Элита убийц (Часть 2)

Автор: Райт Эван Рубрики: Переводы, Ирак Опубликовано: 30-07-2012


Из ада в Багдад

Неважный день для бога в Ираке. Капитан-лейтенант Кристофер Бодли, капеллан в первом разведбатальоне, пытается читать проповедь боевым морпехам, которые наконец-то в первый раз отдыхают после начала вторжения в Ирак более недели назад. Они разбили оборонительный лагерь у аэродрома рядом с Калат Саккаром, в центральном Ираке. После своего посвящения в премудрости партизанской войны в городских условиях в Ан-Насирии на юге и трех дней непрерывных боевых действий против врага, которого они на самом деле редко видели воочию, тремстам семидесяти четырем морпехам из элитного батальона позволили сорок восемь часов бездействия, чтобы прийти в себя. Их лагерь растянулся на два километра по местности, которая выглядит как фантастический марсианский ландшафт из иссушенных, красноватых грязевых равнин и пустых каналов. Каждая из групп по четыре-шесть человек живет в ямах, вырытых под камуфляжными сетками, расставленными вокруг их Хамви. Весь день Бодли бродит по лагерю и пытается читать проповеди своей пастве из тяжеловооруженных молодых людей. И хотя морпехи из первого разведбатальона уже убили несколько десятков врагов, случайно ранили гражданских и понесли потери в виде одного раненого (водителя, которому попали в руку), капеллан практически не встречает никого, кого бы беспокоила война. “Многим молодым людям, с которыми я разговариваю, удается вытеснять из сознания ужасные вещи, которые они повидали, - говорит он. – Но многие из них сожалеют о том, что им ни разу не удалось выстрелить. Они волнуются, что плохо выполнили свою работу морских пехотинцев”.

Бодли – новичок в первом разведбатальоне, и признается, что ему тяжело давать советы этим морпехам. “Рвение, которое эти юноши испытывают к убийству, удивляет меня, - признается он. – Когда я впервые услышал, как легко и какими похабными словами они говорят о лишении человека жизни, это наполнило меня чувствами неверия и бешенства. Люди здесь думают, что Иисус – это коврик, о который можно вытирать ноги”.

У Хамви сержанта Брэда Колберта морпехи бездельничают под камуфляжной сеткой, наслаждаясь несколькими ленивыми часами в жаркое послеполуденное время. Капрал Джошуа Персон, водитель группы, снял рубашку и загорает, пытаясь свести с кожи “чакни1” – фурункулы на груди – под палящим иракским солнцем. Сержант артиллерии Майкл Уинн, старший по званию боец-срочник во втором взводе роты Браво, проходя мимо, останавливается, чтобы пересказать последние слухи. “Говорят, - произносит он с мягким техасским акцентом, - что нас могут отправить на иранскую границу для сдерживания наплыва контрабандистов”.

“Черт, нет! – говорит Персон. – Я хочу ехать в Багдад и убивать там людей”.

Несколько бойцов от нечего делать вспоминают имена знаменитых бывших морпехов – Оливера Норта, Капитана Кенгуру и Джона Уэйна Боббита. “После того как ему обратно пришили член, он снимался в порнофильмах, где трахал карлицу, да?” – спрашивает кто-то.

Уинн, которому тридцать пять, и он почти как отец для многих бойцов взвода на десять-пятнадцать лет его младше, светится от гордости: “Да, скорей всего. Морпех может трахнуть все что угодно”.

На то, чтобы добраться до аэродрома, у этих морпехов ушла почти целая неделя, и им осталось меньше чем полпути до пункта своего назначения: города Аль-Кута, в шестидесяти милях севернее, который является штаб-квартирой дивизии Республиканской гвардии. Кроме того, морпехи нащупывают свой путь по неразмеченной моральной плоскости, охотясь на врага, который не вышел из своего укрытия и одет в гражданскую одежду, ведя по нему стрельбу в населенной местности. Временами будет казаться, что убийства безоружных гражданских превосходят по своему размаху убийства настоящих боевиков.

Среди офицеров ходит афоризм, что “сварливый морпех – счастливый морпех”. По этому стандарту, никто из офицеров не делает морпехов из первого разведбатальона счастливее, чем их командир – лейтенант-полковник Стив Феррандо. Морпехи обвиняют Феррандо в том, что он набрал в офицерский корпус людей, которые им кажутся некомпетентными, в частности – командира взвода, которого они иронически прозвали Капитан Америка – именно его вскоре будут подозревать в том, что он издевается над вражескими военнопленными. Они обвиняют Феррандо в том, что два дня назад в Аль-Гаррафе он завел их в засаду, где одного морпеха ранило, а многие другие почти чудом, совершенно случайно избежали смерти. Они винят Феррандо за то, что он в последнюю минуту отправил их в атаку на аэродром Калат Саккара, во время которой капрал Гарольд Тромбли из группы Колберта по ошибке ранил двух юных пастухов. Они ненавидят Феррандо за его непреклонную одержимость тем, что он называет “стандартом выправки” – его настойчивость в том, чтобы даже во время боевых действий все бойцы носили определенные нормами стрижки, как положено брились и тщательно следили за чистотой своего обмундирования.

В моменты наибольшей паранойи несколько морпехов считают, что их командир пытается их убить. “С точки зрения психопатологии, - говорит сержант Кристофер Уасик, - существует вероятность, что командир хочет, чтобы кто-то из нас погиб, а когда он садится вместе с другими руководителями, они почему-то не подшучивают над ним и не интересуются, в каком дерьме он только что побывал. Да, такое у нас есть подозрение”. (В ответ на вопрос о таких настроениях бойцов Феррандо говорит: “Жаль, что некоторые из них испытывают такие чувства. Если вызываешься на войну, будь готов к тому, что в тебя будут стрелять”).

Часто кажется, что эти нарекания по поводу Феррандо служат своеобразным стравливающим клапаном для накопившегося у морпехов раздражения, о котором они замалчивают. Никто из них не спал более трех часов подряд с тех пор, как они покинули Кувейт на прошлой неделе. Еще хуже – их продовольственный рацион сократился где-то до одного с половиной приема пищи в день (после инцидента, в котором иракцы подорвали один из снабженческих грузовиков с сухими пайками). Точно так же они не жалуются на постоянную нехватку воды, которая, по мнению Колберта, на вкус и запах – словно “грязная задница”. Многие морпехи, которые впервые за неделю сняли ботинки, когда разбивали лагерь, обнаружили, что из-за грибковой инфекции кожа на их ногах гноится и отслаивается полупрозрачными белыми полосками, похожими на ленточных червей. Они не жалуются на мух, которые наводняют лагерь; постоянный кашель, текущие сопли и слезы, опухшие глаза из-за непрестанных пыльных бурь; или приступы рвоты и диареи, которые донимают около четверти из них. Вместо того чтобы жаловаться на эти страдания, морпехи хохочут.

И мало кто из них признается в каких-либо глубоких опасениях, не говоря уже об откровенном страхе. “Хватит с меня этого дерьма в духе крутых парней, – говорит сержант Антонио Эспера. – И в бою мне ничего не нравится. Я не люблю стрельбу. Я терпеть не могу боевые действия”.

Эспера, как и многие другие, поступил в морскую пехоту, чтобы что-то кому-то доказать. Он вырос в бурной семье в неблагополучном районе пригорода Лос-Анджелеса и, после того как ему стукнуло двадцать, четыре года еле сводил концы с концами, изымая за неплатеж автомобили в южно-центральном районе. Он ненавидел свою работу и одновременно наблюдал за тем, как его друзей и одного близкого родственника посадили в тюрьму за насильственные преступления, которые были в их мире практически обычным явлением. Хотя Эспера – на четверть англосакс по линии матери, преимущественно он – латиноамериканец и американский индеец, и говорит, что был воспитан в ненависти к белым.

Он утверждает, что несколько лет назад умышленно уклонился от получения диплома местного колледжа, хотя ему не хватало всего нескольких баллов, чтобы его заработать, потому что, по его словам: “Мне не нужен был какой-то клочок бумаги от белого ректора, говорящий о том, что я пригоден к тому, чтобы функционировать в его мире”. Но после четырех лет изымания автомобилей в беднейших районах Лос-Анджелеса у Эсперы наступило прозрение: “В меня стреляли, и я зарабатывал смешные деньги, всего лишь защищая имущество кучки богатых белых банкиров”. Тогда он поступил на службу в морскую пехоту. Служить белым можно, рассудил он, но делать это нужно с “честью и достоинством”.

Эспера был среди первых морпехов, которые вступили в Афганистан, и провел там сорок пять дней в окопе, но в ту войну в него едва ли стреляли. По его словам, сейчас он сожалеет, что повторно завербовался на службу после Афганистана. “И о чем я тогда думал, приятель? – вопрошает он. – Каждое утро мне кажется, что я сегодня погибну. Ради чего? Чтобы какой-то полковник мог стать генералом, бросив нас в очередную перестрелку?”

В следующую ночь самолет-разведчик сообщает, что к периметру лагеря первого разведбатальона якобы приближается вооруженная колонна иракцев, и морпехи рядом с позицией Колберта утверждают, что насчитали 140 иракских машин, у которых почему-то включены фары. Колберт, который также следит за огнями, высмеивает это донесение. “Это огни деревни”, - говорит он своим людям.

Другие его мнение не разделяют. На высших уровнях дивизии передается тревога – на первый разведбатальон вот-вот нападут крупные иракские вооруженные силы. Военная доктрина США в таких ситуациях трактуется довольно недвусмысленно: если существует вероятность непосредственной угрозы – бомбить ее на хрен. Один из офицеров первого разведбатальона, капитан Стивен Кинцли, говорит об этом так: “По нам делают несколько разрозненных выстрелов, а мы стреляем в ответ с такой ошеломляющей силой, что сравниваем их с землей. Я называю это приструниванием хаджей”, - говорит он, употребляя распространенное среди военнослужащих США прозвище для иракцев.

В следующие несколько часов волны реактивных штурмовиков и бомбардировщиков сбрасывают вокруг лагеря около 8000 фунтов снарядов. На утро разведбатальон отправляет пеший патруль для оценки повреждений от бомбардировки. Бойцы видят множество воронок рядом с деревней, но не обнаруживают никаких признаков оружия. Сержант Деймон Фосетт из роты Альфа первого разведбатальона, который руководил одним из патрулей, говорит: “Мы могли пойти дальше. Мы не добрались до всех мест, куда упали бомбы, но я полагаю, они и не хотели, чтобы мы слишком глубоко в этом копались и возможно обнаружили, что нанесли повреждения домам или мирным жителям. Или вообще ни во что не попали”.

30 марта первый разведбатальон отходит от аэродрома и воссоединяется с основной боевой силой морской пехоты в центральном Ираке – Полковой боевой группой один, которая разбила лагерь у шоссе 7 – основной дороги между Ан-Насирией и Аль-Кутом. Группа RCT 1, которая состоит примерно из 7000 морпехов, где-то в двадцать раз больше первого разведбатальона, и намного лучше вооружена, имея в распоряжении около 200 танков и бронированных машин. Очевидно, чувствуя себя в безопасности с таким большим количеством бронетехники поблизости, командование батальона разрешает бойцам лечь спать просто так, а не в окопах, которые, как правило, защищают их от осколков снарядов в случае нападения.

Около полуночи меня будит серия взрывов, которая превращает поле по ту сторону выстроенных в ряд батальонных Хамви в нечто, похожее на море из сине-оранжевого сплава. Пытаясь закатиться под Хамви и там спрятаться, я натыкаюсь на Персона, который спит по соседству. “Не волнуйся, – кричит он поверх грохота. – Это наша артиллерия. Просто ведут обстрел по близкой цели”. После этого он снова засыпает.

На следующее утро бойцов информируют о том, что им повезло остаться в живых – их почти разбомбила иракская артиллерия, а вовсе не американские снаряды, стреляющие по “близкой цели”. Лейтенант Натан Фик, командир второго взвода роты Браво, сообщает новости с отталкивающе довольной улыбкой: “Эта иракская ракетная система уничтожает все живое в целом квадрате сетки” – квадратном километре. “Они знали наши координаты, и промахнулись всего на несколько сотен метров. Нам опять повезло”.

Фик также говорит своим людям, что батальон возобновляет движение на север. “Мы следуем вдоль канала Аль-Гарраф, цель перемещения – вступить в соприкосновение с врагом”. Он снова улыбается с мрачным удовольствием. Это значит, что батальон будет перемещаться по открытой местности в направлении предполагаемых засад, пытаясь таким образом “выкурить” врага. Первый разведбатальон возьмет на себя западную сторону канала и будет двигаться впереди группы RCT 1, которая будет ехать по противоположному берегу. Пункт назначения первого разведбатальона – это Аль-Хай, город с населением около сорока тысяч человек. Это штаб-квартира партии Баас и место расположения крупного подразделения Республиканской гвардии.

Около восьми утра я отправляюсь в путь вместе с группой Колберта – снова в одном Хамви с Тромбли с пулеметом SAW слева, капралом Уолтом Хессером у гранатомета Mark-19 в башне, Персоном за рулем и Колбертом, который командует с переднего пассажирского сиденья. Батальон передвигается единой колонной в конвое по извилистой дороге, которая пролегает через маленькие, обнесенные стенами деревни, травянистые поля, пальмовые рощи и иссушенные болотистые равнины, изрезанные траншеями – отличным укрытием для вражеских стрелков. Через двадцать минут после того, как мы пересекаем канал и сворачиваем на узкую грязную тропу, по морпехам начинают время от времени хаотично стрелять из стрелкового оружия, пулеметов и минометов, но никто не может разглядеть никаких позиций врага. Несмотря на этот периодический огонь, пастухи, женщины и дети высыпают из домов, приветственно взмахивая руками и улыбаясь.

К середине утра морпехи останавливают несущийся через поле грузовик. В грузовике – около двадцати иракцев, которые одеты в гражданскую одежду, но при этом вооружены. Они утверждают, что они – фермерские работники и носят с собой оружие только потому, что боятся бандитов. Во время преследования некоторые из них выбрасывали из грузовика мешки. Когда морпехи подбирают эти мешки, они обнаруживают военные документы и форму Республиканской гвардии, все еще пропитанную потом. Они берут иракцев в плен, надевая на них пластиковые наручники на застежке-молнии и сажая в один из транспортных грузовиков батальона.

Все еще подвергаясь эпизодическому обстрелу из стрелкового оружия и минометов и безуспешно пытаясь выявить хоть одного стрелка, морпехи выбираются из машин и прочесывают деревни, передвигаясь от дома к дому. Колберт проводит своих людей через обнесенную стеной группу из семи домов, в то время как Эспера удерживает под стражей местных жителей. Мужчин заставляют лечь животом на землю, сцепив на затылке руки, а примерно двадцать женщин и детей гонят к дороге. Мины начинают разрываться в опасной близости. Когда снаряды падают не далее чем в пятидесяти метрах, взрывы вызывают временный всплеск атмосферного давления, от которого дыбятся волосы на теле, как будто вас поразило небольшим ударом электротока. Старуха в черном начинает кричать и трясти кулаками в сторону морпехов, которые удерживают ее под стражей. “Как это напоминает мне дни, когда я отбирал автомобили, – говорит Эспера. – Женщины всегда самые агрессивные. И не важно, кто это – черная сучка из южно-центрального района или белая богатая сучка из Беверли Хиллз. Они всегда бросаются на тебя с криками”.

После шести часов поисков ускользающего врага, бойцы из Хамви Колберта обессилены, а их нервы на пределе. Треп, сквернословие и подтрунивание друг над другом прекратились. Даже Персон, который начал это утро с бесконечного повторения припева антивоенной песни Кантри Джо Макдональда “Раз-два-три, за что мы воюем?” – теперь безучастно уставился в окно. Тишину нарушает необычный новый звук, повторяющийся пронзительный свист. Красно-оранжевые трассеры проносятся в воздухе и врезаются в грязную насыпь спереди и сзади Хамви.

“Персон, вон из машины”, - приказывает Колберт.

Все до единого выскакивают из машины и прячутся за насыпью. Морпехи из сорока других машин следуют их примеру. “Черт возьми, да это же ЗПУ!” – говорит Колберт, имея в виду мощную счетверенную русскую зенитную установку. Определить, где она находится, невозможно. Эти бойцы, которые, как правило, высмеивают все другие виды орудийного огня, сейчас зарываются лицом вниз в ближайший подходящий клочок матери-земли – все, кроме Тромбли, который выпрыгивает из машины с биноклем и словно суслик взметается вверх на насыпь, осматривая горизонт. Он садится высоко, возбужденно оглядываясь вокруг, жадно впитывая этот ошеломляющий новый опыт.

“Как это круто, – низким голосом говорит он, когда раздается еще один свистящий залп из ЗПУ и снаряды пролетают мимо. – Мне кажется, я вижу ее, сержант”.

Колберт и Персон теперь возвышаются над насыпью – несколько осторожнее, чем Тромбли. Они смотрят в ту сторону, куда он с самого начала указывал, и замечают огневую позицию врага на расстоянии километра. Колберт приказывает Хессеру открыть огонь из гранатомета Mark-19 и, в то время как ЗПУ продолжает стрелять, группа методично направляет свой огонь в ее сторону. Подключаются вертолеты огневой поддержки Кобра и попадают в стоящий поблизости пикап с людьми внутри, которые, очевидно, загораются. Огонь из ЗПУ прекращается.

Позже я спрашиваю Тромбли, почему он вел себя так бесстрашно и был так удивительно спокоен, когда сидел сверху на насыпи и искал место расположения орудия, которое навело такой ужас на всех остальных морпехов в батальоне. “Я знаю, что это прозвучит странно, - говорит Тромбли, - но в глубине души мне было бы интересно узнать, что я почувствую, когда меня ранят. Не то чтобы я хотел, чтобы меня подстрелили, но, честно говоря, я нервничаю гораздо больше, когда смотрю дома какую-нибудь телевизионную игру, чем здесь, делая это”.

Он разрывает свой пластиковый пакет с сухим пайком и ухмыляется. “Вся эта стрельба жутко возбуждает аппетит”, - говорит он с бодрой улыбкой.

“Из-за всей этой глупости удавиться хочется”, - мрачно противоречит Персон, практически впервые проявляя уныние в Ираке.

Несмотря на триумф от уничтожения ЗПУ, батальон из сорока машин все еще подвергается минометному обстрелу. Мины, выпускаемые залпами из трех-шести снарядов с интервалом в пять минут, подбираются все ближе и ближе, следуя за движением конвоя. Упорядоченный ход обстрела говорит о том, что где-то поблизости засел вражеский наблюдатель, который следит за батальоном и наводит мины. Тот, кто стреляет из миномета, вероятно, находится на удалении четырех-восьми километров, а наблюдатель, который ему помогает – скорей всего, в пределах километра. Морпехи рассредоточиваются по близлежащим уступам и высматривают связного среди пастухов и фермеров на окружающих полях.

Двадцать военнопленных, которых первый разведбатальон взял ранее, – подозреваемые солдаты Республиканской гвардии – теснятся в кузове транспортного грузовика, сидя там на скамейках. Морпехи связывают иракцев по запястьям парашютными стропами. Во время нападения с ЗПУ, когда захватившие их в плен морпехи прятались за ближайшими насыпями, пленных бросили в грузовике, и они перегрызли свои пластиковые наручники словно крысы. Иракцы толкаются на своих сиденьях, со связанными за спиной руками. Они похожи на маленький передвижной цирк, который состоит из одних клоунов. Некоторые отчаянно гримасничают, чтобы показать, что веревки им больно жмут. Некоторые выводят американцев из себя своими злыми взглядами. Другие корчат рожи, пытаясь завоевать расположение американцев юмором. Один ухмыляющийся иракец, надеясь выслужиться, неоднократно выкрикивает: “FuckSaddam!”

Сержант Ларри Шон Патрик, руководитель группы и снайпер из взвода Колберта, заметил белый пикап с иракцем, припаркованный в нескольких сотнях метров. Кажется, это и есть наблюдатель. Правила доказывания в зоне боевых действий несколько более размытые, чем дома, а это значит, что иракец зарабатывает себе смертный приговор за преступление, которое состоит в том, что нам кажется, будто он держит в руках бинокль и радиостанцию. Патрик делает один выстрел, еще несколько секунд наблюдает через прицел и говорит: “Мужчина уничтожен”.

Это второе убийство Патрика в Ираке. Другой снайпер в первом разведбатальоне, который называет свою винтовку Лила, сокращенно от “LittleAngel2” – ласкового имени своей дочери – в живописных подробностях может описать кровопролитные обстоятельства каждого убийства, которое он записал на свой счет. Патрик практически не говорит о своих убийствах. Кажется, они не приносят ему большого удовольствия. Сержант говорит, он с удовольствием бросил бы войну, если бы ему, как по волшебству, выпал такой шанс, и при этом добавляет: “Но вместе с тем, я хочу остаться с этими парнями и делать все, что от меня зависит, чтобы помочь им выжить”.

После выстрела Патрика из миномета больше не стреляют. Очевидно, он убил того, кого нужно. Фик говорит, что теперь батальону предстоит выполнить последний этап сегодняшней миссии: обогнуть Аль-Хай с западной стороны, затем через мост въехать в город, переместиться по его северному краю и захватить главный мост на шоссе за городом. Основная идея – это отрезать отходной путь из города на север до того, как на рассвете начнется нападение группы RCT 1. Учитывая, что последние восемь часов морпехи батальона провели под обстрелом южнее города, Фик отнюдь не рад перспективе заезда в Аль-Хай – в составе первого разведбатальона теперь менее трехсот морпехов, а им предстоит вступить в город с населением сорок тысяч человек. После короткого инструктажа своих людей, он говорит мне один на один: “Сейчас займемся дерьмом в духе ‘Падения ‘Черного ястреба’’”.

Когда конвой трогается, сопровождающие его Кобры выпускают ракеты и стреляют из пулеметов по пальмовой роще по ту сторону реки, Колберт говорит: “Эта страна – грязна и отвратительна, и чем быстрее мы выберемся отсюда, тем лучше”.

Хотя практически никто никогда не говорит о религии, некоторые морпехи тихо повторяют молитвы. Капрал Джейсон Лилли, водитель Хамви, который следует за машиной Колберта, сжимает руль. Он смотрит прямо вперед, не мигая, его губы двигаются. Позже он говорит мне, что, хотя и не считает себя набожным христианином, просто несколько раз повторил: “Господи, дай нам пройти”.

С точки зрения возможной засады, мы проезжаем по наихудшей местности, какую только можно представить. Дорога уводит вниз и вьется между деревьев, что растут по краю деревушек, в стены которых заезжает колонна Хамви. По нескольким транспортным грузовикам разведбатальона стреляют. Одному пробили две шины, но он продолжает ехать на ободе. Мы пересекаем первый мост и заезжаем в промзону с приземистыми домами из шлакоблоков на краю Аль-Хайа. Хамви из роты Чарли попадает под интенсивный пулеметный обстрел. Морпехи перед нами забрасывают здание, из которого ведется вражеский огонь, тридцатью гранатами из Mark-19, снося огромными кусками фасад и подавляя огонь врага. Когда мы проезжаем мимо руин, Персон орет: “Чертовы засранцы!”

Через дорогу от здания на дороге лежит араб. Он все еще жив и одет в испачканное белое платье, прижатое грудами булыжника. Мужчина лежит на спине, закрывая руками глаза, в каких-то пяти футах от места, где проезжают наши колеса. Проведя весь день под огнем врага, мы испытываем прилив какого-то нездорового триумфа при виде другого человека, возможно вражеского боевика, лежащего на спине и беспомощно съежившегося. Это в какой-то степени придает нам сил, но также угнетает. Все проезжающие мимо морпехи, наводят на него оружие, но не стреляют. Он не представляет никакой угрозы, по-детски пытаясь прикрыть лицо руками.

Несколько минут спустя первый разведбатальон достигает своей цели: шоссейного моста, который ведет через небольшой канал на выезде из города. Мост представляет собой еще одну странную по контрасту композицию, типичную для Ирака. Целый день проезжая мимо сбившихся в кучу глинобитных домов в окружении тростниковых изгородей, напоминающих о библейских временах, сейчас морпехи стоят на пролете моста, который легко мог бы оказаться немецким автобаном. Это длинная, изящная бетонная конструкция. Морпехи бегут на середину и растягивают армированную колючую ленту. Группы Колберта и Эсперы, а также два других Хамви из взвода паркуются у гребня моста и ждут.

Усмехаясь, подходит Фик. Даже в свитере, бронежилете и громоздком костюме химзащиты, как сейчас, он умудряется сохранять свою размашистую, прыгающую, такую юношескую походку. А сегодня он сияет даже больше, чем обычно. “Сдается мне, мы впервые завладели инициативой”, - говорит он, осматривая блокпост. Все как будто слегка покачиваются, когда ходят по мосту. После двух недель с ощущением постоянного преследования, морпехи наконец-то совершили то, что нужно: преодолели сопротивление и достигли цели. Этот небольшой отряд, оказавшийся сейчас в двадцати километрах от любых дружественных американских сил, контролирует ключевой выезд из города с сорокатысячным населением.

Но единственное, к чему не готовили морпехов и что они даже не продумали как следует – это управление блокпостами. Основная идея довольно проста: установить на дороге препятствие наподобие колючей ленты и направить на него оружие. При приближении автомобиля делать предупредительные выстрелы. Если автомобиль не останавливается, стрелять по цели. Вопрос в следующем: понимают ли иракцы, что происходит? Когда стемнеет, смогут ли иракские водители действительно разглядеть колючую ленту? Даже морпехам случалось проезжать через колючую проволоку ночью. Другая проблема – это предупредительные выстрелы. В темноте предупредительный огонь – это просто серия громких хлопков и оранжевых вспышек. Это отнюдь не международный код, который говорит “Остановить машину и развернуться”. Оказывается, многие иракцы реагируют на предупредительные выстрелы, прибавляя скорость. Возможно, они просто паникуют. Следовательно, много иракцев погибает на блокпостах.

Первые убийства случаются сразу после наступления темноты. Несколько машин приближаются к мосту с включенными фарами. Стрелки роты Браво сверху моста дают предупредительные залпы. Машины разворачиваются. Затем появляется автокар, его дизельный двигатель рычит. Морпехи делают предупредительные выстрелы, но автокар продолжает ехать.

В этот момент никто не может наверняка утверждать, что это автопоезд. По звуку похоже, но это запросто может оказаться иракская броня или федаин, который экспроприировал гражданский грузовик и загрузил его оружием и солдатами. Бойцам известно лишь то, что они здесь совершенно одни в темноте. Первый разведбатальон продвинулся дальше всех на север в центральном Ираке, и между его позицией на этом мосту и механизированной дивизией из 20 тысяч иракцев, которая базируется в двадцати километрах севернее, нет ничего. Только позже станет ясно, что основные иракские регулярные силы сложат оружие; в ночь на 31 марта это еще не известно. Даже хуже, в результате технического сбоя первый разведбатальон потерял связь с силами воздушной поддержки. Если на батальон нападут, ему придется отбивать атаку самостоятельно.

Через несколько секунд после того, как грузовик не реагирует на второй предупредительный залп, свет его фар достигает позиции роты Браво, ослепляя морпехов. Такое впечатление, что скорость грузовика – не менее тридцати-сорока.

“Расстреляйте его на хрен!” – кричит кто-то.

Согласно правилам ведения боевых действий, машина, которая не останавливается на блокпосту, считается враждебной, и всех, кто в ней находится, можно обоснованно застрелить. Почти весь взвод открывает огонь. Но по какой-то причине этим морпехам, которые снимали вражеских стрелков практически с хирургической точностью, не удается даже загасить фары на грузовике после нескольких секунд интенсивного огня. Красные и белые трассеры и вспышки дульного пламени устремлены на грузовик. Везде вокруг него взрываются гранаты из Mark-19. Грузовик продолжает ехать, громко сигналя.

Слегка не доезжая до колючей ленты, машина резко стопорится и ее со скрежетом заносит. Водителю отстрелили голову. Тем временем, из кабины выпрыгивают трое. Эспера видит их в очках ночного видения и, согнувшись, стреляет по ним из автомата М-4, методически выпуская по каждому из них залпы из трех снарядов, целясь в грудь. Словно вспомнив о каком-то забытом деле, морпехи расстреливают последнюю фару на грузовике, которая все еще отбрасывает неровный свет.

Времени, чтобы осматривать место стрельбы, нет. Батальон отходит на несколько километров назад и занимает более защищенную позицию. Ощущения триумфа, которые зашкаливали полчаса назад, теперь исчезли. Внезапно становится холодно, Хамви застревает в грязи, а где-то в одном километре на запад возникает полоса из света фар. При помощи приборов ночного видения морпехи наблюдают за объектами, которые выезжают из города по другой дороге и оказываются грузовиками с оружием. “Черт возьми, они обходят нас с фланга!” – говорит Фик. Они видят, как один грузовик останавливается напротив позиции первого разведбатальона, оттуда появляются люди и разгружают оборудование, возможно, оружие. Первый разведбатальон запрашивает артиллерийский удар для уничтожения грузовиков.

Взвод Колберта отходит назад для защиты позиции первого разведбатальона с восточного края. Бойцы роют несколько рядов окопов в твердой, глинистой земле, которая, в придачу ко всему, подтоплена. Перед тем как задремать в короткой “боевой отключке”, несколько морпехов из роты Браво собираются у своих влажных ям, чтобы перекусить в темноте скудным сухим пайком. “Я был хладнокровен как ублюдок, когда стрелял по тем парням, что выпрыгивали из грузовика, – говорит Эспера, угрюмо описывая подробности каждого убийства. – Если и было во мне хоть что-то человечное до того, как я сюда приехал, я все это растратил”.

В одном километре севернее с блокпоста, который контролируется ротой Чарли, постоянно доносятся предупредительные выстрелы. Мы слышим очередь, а затем рев автомобильного двигателя. Морпехи выкрикивают приказы открыть огонь, за которыми следует мощный оружейный залп. Шум двигателя приближается к нам в темноте. Снова стрельба, затем – протяжное визжание шин. В наступившей тишине кто-то произносит: “Кажется, его остановили”. Почему-то, все начинают смеяться.

Морпехи на блокпосту смотрят, как из машины, махая руками, бегут мужчины. Они безоружны. В ответ на крик морпехов, они покорно падают на землю на обочине.

Двое морпехов осторожно приближаются к автомобилю. Он расстрелян, дверцы широко распахнуты, до сих пор горят фары. Сержант Чарльз Грейвз видит маленькую девочку, лет трех на вид, которая свернулась калачиком на заднем сиденье. На обивке видно немного крови, но у девочки открыты глаза. Грейвз нагибается, чтобы вытащить ее, – как он скажет позже, думая о том, какие могут понадобиться медикаменты, чтобы оказать ей помощь, – когда ее макушка съезжает набок, и наружу выпадают мозги. Когда Грейвз отступает назад, он чуть не падает, поскользнувшись на мозгах девочки. Проходит не меньше минуты, пока Грейвз может вымолвить хоть слово. Такую ситуацию он способен описать разве что простейшими словами. “Сквозь дыру в черепе я видел ее горло”, - говорит он.

Оружия в машине не нашли. Переводчик спрашивает отца, который сидит у дороги, почему он не отреагировал на предупредительные выстрелы и не остановился. Тот просто повторяет: “Извините”, а затем смиренно просит разрешения подобрать тело своей дочери. Последнее, что видят морпехи – это то, как он уходит по дороге прочь, неся ее тело на руках.

Тем временем, снаряды артиллерийской поддержки, которую рота Браво вызвала сорок пять минут тому назад, начинают падать на шоссе с запада – там, где был замечен поток машин, покидающих город. Снарядами 155-мм стреляют из гаубиц морской пехоты, спрятанных где-то в шестнадцати-двадцати пяти километрах южнее. Они оставляют в небе дугообразные оранжевые следы. На расстоянии, огненные взрывы выглядят красиво и завораживающе, как любое пристойное шоу на четвертое июля. 164-мм артиллерийские снаряды падают вдоль шоссе, но кровавая расправа над машинами, деревнями и фермами у дороги остается невидимой в темноте.

Разрушения продолжаются и после восхода солнца. Неспешные штурмовики A-10 Thunderbolt (“Удар молнии”) облетают Аль-Хай по северному краю, изрыгая пулеметный огонь. Корпус самолета, по сути, построен вокруг семиствольного пулемета длиной в двадцать один фут – одного из самых больших пулеметов этого типа. Когда он стреляет, раздается рвущийся звук, будто кто-то разрывает небо напополам. А-10 заканчивают свое представление, сбрасывая на город четыре фосфорные бомбыхимические зажигательные устройства, которые разрываются в небе, посылая длинные белые усы искрящегося пламени на цели внизу.

Когда конвой первого разведбатальона выстраивается утром в колонну, у дороги толпятся гражданские. Батальон направляется на юг, обратно к Аль-Хайю, а затем – на север, по другой дороге к следующему городу – Аль-Муваффакия. Большинство в толпе – это мальчики, от двенадцати до пятнадцати лет. Утренняя демонстрация американской воздушной силы привела их в нездоровое возбуждение. Они приветствуют морпехов так, словно они – рок-звезды. “Привет, друг! – кричат некоторые из них. – Я люблю тебя!” Кажется, не имеет никакого значения, что эти юноши только что стали свидетелями частичного уничтожения своего города. А, может, быть в этом и заключается вся привлекательность морпехов. Одно из обещаний президентской администрации Буша перед началом войны гласило, что иракские массы будут усмирены кампанией воздушной бомбардировки “шок и трепет”. Странное дело – судя по всему, эти люди ей забавляются. “Они думают, что мы круты, - говорит Персон, - потому что у нас хорошо получается взрывать всякое дерьмо”.

Конвой первого разведбатальона тормозит на дороге у моста. Детишки, собравшиеся у тракторного прицепа, расстрелянного накануне ночью, скачут вокруг и машут руками, не обращая никакого внимания на валяющиеся у их ног тела пассажиров. Чуть дальше – еще одна расстрелянная машина, рядом с которой в грязи валяется труп мужчины. И снова вокруг останков побоища пляшут дети, показывая американцам поднятый вверх большой палец и выкрикивая: “Буш! Буш! Буш!”

Я останавливаюсь у машины Эсперы – Хамви с открытым верхом. Уставившись на ухмыляющихся нищенских детей с грязными ногами, он говорит: “Меня тошнит от того, как живут эти люди”. Капрал Габриэль Гарса, стоящий у гранатомета 0.50 калибра в своей машине, говорит: “Да они живут ничем не хуже, чем мексиканцы в Мексике”. Гарса улыбается детям и бросает им конфеты. Его бабушка из Мексики и, судя по тому, как он усмехается, становится понятно, что мексиканцам не так уж плохо живется.

Эспера с отвращением отворачивается. “Поэтому я на хрен терпеть не могу Мексику. Ненавижу страны третьего мира”.

Несмотря на резкую критику, которую высказывает Эспера в отношении белого человека, – он высмеивает английский как “господский язык” – его мировоззрение отражает самопризнанную роль слуги в империи белых. Это что-то, чем он, очевидно, наслаждается с одинаковой долей гордости и цинизма. “Эти люди живут как в аду, - говорит он. – США просто нужно войти во все эти страны, здесь и в Африке, установить американское правление и наладить инфраструктуру – с МакДональдсом, Старбаксом, Эм-ти-ви, – а затем просто передать это им. Если нам придется убить 100 тысяч, чтобы спасти 20 миллионов – это того стоит”. Он зажигает сигару. “Черт, США делали то же самое дома на протяжении 200 лет – убивали индейцев, использовали рабов, эксплуатировали труд иммигрантов, чтобы построить систему, которая сегодня для всех одинаково хороша. Как это называет белый человек? Предопределение судьбы”.

Через полчаса конвой первого разведбатальона снова ползет на север по проселочной дороге среди полей. Когда Хамви Колберта проезжает мимо затененной деревьями деревушки с левой стороны, там раздается серия взрывов. По звуку это похоже на выстрелы из миномета, возможно, откуда-то из деревенских домов. Если десять дней назад тот факт, что позиция врага находится всего в нескольких сотнях метров, не на шутку встревожил бы группу, этим утром никто не произносит ни слова. Колберт устало берет свою ручную радиостанцию и передает информацию о расположении предполагаемой позиции врага.

Как только проходит первоначальное возбуждение, вторжение в страну становится обыденным и стрессовым делом, словно работа на допотопном заводском сборочном конвейере: задания редко отличаются друг от друга, но если ненароком отвлечься, то можно получить увечье или погибнуть. Группа останавливается в поле у канала, в нескольких сотнях метров от выезда из деревни. Работа батальона этим утром – наблюдать за шоссе со стороны водоема. Это другая дорога, ведущая из Аль-Хайа, и первый разведбатальон должен стрелять по любым вооруженным иракцам, которые попытаются сбежать из города. В этот момент в город вступает группа RCT 1.

Половина группы Колберта растягивается на траве и засыпает. Здесь красиво. Поблизости от нас находится роща из пальмовых деревьев с синими и зелеными птичками ярких расцветок, которые наполняют воздух громким, музыкальным щебетанием. Тромбли пересчитывает уток и черепах в канале, за которыми наблюдает при помощи бинокля. “Мы – как на сафари”, - говорит Колберт.

Чары нарушены, когда подразделение разведки в пятистах метрах от нас открывает огонь по грузовику, выезжающему из города. Мужчина с АК выпрыгивает из машины вдалеке. Он бежит через поле по другую сторону канала. Мы лениво наблюдаем из травы, как его расстреливают другие морпехи.

Птицы как прежде поют, когда мужчина по ту сторону канала возникает снова, прихрамывая и шатаясь словно пьяный. Никто в него не стреляет. У него больше нет автомата. Правила ведения боевых действий соблюдаются неукоснительно. Несмотря на это, вряд ли они способны прикрыть всю безжалостность этой ситуации.

В нескольких машинах от Хамви Колберта, другая взводная группа наблюдает за местностью, откуда, предположительно, стреляли из миномета часом ранее. Эта группа, возглавляемая снайпером, сержантом Стивеном Ловеллом, наблюдает за деревней при помощи биноклей и через прицел снайперских винтовок. Никаких признаков вражеской активности не заметно, видно только группу гражданских – мужчин, женщин и детей, – которые занимаются своими делами у кучки из трех хибар. Но вполне возможно, что минами стреляли оттуда – федаины часто заезжают в поселок, делают несколько минометных выстрелов и едут дальше.

В любом случае, в этом месте тихо, когда около одиннадцати утра единственная тысячефунтовая бомба, сброшенная со штурмовика F-18, разносит его вдребезги. Взрыв настолько мощный, что Фик перемахивает через насыпь, пытаясь уклониться от летящих во все стороны обломков, и приземляется прямо на вышестоящего офицера. На месте хибар возникает черное грибовидное облако безупречной формы, и из дыма несется опаленная собака, делая сумасшедшие круги. Ловелл, который видел, как упала бомба, смертельно побледнел: “Я только что видел, как на моих глазах семь человек превратились в пыль!” В конце колонны машин Хамви, командиры, которые вызвали воздушный удар, курят сигары и смеются. Позже они скажут мне, что минометный обстрел, несомненно, вели из деревни.

К полудню первый разведбатальон возобновляет свое движение, направляясь к Муваффакии – городу с населением около 5 тысяч человек. В нескольких километрах южнее города конвой останавливается в фермерской деревне, где местные жители говорят нам о том, что у моста при въезде в Муваффакию нас поджидает засада. Это еще одна сцена, которая сбивает с толку. Деревенские жители с энтузиазмом приветствуют морпехов – отцы водружают детей на плечи, юные девушки нарушают религиозные правила, выбегая на улицу с непокрытыми головами, хихикая и приветственно взмахивая руками. Но совсем недалеко от них по той же дороге, их соседей только что стерли с лица земли разрывом тысячефунтовой бомбы.

Первый разведбатальон разбивает лагерь в четырех километрах восточнее моста. Перед заходом солнца легкобронированная разведрота из группы RCT 1 пытается пересечь мост и встречает ожесточенное сопротивление. Рота теряет как минимум одного человека и отступает назад. По предполагаемым позициям врага вызывают артиллерийский удар.

Около восьми вечера Фик проводит брифинг для руководителей групп в своем взводе. “Плохие новости – поспать нам сегодня не придется, – говорит он. – Хорошие новости – мы будем убивать людей”. Это редкость для Фика говорить такими “мотиваторами”, вознаграждая своих людей исполненными энтузиазма речами об убийстве. Дальше он представляет своим людям спонтанно созревший амбициозный план командира батальона переместиться севернее Муваффакии и расставить засады на дороге, по которой, судя по всему, интенсивно перемещаются федаины. “Наша цель – терроризировать федаинов”, – говорит он, оглядываясь по сторонам и выжидательно улыбаясь.

Его люди настроены скептически. Сержант Патрик неоднократно спрашивает Фика о ситуации с расположением врага на мосту. “Их весь день обстреливала артиллерия, – отвечает Фик, отбрасывая любые возражения, даже немного бойко, словно торговый агент. – Думаю, что шансы серьезной угрозы невелики”.

Фик ходит со своими людьми по тонкой грани. Хороший офицер должен быть готов пойти на разумный риск. Несмотря на жалобы бойцов на полковника Феррандо за то, что он завел их прямо в засаду в Аль-Гаррафе, тогда пострадал только один морпех, а планы врага остановить продвижение морпехов были сорваны. В частной беседе Фик признается, что несколько раз действительно сопротивлялся отправке своих войск в миссии, потому что, по его словам: “Мне небезразличны эти ребята и не нравится идея отправки их в какую-то дыру, откуда кому-то не суждено вернуться”. Действуя в соответствии с этими чувствами, возможно, он и становится лучшим человеком, но, не исключено, что при этом страдают его офицерские качества. Сегодня он готов рискнуть, и ведет себя довольно несвойственно, как будто борется со своей склонностью проявлять чрезмерную заботу. Он укоряет руководителей своих групп, говоря им: “Я не слышу той агрессивности, которую хотел бы услышать”. Его голос звучит неискренне, словно он и сам не убежден в своей правоте.

Люди, у которых, в конечном итоге, нет выбора в этом вопросе, неохотно выражают поддержку приказам Фика. После его ухода Патрик говорит: “Люди, которые всем этим руководят, вольны как угодно облажаться. Но до тех пор, пока нам везет, и мы проходим через все это, оставаясь в живых, они будут повторять одни и те же ошибки”.

Уверенности не прибавляется, когда иракская артиллерия, - которая считалась к этому времени уничтоженной, - всаживает несколько снарядов в близлежащее поле. Как бы красиво не выглядели артиллерийские снаряды, когда они дугообразно летят по небу на позиции врага, когда они направлены на вас, это звучит так, будто кто-то с силой швыряет вам в голову товарняки. Морпехи бегут к ближайшим окопам, чтобы укрыться.

Во время ночной миссии группе Колберта достается честь возглавить конвой, который проедет по мосту. Мы выезжаем около одиннадцати в кромешной темноте. Луны почти не видно, что делает очки ночного видения практически бесполезными, к тому же у батальона закончились специальные батареи, на которых работают тепловизионные приборы – ключевой инструмент для обнаружения позиций врага в темноте. Пилоты вертолетов Кобра, которые сопровождают нас по воздуху, замечают вооруженных мужчин, которые прячутся под деревьями слева от подножия моста. Но связь обрывается, и эта информация так и не доходит до группы Колберта.

Мы видим, как Кобры стреляют ракетами через мост, в нескольких сотнях метров от машины Колберта. Взрывы освещают небо. Но никто в машине и близко не представляет, по какой цели стреляют Кобры. Колберт приказывает Персону продолжать ехать в направлении моста и взрывов.

Жизни всех и каждого зависят сейчас от Персона. Он согнулся над рулем, лицо его закрывает аппарат ночного видения, свисающий с каски. Очки ночного видения напоминают оптический прибор. Две линзы, по одной над каждым глазом, крепятся на едином цилиндре, который выдается вперед на пять дюймов. Ночью очки дают яркое серо-зеленое изображение, но ограниченное, словно туннельное, видение, без восприятия пространства. Чтобы суметь вести в них машину, нужно предельно сосредоточить внимание. “На мосту препятствие”, - говорит Персон глухим монотонным голосом, в котором при этом слышится неотложность.

У въезда на мост лежит на боку взорванный грузовик. Мы останавливаемся где-то в двадцати метрах перед ним. Слева, в пяти метрах от края дороги – роща из высоких эвкалиптовых деревьев. За нами – большой фрагмент сточной трубы. Минуту назад Персон объезжал трубу, думая, что это – случайный кусок развалин, но теперь становится ясно, что труба и покореженный грузовик перед нами были намеренно брошены в таком виде, чтобы направить машину по пути, который в военной терминологии называется “зоной поражения”. Мы оказываемся в самом центре засады.

Все в Хамви – кроме меня – уже об этом догадались. Они сохраняют необычайное спокойствие. “Разверни машину”, - мягко говорит Колберт. Проблема в том, что остальная часть конвоя последовала за нами в зону поражения. Все пять машин Хамви из взвода сбились в кучу, а сзади подъезжает еще двадцать. Персону удается частично развернуть Хамви; эвкалиптовые деревья теперь справа от нас. Но труба не дает машине продвинуться дальше. Мы останавливаемся, а Колберт связывается по радио с остальной частью взвода и говорит им отвалить назад.

Одновременно он смотрит в окно через прицел ночного видения. “В деревьях – люди”, - говорит он и повторяет те же слова, чтобы предупредить остальных во взводе. Затем он склоняется над прицелом винтовки и открывает огонь.

Под деревьями прячутся от пяти до десяти вражеских бойцов. Еще несколько находятся за мостом, имея в своем распоряжении пулемет, и еще больше – на другой стороне дороги. Они окружили морпехов с трех сторон. Почему они не открыли огонь первыми – загадка. Колберт полагает, что они просто не разгадали всех возможностей американской оптики ночного видения.

Но преимущество морпехов – хрупкое. Как только Колберт начинает стрелять, враг поливает зону поражения огнем из винтовок и пулемета. Кроме того, боевики выпускают как минимум одну гранату из РПГ, которая перелетает через капот нашего Хамви. Двух морпехов из взвода – Патрика и капрала Эвана Стаффорда – ранят почти мгновенно. Стаффорд падает – ему попали в ногу, а Патрику – в лодыжку. Оба перевязывают свои раны жгутом (который морпехи-разведчики носят в жилетах) и возобновляют стрельбу.

Учитывая, что Хамви стоят так близко друг от друга, вести беспорядочный огонь нельзя. Каждый боец аккуратно выбирает свою цель. Командный медик Роберт Брайан в Хамви за машиной Колберта убирает двух людей выстрелами в голову. Когда над нашими головами раздается очередь из пулемета 0.50 калибра, вибрирующая ударная волна настолько мощная, что у Брайана из носу начинает литься кровь. Эспера видит вражеского бойца, который уже ранен в грудь и пытается отползти, и заваливает его очередью из М-4 в голову. Сержанту Руди Рейесу, которого часто подкалывают за то, что он – взводный красавчик, едва удается уклониться от пули, которая разбивает ветровое стекло и проходит в дюйме от его красивой головы. Фик выпрыгивает из машины и бежит прямо в центр потасовки, для того чтобы вывести Хамви, до сих пор жмущиеся в зоне поражения, в безопасное место. Создается впечатление, что он танцует по дороге с 9-мм пистолетом в руке, когда струи пулеметного огня скользят у его ног. Позже он говорит, что ему казалось, будто он попал в перестрелку в “Матрице”.

В нашей машине Колберт как будто ушел в себя. Он напряженно всматривается в окно, дает очереди из автомата и, по какой-то необъяснимой причине, напевает “Sundown” – депрессивный гимн 1970-х Гордона Лайтфута. Между тем, Персон, раздраженный затором в движении, открывает свою дверь, в то время как вокруг трещат выстрелы, и орет: “Отъезжайте, на хрен, назад!” В пылу битвы его миссурийский акцент еще больше выдает в нем деревенщину. Он снова выкрикивает то же самое и забирается внутрь – его движения кажутся едва ли не апатичными.

У взвода уходит от пяти до десяти минут на то, чтобы вытащить себя из зоны поражения, уничтожив или обернув в бегство большинство из сидящих в засаде. Следующие пять часов уходят на новую попытку продвинуться к мосту и осуществить нападение с участием танков и дополнительных вертолетов. На другой стороне, успели сравнять с землей около трех кварталов Муваффакии, прежде чем мост объявлен безопасной зоной, при этом в процессе захвата моста морпехами один из взрывов пробивает в нем огромную дыру, делая пролет практически непреодолимым.

На рассвете морпехи впадают в полусонное состояние. После шести часов боя и второй ночи подряд без сна, им дают несколько часов отдыха перед выездом. Они паркуют свои Хамви в пересохшем грязевом поле в нескольких километрах от моста. Несколько человек собираются у машины Колберта, пьют воду, распечатывают свои сухие пайки, чистят и перезаряжают оружие, которое, скорее всего, им снова придется использовать в этот же день.

Все они совершенно по-разному справляются с боевым стрессом. Во время затишья в боевых действиях Колберт становится неумеренно бодрым. В это утро он указывает на птиц, которые пролетают над нашими головами, и восклицает: “Смотрите! Как красиво!” Не то чтобы он испытывал заряд бешеной энергии оттого, что избежал смерти. Скорее, он переживает более глубокое и тихое удовлетворение, как будто воодушевлен тем, что поучаствовал в чем-то очень стоящем. Он ведет себя так, будто только что разгадал сложный кроссворд или выиграл шахматную партию.

Когда подходит Эспера, чтобы предложить одну из своих вонючих сигар, он гримасничает Колберту и говорит: “Вы только посмотрите на этого тонкозадого пижона. Вы бы никогда не подумали, какой он плохой ублюдок”. Эспера говорит, что, когда они познакомились несколько лет назад, ему стало жалко Колберта. “Я думал, у него нет друзей – такой он одиночка, – говорит он. – Но он просто не выносит людей, даже меня. Я – его друг ровно настолько, насколько вывожу его из себя. Но он – безупречный воин”.

Кажется, Тромбли бой интересует только в его самые напряженные моменты – когда по нам стреляют. После этого он часто проваливается в глубокий сон. Во время второго нападения группы на мост, когда мы ехали в сторону перестрелки, окруженные по флангам танками и бронетехникой, на фоне громыхания орудий, Тромбли повис на своем пулемете и захрапел, а проснулся, только когда его растолкали.

Я реагирую на страх более традиционным образом. После недавней засады, когда мы отъезжали от моста, у меня стучали зубы, а тело так тряслось, что ноги стучали по полу машины. Брайан позже говорит мне, что, скорей всего, это была физическая реакция на избыточное выделение адреналина, который накачивается в кровь до предельного уровня, что нарушает кровоток и приводит к переохлаждению организма. В поведении Персона никаких перемен не заметно. “Когда я попадаю в засады, - уверенно говорит он, - я не волнуюсь о том, что могу умереть”.

Эспера, который после боя всегда выглядит так, словно его глаза запали еще глубже в глазницы, а кожу на обритом черепе натянули чуть потуже, говорит: “Нам промыли мозги и натренировали для участия в бое. Мы должны повторять “Убей!” три тысячи раз в день в лагере для новобранцев. Вот почему это так легко”. Затем он добавляет: “Тот чудак, который отползал вчера – я его заметил и выстрелил ему в башку. Я видел, как снесло верхушку его черепа. Это было неприятно. Меня от этого тошнит”. Брайан, на счету которого два подтвержденных убийства в засаде, говорит, что не чувствует никакого огорчения из-за того, что лишил двух человек жизни. “Это странный парадокс, – говорит он, имея в виду свою исступленную попытку спасти жизнь гражданского мальчика, раненного морпехом. – Я на все был готов, чтобы спасти того паренька. Но мне совершенно наплевать на тех парней, которых я только что уложил. Вроде как после убийства людей ты должен чувствовать расстройство. А я не чувствую”.

Фик, который видел, как эвакуируют раненного в ногу Патрика, пребывает в болезненном состоянии внутренних раздумий. Он прохаживается среди своих морпехов и почти все время молчит. Они обосновались в нескольких километрах за мостом и собираются маленькими группками вокруг Хамви, обсуждая боевые действия предыдущей ночи во всех подробностях. Некоторые из них хлопают Фика по спине, подсмеиваясь над храбростью, которую он проявил, когда в самый разгар засады вышел в зону поражения, чтобы проруководить Хамви. Фик отбрыкивается от их похвалы, говоря: “Я просто не до конца осознавал ситуацию”. Он говорит мне: “Нам нельзя больше попадать в такое положение. Это плохая тактика”.

Капитан Америка – командир взвода, которого презирают почти все без исключения бойцы-срочники, – судя по всему, справляется со стрессом, при помощи нечленораздельного трепа. У моста под эвкалиптовыми деревьями валяются трупы четырех убитых бойцов врага рядом с кучами оружия и боеприпасов – РПГ, АК и ручными гранатами. Капитан Америка бегает туда-сюда, подбирает их оружие, швыряет в канал поблизости и изо всей силы орет. Никто не знает, зачем и почему он орет, но по заключению другого офицера, который попал на это представление чуть позже: “Чем бы он ни был занят, он себя не контролировал”.

Четверо убитых – это первые бойцы, которых морпехи из первого разведбатальона видят так близко. На мертвых – складчатые брюки, мокасины и кожаные куртки. Офицер наклоняется и берет одного из них за руку. Между большим и указательным пальцем у него вытатуированы по-английски слова: я тебя люблю. Офицер читает их вслух для других морпехов, которые стоят поблизости, и говорит: “Эти ребята выглядят как иностранные студенты какого-нибудь университета в Нью-Йорке”.

Самый большой сюрприз – это обнаружение у мертвых бойцов сирийских паспортов. Ни один из них не является иракцем. Двадцатитрехлетний сержант Эрик Кочер – руководитель группы во взводе Капитана Америки – одним из первых замечает пятого вражеского бойца, который ранен, но все еще жив, и, приподняв голову, наблюдает за американцами.

Кочер опускается рядом с ним на колени и прощупывает его на предмет наличия оружия. Мужчина воет от боли. У него пулевое ранение в правую руку, а из правой ноги вырван кусок мяса размером в два дюйма. Он имеет сирийский паспорт на имя Ахмеда Шахады. Ему двадцать шесть, а в графе “адрес в Ираке” у него указана гостиница “Палестина” в Багдаде – по местным меркам, один из лучших отелей, где останавливаются иностранные журналисты и европейские сотрудники гуманитарных миссий. В кармане рубашки у него 500 сирийских фунтов, пачка обезболивающих по рецепту и въездная виза в Ирак с датой въезда – 23 марта. Он приехал всего неделю назад. В разделе иммиграционной анкеты, где указывается цель поездки в Ирак, у него от руки написано “Джихад”.

Новости об иностранной принадлежности вражеских бойцов будоражат морпехов. “Мы только что сражались с настоящими террористами”, - говорит Брайан. После почти двух недель в полном неведении относительно того, кто в них стреляет, морпехи наконец-то могут взглянуть врагу в лицо. Офицеры разведки из первой дивизии морской пехоты позже прикидывают, что около пятидесяти-семидесяти пяти процентов всех вражеских боевиков в центральном Ираке были иностранцами. В основном, это – молодые палестинские мужчины с сирийскими или египетскими паспортами. “Саддам предложил этим мужчинам землю, деньги и жен в обмен на то, что они приедут сюда и будут за него сражаться”, - говорит офицер разведки.

Оказывается, война за будущее этой страны преимущественно ведется между двумя армиями вторженцев.

2 апреля, незадолго до полуночи, батальон достигает окраин Аль-Кута. Аль-Кут – самый крупный город в северо-центральном Ираке, и расположен в 110 милях севернее Насирии. Что еще важнее, это – штаб-квартира дивизии Республиканской гвардии. Но предполагаемая решающая схватка в Аль-Куте так и не происходит. Вскоре после достижения городских окраин, батальон получает приказ направиться в Багдад. Захват Аль-Кута никогда и не был истинной целью.

Вся эта кампания была уловкой – обходным маневром, задуманным для того, чтобы убедить иракское правительство, что основное вторжение США осуществляется через центральный Ирак. Стратегия была успешной. Иракцы оставили ключевую дивизию и другие силы в Аль-Куте и окрестностях, для того чтобы препятствовать вторжению морской пехоты, которого так и не произошло. Учитывая, сколько иракских сил было здесь сконцентрировано, Багдад оказался относительно не готовым к отражению предстоящего нападения объединенных сил Армии и морской пехоты. Генерал Джеймс Мэттис, командующий первой дивизией морской пехоты – ключевой архитектор этого обманного маневра, позже хвастается мне: “Иракцы думали, что мы пойдем напрямую через Аль-Кут – что “тупые морпехи” будут пробиваться в Багдад напролом через самую опасную территорию”. И хотя план блестяще сработал, Мэттис добавляет с присущей ему скромностью: “Не такой уж я талантливый генерал. Я просто сумел дать отпор другим генералам, которые ни черта в этом не понимают”.

Два дня уходит на то, чтобы достичь предместий Багдада. Наспех сооруженные нефтяные трубопроводы тянутся зигзагом вдоль ведущего в город шоссе. Они были построены Саддамом, чтобы залить в прилегающие траншеи нефть и поджечь ее. Теперь повсюду висит дым. Саддам задумывал эти пылающие нефтяные траншеи как некое подобие оборонительных сооружений, но они всего лишь вносят дополнительный вклад в общее загрязнение окружающей среды и отчаяние. У некоторых канав валяются разбухшие в двойном объеме мертвые коровы. Над взорванными зданиями клубится дым. Вдалеке грохочет артиллерия. Каждые несколько километров можно видеть разбросанные небольшими кучками человеческие тела. Это обычное жуткое зрелище страны, где идет война. На подъезде к последнему лагерю морской пехоты у самого Багдада, машина Эсперы резко виляет в сторону, чтобы не наехать на человеческую голову, которая валяется на дороге. Когда машина поворачивает, он выглядывает из окна и видит, как собака грызет тело человека. “Что может быть отвратнее этого?” – спрашивает он.

Как бы там ни было, Персон реагирует совсем иначе. Чуть поодаль от шоссе, поблескивая словно какое-то религиозное сооружение, стоит современное стеклянное здание с яркими пластиковыми вывесками спереди. Это иракский вариант 7-Eleven. Разоренное и разбитое, это здание вселяет в Персона надежду. “Черт! – говорит он. – Здесь видно даже какие-то признаки цивилизации”.

Первый разведбатальон останавливается в поле с высокой травой рядом с взорванными промышленными зданиями. Багдад еще слишком далеко, чтобы разглядеть, что там происходит, но достаточно близко, чтобы слышать круглосуточное громыхание артиллерии и взрывов американских бомб. Бомбежка бухает словно монотонный ритм стереосистемы с усилителем басов в припаркованном под окнами автомобиле.

В первый же вечер под Багдадом я подсаживаюсь к Капитану Америке. В Кувейте, когда Капитан Америка еще носил усы, он был как две капли воды похож на героя Мэтта Диллона из комедии “Все без ума от Мэри”– туповатого жулика-обольстителя. Сейчас он производит впечатление одного из самых вдумчивых и красноречивых людей в батальоне, и я начинаю гадать, не обманываются ли на его счет рядовые бойцы. Он очень приятен в общении, но ему свойственна какая-то рассеянная напряженность, одновременно харизматическая и изматывающая. Он смотрит на вас в упор немигающим взглядом, и при этом кажется, что зрачки его слегка вибрируют. Он подкрепляет категоричное и неожиданное политическое наблюдение – “в этой части света было бы куда лучше без нас” – ницшеанским размышлением о смертоносной природе битвы. “Мы можем погибнуть прямо сейчас, в любой момент, - говорит он, наклоняясь вперед. – Из-за этого легко потерять рассудок. Рассудок отступает перед страхом смерти”. И добавляет: “Но сохранять спокойствие и оставаться там, где тебя ожидает верная смерть – это еще и признак безумия. Чтобы выжить в бою, нужно сойти с ума”.

Когда я заговариваю с ним о том, что люди жалуются на него – на его склонность время от времени втравливать их в ребяческую, но опасную “охоту за сокровищами” – иракскими военными сувенирами, он начинает подробно описывать относительные достоинства иракского и американского оружия, открыто признавая, что брал иракские АК. Он даже хвастается тем, что однажды убил из этого оружия одного вражеского бойца. “Это хорошее оружие ближнего поражения, подходящее для ведения стрельбы из машины”, - говорит он, и с этим вряд ли поспоришь.

Сержант Кочер – один из подчиненных Капитана Америки – замечает нас вместе и позже подходит ко мне, чтобы рассказать кое о чем, что его беспокоит. Кочер – ветеран Афганистана, где служил в одной группе с Колбертом. Как и Колберт, Кочер считает себя чрезвычайно опытным профессионалом. Мальчишкой он “носился по лесам Пенсильвании”, и имеет крепкое телосложение. После увольнения из корпуса морской пехоты он планирует стать профессиональным бодибилдером. В ситуациях, когда Капитан Америка демонстрирует лишь мерцательное присутствие, Кочер полностью сосредоточен. Теперь он возглавляет свою собственную разведгруппу, и утверждает, что три ночи тому назад во время патрулирования у Аль-Кута Капитан Америка пытался заколоть штыком вражеского военнопленного. По словам Кочера, его группа действовала в полной темноте – морпехи были в очках ночного видения, когда наткнулись на вражеского бойца, который стоял на коленях в окопе, пытаясь от них спрятаться. Он с двумя морпехами приблизился к иракцу, наставив на него оружие. “На самом деле, - говорит Кочер, - мы все были сами не свои, потому что ранили сержанта Патрика, и я хотел пристрелить этого парня. Но это бы выдало нашу позицию”. Двое его людей разоружили иракца, а Кочер грубо заломил ему руки за спину. В этот момент, по словам Кочера, Капитан Америка набросился на пленного из темноты с выставленным вперед штыком. (Задолго до этого инцидента я слышал, как рядовые бойцы допекают Капитану Америке за то, что он с напыщенным видом расхаживает со штыком – это что-то вовсе несвойственное другим морпехам в батальоне. “Он просто чрезмерно все драматизирует, чтобы почувствовать себя героем”, - говорит один морпех.) Кочер говорит: “Он перепрыгивает через меня и всаживает штык ему в грудь. Он превратил ситуацию в сплошной хаос”.

Как говорит Кочер, у пленного на груди были пристегнуты магазины для винтовки, которые отразили удар штыка. Кочер, Капитан Америка и пленный мужчина повалились на землю. На то, чтобы восстановить контроль над пленным ушло несколько моментов борьбы. Кочер утверждает, что как только он усмирил пленного, скрутив ему руки за спиной, Капитан Америка снова бросился на него, пытаясь ударить его в живот. “Его удар в живот достался мне”, - говорит Кочер.

Сержант ведет дневник. “Я называю его ‘журналом своей горечи’, - говорит он. – Если со мной что-то случится, я хочу, чтоб моя жена знала правду. Потому что из-за таких парней, как Капитан Америка, мы сражаемся как дауны”.

Капитан Америка оспаривает версию событий, которую излагает Кочер. По его словам, когда он появился, пленного не контролировали. В его версии событий, он взмахнул штыком, когда мужчина оказывал сопротивление захвату в плен. “Я тыкнул его штыком, - говорит Капитан Америка. – Если бы я хотел его убить, я бы его застрелил. Ранив его, я спас ему жизнь”.

В этом случае подробности кажутся слишком смутными, чтобы делать какие-либо неопровержимые выводы. Тем не менее, скоро станет ясно, что этот инцидент – всего лишь зловещий предвестник одного из самых сомнительных эпизодов кампании, когда, несколько дней спустя на подходах к Багдаду во время захвата пленного снова будет драматично фигурировать Капитан Америка со штыком. И на этот раз, по иронии судьбы, там опять будут присутствовать Кочер и еще один рядовой, критично настроенный по отношению к Капитану Америке.

В эту ночь все выглядит неплохо. Феррандо наносит визит группе Колберта и говорит бойцам такую редкую похвалу. “Я слышал, что о первом разведбатальоне высоко отзывались в штабе дивизии, - говорит Феррандо. – Генерал думает, мы убиваем драконов”.

После того как он уходит, Эспера высказывает свою собственную оценку ситуации. “Ты понимаешь, что за дерьмо мы здесь натворили, сколько убили людей? Дома на гражданке за такое сажают в тюрьму”.

1 В оригинале – “chacne” – сборное слово от “chest” и “acne” – сыпь на груди

2 С англ. - Ангелочек

***

- Перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны" 

***

Социальные сети