глобального, строгого и радикального ислама. Для эмира мест- ное население представляет собой лишь частицу уммы, которую он должен направить на путь, указанный Аллахом. Тем временем легитимность шейха племени зависит от его авторитета среди местного населения и его отношений с государством и внешними силами. Отсюда неизбежный конфликт интересов и легитимности между арабо-суннитскими племенами западной части Ирака, с одной стороны, и джихадистами и радикальными исламистами, с другой. 

Однако этот половинчатый успех американской армии в работе с иракскими племенами таит в себе некоторое противоречие. Дело в том, что американцы используют племена исключительно в целях установления безопасности, но те, оказавшись вовлеченными в действие, становятся участниками политической борьбы, перестают играть пассивную роль и начинают стремиться к успеху как на локальном, так и на государственном уровне. В подобной ситуации одно племя пытается возвыситься над другими и заявляет о главенстве своих собственных практик и традиций по отношению к государственным. 

И в заключение подчеркнем, что племенная структура не распространяется на все иракское общество, а существующие в Ираке племена больше не обладают независимостью. Они ищут поддержки у государства и/или у американских военных, для того чтобы остаться или, наоборот, стать политической силой, действующей зачастую в интересах нескольких шейхов, стремящихся приобрести политический вес на местном или даже государственном уровне. Преследуя эти цели, племена часто оказываются в ситуации конфликта интересов с политическими партиями, представителями религиозных и этнических общин. Именно этот процесс и наблюдается сегодня в Ираке.

Ошам Дауд

Социальные сети
Друзья