Изгой

Автор: Ачеведо Ричард Рубрики: Переводы, Судьба, Ирак Опубликовано: 10-06-2009

Перевод Анатолия Филиппенко

За время, прошедшее с октября 2001 года, более миллиона военнослужащих морской пехоты, сухопутных войск, ВВС и ВМС США были мобилизованы для службы в Ираке и Афганистане, и очень многие из них приняли участие в боевых действиях в обеих странах. Судя по их рассказам о войне, военная служба — дело тяжёлое, нудное, страшное, озлобляющее и изматывающее. И в то же время для этих людей — это самый памятный и полноценный период их жизни.

Многие, если не большинство, называют одну, самую главную причину того, что не считают это время потерянным — это узы дружбы, которые завязываются между ними и их братьями и сёстрами по оружию. Такие отношения между людьми складываются не сразу, и было бы неверно утверждать, что в военной среде не бывает трений и открытой вражды. В любом сообществе есть люди, которые просто-напросто в него не вписываются. Первый сержант сухопутных войск США Ричард Ачеведо (было ему тогда 38 лет) даже до Ирака ещё добраться не успел, когда столкнулся с проблемой, которую сам он назвал «проверкой командирских качеств», а связана она была с одним из солдат его роты. (Имя и фамилия этого солдата изменены).

***

Все свои двадцать лет в сухопутных войсках я провёл среди пехотинцев — людей ершистых, конкретных, самостоятельных, сообразительных и всегда готовых к приключениям. Им по душе скверное питание, жизнь в суровых условиях, недостаток сна, постоянные физические нагрузки и затаившаяся неподалёку смерть, которая может настигнуть их при исполнении обязанностей, которые они поклялись исполнять. Такая жизнь не для всех.

Солдат по имени Манюэль Эрнесто был определён на службу в подразделение непростой судьбы — «Боевой 69-й» пехотный батальон Национальной Гвардии, базирующийся в Нью-Йорке, который я считаю своим домом. Батальон этот известен тем, что входит в число наиболее отличившихся армейских частей и может похвастаться родословной, которая уходит далеко в прошлое, во времена Войны за независимость, а также довольно большим числом легендарных деятелей, служивших в его рядах. Среди них известный поэт Джойс Килмер, армейский капеллан отец Даффи, памятник которому украшает Таймс-сквер, и «Дикий Билл» Донован, основавший Управление стратегических служб, из которого выросло сегодняшнее ЦРУ. В наши дни в «Боевом 69-м» служат истинные ньюйоркцы, выходцы из всех слоёв общества. Манюэль Эрнесто был, можно сказать, ярчайшим их представителем.

Наверное, самое подходящее определение для Эрнесто — простак. Было ему тогда на вид лет под сорок, хотя точно сказать трудно. Он отличался добрым нравом и каким-то детским простодушием, но с трудом понимал, чего от него хотят, когда получал несложные, однозначные задания и указания. Кроме того, была в нём некоторая неуклюжесть и несобранность. За многие годы, проведённые в армии, я научился быстро разбираться в солдатах и с первого взгляда на Эрнесто понял, что в спартанский пехотный мир, где так сильно мужское начало, он впишется не очень.

Эрнесто был застенчив и замкнут, а поскольку армия есть, в первую очередь, сообщество стадное, те, кому не удаётся влиться в это стадо, быстро оказываются в изоляции. В армии отдельная личность никогда не ставится во главу угла, главным в ней всегда является коллектив. Те, кто не вносит вклада в общее дело или не пользуется уважением, становятся обузой, и всех, кто не вписывается в шаблон, подвергают безжалостному остракизму. В глазах своих соратников Эрнесто не был своим, его записали в неприспособленные. Несмотря на мнение других солдат об Эрнесто, я отнёсся к нему исходя из презумпции невиновности. Продиктовано это было двумя обстоятельствами: во-первых, мне отчаянно не хватало людей, каких угодно — у меня был некомплект личного состава, а во-вторых, Эрнесто был чрезвычайно вежлив и искренен, что бы он ни говорил и ни делал.

Мы провели четыре месяца в Форт-Худе, что в Техасе, готовясь к отправке в Ирак. Я решил в ходе обучения избавляться от всех солдат, что не смогут выдержать требований, предъявляемых боевой подготовкой. И если Эрнесто так и не сможет стать нормальным солдатом, я в свой срок с этим делом разберусь. А до тех пор буду следить за его успехами, надеясь на лучшее.

В первый раз я увидел Эрнесто в деле во время утреннего занятия по физической подготовке. Каждый день обучения я начинал с изматывающих физических упражнений. Мне надо было привести людей в форму, помочь им сбросить лишние фунты, набранные за время гражданской жизни со всеми удобствами. Поблажек в ходе боевых действий в Ираке давать этим ополченцам никто не собирался, им там предстояло ежедневно таскать на себе более 20 кг на безжалостной жаре за 40 градусов. Занятия по физо я часто начинал с лёгкой разминки, разогревая ребят, чтобы не было травм позднее, когда начнётся настоящая тренировка. Обычно мы начинали с прыжков с разведением ног и сведением рук над головой, и в то утро, прыгая и задавая ритм остальным, я услышал неудержимый хохот. Я пробежал глазами по группе, пытаясь понять, в чём дело. Вот оно что — вот он, в последнем ряду слева! Это был Эрнесто, который усердно прыгал, неуклюже дёргаясь не в лад и невпопад. Он походил на рыбу, которую только что бросили на палубу, и она бьёт плавниками, пока её не успели оглушить колотушкой.

Сначала я решил, что он придуривается, и едва не рассердился, полагая, что он во время моего занятия хаханьки строит. Но через пару секунд я пришёл к выводу, что он не придуривается. Остальные же смеялись так, что и сами начали выбиваться из ритма. Чем больше Эрнесто пытался двигаться синхронно с другими, тем хуже у него получалось. Тело его дёргалось как старая тряпичная кукла, а лицо было таким отрешённым, таким сосредоточенным, что солдаты уже просто задыхались от смеха. Один из них, что был рядом с Эрнесто, начал имитировать его движения, а тот, не уловив насмешки, удивлённо посмотрел на шутника и прокричал ему, с трудом переводя дыхание: «Что… тоже… не… выходит?» После этого все вокруг едва не попадали от смеха. Вот он, Эрнесто, во всей своей красе. Он старался как только мог, но у него не получалось справиться даже с самыми простыми вещами.

Командир огневой группы, командир отделения и взводный сержант Эрнесто взяли в привычку ежедневно жаловаться мне, что Эрнесто никак не удаётся овладеть основами службы в пехоте. Я же то и дело говорил им, что они недостаточно стараются, что Эрнесто — проверка их командирских качеств. Все трое сержантов глядели на меня как на психа, но сказать мне о том, что я несу полный бред, они не могли, так как я был старше их по званию. Всякий раз они уходили от меня, бормоча себе под нос, что Эрнесто безнадёжен.

Дни складывались в недели, а успехов у Эрнесто так и не наблюдалось. Пора было что-то с ним делать, пока он не убился сам и не убил кого-нибудь ещё. Однажды я решил обсудить вопрос об Эрнесто с сержант-майором нашего батальона. Я собирался рассказать ему обо всех наших подходах и попытках обучить Эрнесто. Я намеревался доложить ему, что Эрнесто следует отправить к военному психологу на оценку его психической устойчивости, после чего добиться его увольнения из армии — тем или иным образом. Весь план действий я продумал заранее.

Как только я заговорил о Манюэле Эрнесто, сержант-майор расплылся в улыбке. Оказывается, несколько лет назад Эрнесто служил в его роте, когда сам он был первым сержантом. Во время прохождения подготовки Эрнесто начал таскать из столовой продукты, складируя их в своём рюкзаке в ожидании невесть откуда надвигающегося голода. В один прекрасный день он унёс с завтрака три пакетика молока. Молоко в Армии чаще всего подвергается обработке и может храниться очень долго. Но в тот самый день в столовой выдали свежее молоко, а Эрнесто разницы не заметил и засунул пакеты с молоком в свой вещмешок. Несколько дней спустя, поздно ночью, на территории патрульной базы раздались чьи-то вопли. Это был Эрнесто, от боли он катался по земле, держась за живот. Причиной его заболевания было употребление в пищу прокисшего молока.

Выслушав этот рассказ, я сердито спросил сержант-майора: «Раз всем известно, что это за олух, зачем вообще его направили в мою пехотную роту, которая вскоре отправится в опасное место?» Я расстроился, поняв, что во всём батальоне я был единственным человеком, не знавшим о том, что за идиот этот самый Эрнесто. Сержант-майор заверил меня в том, что найдёт для Эрнесто должность, где он будет служить на побегушках в каком-нибудь безопасном месте в батальоне. Но он рассказал мне ещё кое-о чём, и это меня поразило: до поступления на службу Эрнесто был бездомным и жил в городском приюте. Вот почему он таскал продукты, и вот почему прятал у себя молоко — он ведь привык так жить за долгое время бездомного существования.

Несколько дней спустя мне сообщили, что Эрнесто переводят в штабную роту на вещевой склад. Главным в этом было то, что Эрнесто должен был работать там, не выходя с территории лагеря на задания. Я сообщил Эрнесто о грядущем переводе на новую должность. В роте его безжалостно дразнили, он был мишенью бесчисленных приколов всех здешних альфа-самцов, и я ожидал, что он вздохнёт с облегчением, узнав, что ему предстоит от всего этого избавиться и перейти в более спокойное место. Но когда я рассказал ему о предстоящем переводе, эта новость явно его огорчила.

Я сообщил Эрнесто, что на вещевом складе штабной роты освободилось место, и что мне было очень трудно решить, кого туда отправить, потому что все бойцы в моей роте — отличные специалисты. Но рекомендовать кого-нибудь на эту важную должность надо в любом случае, и я решил, что он подходит для этой работы лучше всех. После этих слов он несколько воспрянул духом и поблагодарил меня за доверие. Он сказал, что никоим образом не подведёт ни меня, ни роту. Я ответил, что в том не сомневаюсь. Он тихо вышел из моего кабинета, а я остался вполне доволен тем, как разобрался с этим делом. Вместо Эрнесто я получу более подходящего человека, а он будет работать там, где не причинит вреда ни себе, ни другим, если уж на то пошло. Всё — проблема разрешена, вопрос закрыт!

Прошло несколько недель. Однажды ночью я задержался за работой у себя в кабинете и вдруг услышал робкий стук в дверь. Я громко сказал: «Войдите!», с удивлением прикидывая, кто бы это мог стучать в такое неурочное время. Оказалось, что это Эрнесто.

Он тихонько ступил через порог, с видом смущённым и извиняющимся за то, что меня побеспокоил. Я пригласил его проходить, садиться и рассказать мне о том, что его беспокоит. Я понимал, что в столь поздний час просто так в гости не ходят. Он сел и начал осматривать мой кабинет, сцепив пальцы рук и бегая глазами по всем углам и закоулкам комнаты. Глаза его шарили повсюду, вот только на меня он их не поднимал.

Эрнесто попытался начать разговор с мелочей, спросил, как поживают мои родные. Я ответил, что у них всё хорошо, все в добром здравии. Поняв, что такая беседа может тянуться ещё долго и безрезультатно, я мягко спросил, что его тревожит. В конце концов он робко посмотрел мне в глаза и спросил, нельзя ли ему вернуться в роту и снова быть вместе со всеми. Я немного удивился этому заявлению и спросил, чем ему не нравится нынешнее место службы. Он ответил, что сержант, отвечающий за имущество штабной роты, относится к нему очень хорошо, что и работа ему нравится, и распорядок.

Я ответил, что не очень понимаю, почему он хочет обратно. Ведь ясно было, что там он нашёл свою нишу, и о работе его отзываются очень даже хорошо. Ему было страшно трудно глядеть мне в глаза, и в конце концов я сказал ему, самым деликатным образом, что, по моему мнению, в пехотинцы он не годится. Не думаю, чтобы эти слова так уж удивили Эрнесто, я ведь понимал, что в глубине души он осознает истинное положение вещей. Он тихо сказал, что знает о том, что в скором времени солдатам придётся пойти в бой, где их могут убить, и что ему хочется быть рядом с ними и помогать им чем угодно по мере сил — даже если ему придётся собирать убитых и укладывать их в мешки.

Высказавшись таким образом, Эрнесто замолчал. До отправки в Ирак оставалось несколько недель, а в газетах и по телевидению было полно сообщений о том, как людям отрезают головы, как автоколонны регулярно попадают в засады, а американские военнослужащие гибнут от неискоренимой напасти — фугасов на дорогах. Мои солдаты рассказывали друг другу о всяких ужасах, и слухи эти весьма всех будоражили, всем было очень от них неуютно.

Я глядел на Эрнесто и понимал, что его слова о собирании убитых и укладывании их в мешки были сказаны не просто так, и не было в них ничего ненормального. Несмотря на всю свою неуклюжесть и инфантильность, Манюэль Эрнесто лучше нас всех понимал кое-какие важные вещи. Он осознавал, чем может обернуться ожидающая нас опасность, и хотел участвовать в серьёзном деле. Эрнесто проявил больше сочувствия к своим соратникам, чем они когда-либо проявляли по отношению к нему. И в тот момент мне стало стыдно, особенно в свете того, что кое-кто из бойцов моей роты готов был пойти на что угодно, лишь бы не идти воевать. И вот сидит передо мной Эрнесто — бездомный, отвергаемый представителями цивилизованного общества, но именно в нём, в итоге, обнаружилось больше душевности и храбрости, чем в большинстве из них.

Эрнесто молча сидел в ожидании ответа, и я понимал, насколько важным будет для него мой ответ. Я посмотрел ему прямо в глаза и сказал, что если, боже упаси, настанет день, когда мне придётся собирать павших в бою солдат, я сочту за честь, если в этом мне будет помогать именно он. Он улыбнулся, глаза его увлажнились. Он тихо встал и неловко отдал мне честь, и я ему ответил, не в силах указать ему на то, что я сержант, а честь полагается отдавать только офицерам.

Он ещё раз поблагодарил меня и вышел, а мне пришла в голову мысль, что я должен быть более благодарным Эрнесто, чем он мне. Он преподал мне могучий урок о том, что такое скромность и что такое мужество. Я с улыбкой проводил его взглядом, когда он прошёл мимо окна моего кабинета и растворился во влажной техасской ночи.

***

Осенью 2004 года Ачеведо и Эрнесто были направлены в Ирак, где пробыли почти целый год. Оба вернулись оттуда живыми и здоровыми.

 

Социальные сети