Как это было (беседовал Артем Шейнин)

Автор: Горелов Лев Рубрики: Интервью Опубликовано: 10-06-2009

— Вы были Главным военным советником в Афганистане с 1975 по 1979 год. Как произошло Ваше назначение?
— Для меня назначение стало полной неожиданностью. И в то же время я представлял себе, как сложно будет работать в Афганистане. Я в Великую Отечественную немного в Альпах повоевал и больше опыта войны в горах не имел. А тут сплошь «особенности». Сразу стало понятно — надо и самому приобрести опыт работы в горах, и вести туда офицеров, и уже там, в горах, их готовить. Познакомился с людьми, они приняли меня хорошо. В первую очередь Дауд. На второй день он меня принял, сказал: «Основной противник у нас — Пакистан, которому помогает Америка, поддерживает его во всех антиафганских «начинаниях». Положение усугубляется тем, что в Пакистан ушли те, кто поддерживал Захир-Шаха. На западе, с Ираном, у нас отношения ровнее. Я думаю, что впоследствии они будут нормальными».

— Дауд каким-нибудь образом обозначил, какая угроза для Афганистана исходит от Пакистана?
— Захват территории, захват природных ресурсов. Они думали, что Пакистан может напасть. Но и сами подумывали о том, как напасть на Пакистан с определенной целью (улыбается)... Но, этого впрямую он мне не говорил, конечно.

— Вы часто встречались с Даудом. Как он относился к западным странам, Европе, США? Насколько был верным союзником СССР?
— Во всех наших разговорах он очень тепло и дружески отзывался об СССР. В Афганистане все, от гвоздя до самолета, из СССР. Танкисты, вертолетчики тоже учились у нас. Летчики учились все поголовно. И Дауд, искренне-неискренне, но завязан был на тесном сотрудничестве с нами. Что у него в сердце было, трудно сказать. Но отношение к нам, военным советникам, к Советскому Союзу было самое хорошее. Потом, позже, мы узнали (по данным разведки), что он входил в контакт с американцами. Один раз принял посла США, второй раз принял... Может быть, это и была дипломатия, но пошли данные, что он идет на контакт с американцами. Но на разрыв с Советским Союзом и вообще на ухудшение отношений намеков не было.

— Как революция отразилась на армии, на Вашей работе, как это вообще случилось?
— Сама революция началась... переворот, не революция... Посол поехал на аэродром, кого-то встречал, я был в посольстве. И вдруг, говорят, танки вошли в Кабул и сделали несколько выстрелов по министерству обороны и дворцу. Мы в недоумении. Я выхожу на связь с советниками. Они говорят — да, получили приказ. Одна бригада в готовности выйти в Кабул. Другая уже вышла. Приезжает посол: «Везде стрельба». Ни он не знал об этом, ни наши органы не знали. Потом приезжает представитель Тараки: «Атаковали дворец, успеха не имеем, что делать?» Ну, что делать? Посол даёт мне право говорить с Кадыром. Представителем Тараки был именно Кадыр. Он возглавлял военную операцию. Я им говорю: «Отводите войска от дворца и наносите авиационные удары». Они нанесли удар звеном. После этого группа офицеров ворвалась во дворец. Дауд выстроил семью и своих приближенных во дворце. Когда офицер афганской армии сказал: «сдавайтесь», двоюродный брат Дауда выстрелил в этого офицера. Тогда те, кто пришли, группа из 5-6 человек, всех перебили: Дауда убили и всю семью, и всех остальных. Вот так убрали Дауда.
После этого был арестован командир Кандагарского корпуса. Арестован командир Гардезского корпуса, командиры дивизий. Армия обезглавлена. Нет руководства. Ставят на корпус командира роты. На второй корпус — командира батальона. А в каждом корпусе три дивизии. Что делать? Я докладываю в Москву. Мне отдают команду — внимательно присматривайтесь, кто — «Парчам» или «Хальк» — приходит к руководству в армии. Не вмешивайтесь, но советуйте. Принимайте посильное участие в назначении кадров на руководство армией. Это был тяжелый момент, очень тяжелый. Тараки провел ряд совещаний с высшим офицерским составом. Кадыра отстранил, армию стал курировать Амин, а министром обороны назначил Ватанджара. Словом, все новые пришли. Вот в такой обстановке мы начали работать, очень было тяжело.

— Вы пытались каким-то образом противостоять репрессиям против руководства армией, что-то от вас зависело?
— Да. Когда сняли командира Гардезского корпуса, я пришел к Тараки, мол, так и так, надо командира корпуса восстановить в должности. Но Тараки был против, предложил назначить на эту должность кого-нибудь другого: «Кого Вы рекомендуете?» — «Я рекомендовать не имею права. Но, если хотите знать мое мнение, по деловым качествам подходит командир 12-й дивизии. Он может пойти на корпус».
То же с Кандагарским корпусом. Там хороший был командир корпуса. Мы тоже пытались его оставить. Нет, убрали.
Мы влияли, но влиять было тяжело. Деловые качества человека мы ещё знали, а вот какое у него настроение, какое его отношение к нам, знал, наверное, только черт. По министру обороны я сам выходил на Тараки, просил оставить Кадыра. Это истинный друг Советского Союза, хороший летчик. И он руководил этим мятежом, переворотом. Его оставили, но через несколько месяцев все равно убрали. Они с Амином не нашли общего языка. Потому что прежние командиры были при Дауде, если можно так выразиться — при буржуазном строе, а пришел новый строй, коммунисты. Поэтому и снимали.

— Что стало происходить в стране? Сопротивление какое-то началось?
— Внутри сопротивления не было. Но началось активное вторжение извне. Со стороны Пакистана. Усилилось его влияние на бандформирования. Началась активная агитация против Тараки и Амина. Засылались банды, стали организовываться акции протеста, имели место и нападения на Вооруженные силы. Конечно, было много недовольных политикой Тараки. Но, в основном, вся подрывная работа против него, против коммунистического режима, как они его называли, организовывалась из Пакистана.

— Как Вы познакомились с Тараки, с Амином?
— Пятого мая я был приглашен на обед к послу. Неожиданно появляется Тараки с Амином. Посол меня представил. Тараки поинтересовался, откуда я, коммунист или нет, про семью спрашивал, как мы здесь устроились, как работаем, какие взаимоотношения с офицерами, каково количество советников. Мы сели отдельно в сторонку, стали говорить... Он пригласил Амина, сел и Амин рядом. В последующем я с ним много раз встречался, мы проводили операции — Ургунскую, к примеру, когда туда пакистанцы вторглись. Я Тараки про каждую операцию отдельно докладывал. Как я потом понял, к этим моим докладам очень ревниво относился Амин. Потом он как-то сказал мне: «В последующем докладывайте мне, не обязательно докладывать Тараки». Было дело...
На меня Тараки произвел очень хорошее впечатление: добродушный человек. Добрая о нем осталась память.
Амин — работоспособный, мог работать по 18 часов в сутки. Имел большое влияние в армии, авторитет. Он и раньше, когда еще в подполье был, курировал армию. От халькистов. Тараки ему доверял, звал своим сыном, а тот звал его своим отцом. Амин — грамотный мужик. Когда вопрос стоял о штурме дворца, о вводе наших войск... Если бы мне приказали убрать Амина, и если бы вопрос о вводе войск стоял только из-за Амина, я бы мог отравить его в любую минуту. Выполнить это решение у меня возможность была. Мы с Павловским частенько сидели вместе с Амином — готовили ургунскую, барикотскую операции. В общем, дружбу с Амином можно было бы и закончить, если, повторяю, вопрос о вводе войск в Афганистан упирался бы только в него. Амин был сложный человек.

— Было много предположений по поводу того, являлся ли Амин американским агентом или нет…
— По этому вопросу я переговорил с десятками офицеров афганской армии. Из этих разговоров вынес для себя, что никаких официальных данных, что он был завербован разведкой США, нет. Но он там учился. В связи с этим и появились разного рода домыслы, что, якобы, он работает на США. Но я так не думаю. Его надо было придержать, назначить ему хорошего политического советника, удержать на какое-то время. Потом, может быть, и снять, но на время становления режима надо было его удержать.

— Вы так говорите, как будто главным был Амин, а не Тараки.
— Основное влияние в стране имел Амин. И главное — это влияние в армии. У Тараки возраст уже был преклонный, а этот — энергичный, работоспособный. Тараки — это символ. Когда он пришел к власти, в саду на каждом шагу поставили телевизор, везде развесили его портреты, начали увековечивать его имя. В общем, культ личности: Тараки, Тараки, Тараки... Это тоже повлияло на отношения с Амином, хотя Тараки всё время звал его своим сыном.

— Когда вводили наши войска, ссылались на договор 1978-го года о Дружбе и сотрудничестве. Из того, что вы рассказываете, получается, что угроза со стороны Пакистана действительно была. У афганцев был повод просить о вводе войск?
— Я информировал Брежнева о том, что возможно вторжение подразделений, сформированных при помощи пакистанской армии и оснащенных американским оружием. Из числа тех полутора миллионов человек, которые ушли за границу после свержения Дауда и Захир-Шаха. Но прямого вторжения пакистанской армии на тот период не было. Афганская армия могла прикрыть свою границу и не допустить его. Дополнительно формировались и пограничные войска.

— Вы доводили до Амина и Тараки свою точку зрения о том, что афганская армия в состоянии сама отразить вторжение?
— Да, я им говорил об этом. Понимаете, все-таки они колебались. Не были уверены в том, что смогут отразить вторжение. Хотя мы им и доказывали. Ну, и, конечно, закулисная игра присутствовала. Мол, если придут советские войска — пусть они дерутся в первом эшелоне, а мы, по возможности, поддержим их во втором. Такой был замысел. И он осуществился, как ни верти! Мы дрались в первом эшелоне, а афганская армия — во втором. Дралась так себе. Я говорил об этом Леониду Ильичу. И еще я говорил Брежневу, что вводить армию в Афганистан нельзя, потому что она не готова драться в горах. Информировал его и о возможных последствиях: как только мы войдем, американцы немедленно начнут формировать боевые подразделения из числа афганских беженцев, и тогда уже вторжения точно не избежать. Ввод войск послужит отличным поводом. И мне все это время шла лишь одна директива — указания Николая Васильевича Агаркова: “Ввод советских войск невозможен! Внушите им, что надо готовить свою армию, отстаивать рубежи, границы. Нашу армию не вводить!” И так все время. И Епишев приезжал ко мне. То же самое говорил — надо афганцам свою армию готовить, у нее есть все основания для успешного ведения боевых действий. И Громыко говорил то же самое: войска не вводить!

— Вот интересно: июнь — нет, июль — нет, август, сентябрь — нет. И вдруг начали думать о том, чтоб вводить войска. Что это было — какое-то событие или развитие ситуации в целом?
— Хорошо сработала дезинформация США. Они создали впечатление, что придут и займут нишу в Афганистане. И это сработало. Наши клюнули и пошли сами. Ввели войска.

— Вы с этой дезинформацией как-то сталкивались? Что это была за информация?
— От нас эта «деза» не шла. Мы не думали, что американцы там высадятся. Мы думали, что они вполне знают опыт англичан, которые там когда-то высаживались и все это уже прошли.

— Говорили, что если бы не мы, то были бы они, что их самолеты чуть ли не кружились над Кабулом и так далее....
— Нет. Я думаю, это чьи-то выдумки.

— Очень важным моментом был мятеж в Герате в сентябре 1979 года. Что Вы об этом знаете?
— Две трети дивизии выступили против правительства, одна треть — за. Танковый батальон оставался нейтральным. Но экипажи танков ушли, хотя и были на стороне правительства. Я переговорил с советником, он мне доложил обстановку: дивизия вышла из-под контроля, командование отстранено, надо спасать положение. Выступление было продаудовское, направлено против Тараки. Но ведь и самого Дауда уже в живых нет. Что делать? Встречаемся с начальником Генштаба: «Сколько у вас есть преданных водителей танков?» Никто ничего точно не знает, сказать не может. Мы уже думаем над тем, как собрать группу и вылететь с десантом в район мятежа, как захватить танки и с помощью этого танкового батальона разоружить восставшие подразделения. Собрали с двух бригад: с 4-й и 15-й, которые дислоцировались в Кабуле, 30 водителей. К ним командиров подобрали таких, чтобы они могли одновременно быть и заряжающими, и наводчиками, чтобы могли стрелять. Больше людей не собрали. Переправили их самолетом в Герат. Они танки захватили и этим танковым батальоном восстановили порядок в мятежной дивизии. Все стало на свои места. Восстание было подавлено, правда, погибли два наших советника.

— Вот Вы — Главный военный советник. Главный советник Политического управления. Командующий сухопутных войск. Начальник Генерального штаба. Военный с такими погонами, с такими звездами, с боевым опытом. Вы все понимали: что нельзя, что неправильно, что будет хуже — вы об этом докладывали. Как же тогда и кем «продавилось» решение о вводе войск?
— Я все-таки уверен, что основную ответственность за это должно нести ведомство Андропова, то есть КГБ. Это они сумели убедить в необходимости ввода войск Устинова и Громыко. Потом эта тройка — Андропов, Громыко, Устинов — сумели убедить Брежнева.

— КГБ все-таки ошибался, или у них были свои планы, интересы?
— Я не знаю, какие у них были интересы. Может быть, поднять свой престиж. В их беспомощности я убедился, когда брали дворец Амина, когда Амина били. Руководили же они, организовывали штурм они. И это при живом военном советнике, генерал-полковнике, заместителе командующего округом Магомедове. Ему не доверяли, все руководство взяли на себя. И доруководились. Стали атаковать дворец-форт. А там же наш батальон — при мне ещё был введен, охранял резиденцию Амина. Они все ходили в афганской форме. Во дворце и афганцы были — внутренняя охрана Амина. Их всех стали атаковать. Наши думают, что их атакуют какие-то мятежники. Атакующие думают, что атакуют афганцев. Все позалегли, не успев ничего понять. Тогда вводят в бой уже десантный батальон. Десант стал бить и тех, и других. Сколько людей погибло! Это ж они руководили той операцией. Они армейцам не доверяли.

— Когда Тараки сняли, как на это реагировала армия?
— Ну, халькисты ясно как отреагировали. А парчамисты, конечно, были против. Они все время думали, что придет Бабрак. Все время думали только о нем, они его боготворили, Богу молились за него.

— Вы с Бабраком встречались?
— А как же. Он был человеком грамотным, но пьяницей. Руководить страной в силу этого не мог. КГБ на него делал ставку. Он руководил так: спал в одной комнате, а рядом, в соседней, спал наш человек, помещенный туда лишь для того, чтобы не давать ему пить водку.

— У Бабрака был какой-то авторитет в Афганистане?
— Был, конечно. Среди своих сторонников. Богатых-то много. «Парчам» — это богатая прослойка. «Хальк» — это мы с вами.

— Важный момент, в результате которого Амин решил устранить Тараки: когда, якобы, один покушался на другого, а тот в свою очередь на него. Насколько я знаю, Вы были непосредственным участником этих событий.
— Тараки улетел к Фиделю на Кубу. На обратном пути остановился где-то в Москве. В это время здесь Гулябзой (министр связи), Ватаджар (министр обороны) и Наджиб доложили, что располагают информацией, что против него готовится заговор. Они его и встречали по прилету. Привезли во дворец. Амин стал Тараки докладывать, что за время его отсутствия «пятерка» министров — я только троих назвал — готовила против него, Амина, заговор, хотела его снять. Потребовал от Тараки, чтобы тот убрал этих министров. Создалась такая обстановка, что всю вышеназванную «троицу» отстранили от руководства и работы. Те приехали к нам в посольство просить защиты. На следующий день, 14 сентября, я, посол и Тараки едем вместе в машине к Тараки. Пытаемся убедить его: «Послушайте, в стране такая обстановка..., надо руководить страной, восстанавливать хозяйство, восстанавливать армию, а у вас опять между собой драка». Он говорит: «Какая драка?» Мы отвечаем: «Смотрите, Амин отстранил этих пятерых, требует их ему выдать». Он говорит: «Да не может такого быть. Амин — это мой сын. Давайте позовем его и обо всем расспросим». Организовали встречу.
Когда Амин шел на эту встречу, в него стали стрелять. В него ли самого, или в его порученца, сейчас уж не упомню. Помню только, Амин к нам врывается и кричит: «На меня покушение!»

— Вы видели, слышали, как стреляли?
— Всё слышали. Потом он выскочил, мы смотрим в окно — он бежит, у него кровь с руки капает, и он бежит к машине. Тараки в недоумении — как так, что произошло? Опять повторяет: это мой сын, мой сын! На следующий день Амин собирает Пленум Центрального комитета НДПА, проводит заседание правительства и принимает решение: снять Тараки. Увозит Тараки там же, во дворце. Как Амин мне сказал на следующий день, Тараки умер от сердечного приступа. На самом деле, и это подтверждено, его задушили.

— Как Вы объяснили Амину, почему поставки вооружений почти прекратились?
— Сам Амин этот вопрос не поднимал. Правда, настойчиво просил вертолеты, средства связи. И я все время настаивал, чтоб в Афганистан поставили в достаточном количестве средства связи, так как их действительно не хватало. Я вам говорю, он нас поддерживал. Я убежден, что Хафизулла Амин хотел укрепить дружбу с Советским Союзом. Это мое твердое убеждение. И я уверен, что американцы в Афганистан влезать не хотели. Но поставки тогда притормозили. Как было потом, после моего отъезда, я не знаю точно. Я вернулся в Союз 4-го декабря. Разместился в гостинице, доложил начальнику Генерального штаба, начальнику 10-го управления ГШ, что прибыл. Начальник ГШ спросил: «Ну, как дела в Афганистане?» Я доложил: «Внешне все спокойно. Но все-таки прослеживаются различные каверзные ходы «парчамистов». Обстановка в общем нормальная. Новый Главный советник принял должность».
Десятого декабря было принято решение. Для меня это стало неожиданностью. Я не был информирован об этом. Наши уставы войну в горах не предусматривали. Ведь как мы воевали в последнее время? Бомбовый удар, атака, вперед! И мы победили. А там это действовать не будет! Нужна специальная тактика. А коли всего этого нет — будет пролито много крови.

— В тот раз Вас не позвали, но Вы ведь до этого были на Политбюро?
— Да, был. И высказал свое мнение еще в октябре. За мной прислали самолет, я прилетел в Москву. Вечером прилетел, а утром Агарков усадил меня в машину и повез на Политбюро. Я, конечно, волновался — первый раз все-таки. Входим. Сидят: Брежнев, Громыко, Устинов. Пономарев, хоть и не член ПБ, тоже там сидел. В общем, полный состав. Я поздоровался.
«Здравствуйте, присаживайтесь. Что будете — кофе или чаек?», — Брежнев меня спрашивает. У них на столе стоят стаканы, в них — чай с лимоном. Я говорю: «Спасибо, я только что из-за стола». «Когда приглашают неудобно отказываться. Садись», — говорит Брежнев. Сел. «Вызвали Вас, чтобы Вы доложили обстановку в Афганистане», — говорит Леонид Ильич. Я отвечаю: «Леонид Ильич, политическую обстановку в стране, я уверен, Вы знаете, потому, что посол недавно у Вас был. Я лишь задержу Ваше время. Я доложу Вам обстановку с чисто военной точки зрения».
Ну, и рассказал ему, что афганская армия находится в стадии формирования. В наличии 10 дивизий, 300 самолетов, из них МИГов — 21 штука. Шестьсот танков, из них современных Т-62 — 92 штуки. 1500 стволов артиллерии. Армия обучается. Трудность состоит в большой протяженности границ, которые армия и охраняет. Времени на обучение армии в этих условиях было мало. Сейчас формируются погранвойска. Укрепим ими армию, сделаем ее более многочисленной. Нам нужны средства связи и вертолеты на случай развертывания боевых действия, вторжения банд.
Он на меня посмотрел и говорит: «Так войска надо вводить или нет?»
Я говорю: «Леонид Ильич, моё, и не только моё, мнение таково: вводить войска не нужно! Не нужно, Леонид Ильич!» — «Но почему?» — «Армия способна контролировать границу. Это первое. Второе — если мы, Леонид Ильич, введем туда войска, американцы предпримут все, чтобы сформировать вооруженные отряды. Придет время, когда они вторгнутся в Афганистан. И третье — наша армия не готова драться в горах».
Устинов тут встрял, прервав меня: «Вы не расписывайтесь за армию!»
Я говорю: «Дмитрий Фёдорович, у меня есть основания так говорить. Ко мне же в группу приезжают офицеры-советники с наших внутренних округов. Вы их собираетесь ввести в Афганистан? Они понятия не имеют, что такое горы! Я пробыл в Одесском округе столько лет, но ни одного учения в горах не провел. Такое положение дел во всех внутренних округах. Они не готовы! Ну, и четвертое — ввод войск потребует колоссальных материальных затрат. Кроме того, будут людские потери. И еще одно — хоть и говорят, что войска наши собираются расставить по гарнизонам, могу сказать, что так вряд ли получится. Придется воевать первым эшелоном, а афганцам — вторым».
Он говорит: «Спасибо, товарищ генерал. Идите, чайку попейте в соседнюю комнату. Если хотите что-то посущественней — выбирайте, пожалуйста, по здоровью». Я пошел в другую комнату, а Иванов стал докладывать после меня. Что он говорил, не знаю, но когда мы сели потом с Агарковым в машину, Николай Васильевич мне и говорит: «Лев (он меня только так звал), мы проиграли». Я понял, что Политбюро приняло сторону Иванова.

— Как Вы узнали, что Вас снимают с должности Главного военного советника?
— Я отслужил в Афганистане с 1975 по 1979 год. Посылали меня на три года, а меня все время то Дауд не отпускал, писал телеграммы — оставьте военным советником Горелова, то Амин. Я уже хотел замениться. Но Тараки тоже стал писать — оставьте нам этого Главного военного советника. Я и Агаркову сказал: «Целесообразно меня заменить». Он говорит: «Лев, понимаете, такая обстановка, побудьте ещё, мы Вас заменим». Возможно, это мои домыслы, но все же, как мне кажется, убрали меня из Афганистана именно из-за моей позиции по вопросу ввода войск. Убрали сразу по прилету в Афганистан после моей московской поездки, после Политбюро. В Москве меня начальник ГШ принял. У министра не был — не пригласили даже. Вот и весь сказ.

— Когда ввели войска, к Вам потом за помощью не обращались?
— Как-то в конце 80-го года позвонил начальник Генерального штаба: «Как Вы смотрите на то, чтобы вернуться в Афганистан?» Я как был у телефонной трубки, так и встал по стойке «смирно». Отвечаю: «Категорически против! Категорически! Как я туда вернусь?! Все, с кем я работал, расстреляны. Начальник Генерального штаба расстрелян, а это был мой лучший друг. Он же был полностью просоветский человек! И других постреляли. Семьи всех расстрелянных живут в Микрорайоне, они никуда не делись. Как я буду смотреть им в глаза? Они подумают, что войска ввели с моей подачи. Я туда не поеду!» Отказался, и все.

Социальные сети