Элита убийц (Часть 3)

Автор: Райт Эван Рубрики: Переводы, Ирак Опубликовано: 01-08-2012


Битва за Багдад 

Лошадиную голову убили. Всеми любимый бывший первый сержант из первого разведбатальона, крепкий афро-американец весом 230 фунтов по имени Эдвард Смит, был ранен 4 апреля под Багдадом вражеской миной или осколком артиллерийского снаряда, когда ехал на бронетранспортере. Он умер в военном госпитале на следующий день. Лошадиную голову, которому было тридцать восемь, до начала войны перевели из первого разведбатальона в пехотное подразделение. Новости о его гибели серьезно расстраивают бойцов разведбатальона. Сержант Руди Рейес – один из первых, кто об этом услышал. Он обходит лагерь под Багдадом по периметру, пересказывая новости. “Привет, братишка, - мягко говорит он, - я просто подошел сказать, что Лошадиная голова скончался прошлой ночью”.  

Теперь, несколько дней спустя, после короткой заупокойной службы на закате вокруг винтовки М-4, воткнутой вертикально в грязь в честь их павшего товарища – морпехи из второго взвода роты Браво собираются под своими камуфляжными сетками, чтобы поделиться друг с другом историями о Лошадиной голове. Рейес повторяет фразу, которую Лошадиная голова не раз говорил дома в Кемп-Пендлтон в Сан-Диего. Перед тем как одолжить кому-нибудь свой грузовик с мощным эквалайзером, он говорил: “Можешь кататься на грузовике. Только держись подальше от моих громкостей”. Почему-то, повторяя эту фразу, Рейес хохочет почти до слез.  

Сегодня 8 апреля. Армия и морская пехота начали свою финальную атаку на Багдад несколько часов назад. Однако для первого разведбатальона еще не время направиться в иракскую столицу. Существуют опасения, что подразделения иракской Республиканской гвардии перегруппируются для контратаки в городе под названием Бакубах, в пятидесяти километрах севернее Багдада. Первый разведбатальон получает приказ выдвинуться на север и атаковать эти силы. Сержант Бред Колберт, группу которого я сопровождаю, и остальные морпехи прерывают свои воспоминания о Лошадиной голове и рассаживаются по Хамви. 

На это задание выделено около двухсот морпехов. Если наихудшие страхи их командования оправдаются, они будут противостоять нескольким тысячам иракцев на танках. При самом лучшем сценарии, им придется пробиваться вперед по шоссе на Бакубах через тридцать километров вероятных засад. “Мы снова окажемся на самом острие атаки и вступим на неизведанную территорию”, - говорит лейтенант Натаниэль Фик, информируя своих людей перед самым выходом на задание. Большинство морпехов – в приподнятом настроении. “Это лучше, чем сидеть на месте и валять дурака, когда все остальные развлекаются нападением на Багдад”, - говорит капрал Джошуа Персон, перед тем как занять свое место на водительском сиденье в Хамви Колберта. Тем не менее, сам Колберт просто уставился в окно на угасающий свет и бормочет что-то невнятное, что я не могу разобрать. Я прошу его еще раз повторить свои слова, но он лишь отмахивается. “Ерунда, - говорит он. – Я просто думал о Лошадиной голове”.  

Хамви Колберта, во главе колонны первого разведбатальона из пятидесяти машин, выезжает за пределы колючей ленты лагеря и направляется в восточные предместья Багдада. Мы проезжаем мимо освобожденных иракцев, переживающих муки торжества. Хотя центр города продержится еще сутки, в воздухе витает дух свободы, вместе со смрадом неубранного мусора и забитых канализационных стоков. По обе стороны дороги валяются кучи мусора и стоят зловонные лужи. Иракцы тянутся вереницей сквозь дымовую завесу и тащат на себе случайное награбленное добро – потолочные вентиляторы, детали машин, флуоресцентные лампы, разрозненные картотечные ящики. 

Бедлам продолжается до тех пор, пока первый разведбатальон не огибает город с севера, чтобы соединиться с легковооруженной разведротой, вместе с которой будет осуществляться нападение на Бакубах. Радиопозывной этой примыкающей роты, которая состоит где-то из ста морпехов на двадцати четырех легкобронированных машинах – Военная свинья. Броневики LAV – это шумные, восьмиколесные машины с черной броней, по форме напоминающие перевернутые ванны с установленными сверху скорострельными орудиями. Иракцы называют их “Великими разрушителями”. 

Несмотря на то, что группа Колберта более двух недель практически ежедневно проезжала через засады, первый раз за все время эти морпехи выехали на задание с бронированным конвоем. “Черт! Да это просто охренительно, – говорит Персон. – С нами едут Великие разрушители”. 

“Нет, конвой – это не охренительно, – говорит Колберт. – Наоборот, это говорит о том, как опасно там будет”. Когда мы отъезжаем, угрюмо-задумчивое настроение Колберта сменяется на неестественно-бодрое. “И снова большой привет и спокойной ночи”, - говорит он фальшивим сценическим голосом, а затем цитирует строку из “Юлия Цезаря”: “криком грянет: ‘Пощады нет!’ – и спустит псов войны”. 

Согнувшись за рулем, слегка склонив голову под весом прибора ночного видения, Персон говорит: “Черт, когда я вернусь домой, я затрахаю свою подружку до усмерти”. 

“Контакт с врагом, – говорит Колберт, повторяя слова радиосообщения из наушников. – Броневики LAV передают – впереди контакт с врагом”.  

Военная свинья растянулась по шоссе – ближайшая машина примерно в ста метрах перед Хамви Колберта, а самая дальняя от нас – где-то в трех километрах впереди. Автоматические орудия стреляют трассирующими снарядами, похожими на оранжевые шнуры. Они расходятся во всех направлениях – оранжевые линии колышутся и подрагивают над окружающим ландшафтом. Другие оранжевые линии, потоньше – от вражеских пулеметов – устремляются в сторону броневиков LAV. 

Войска иракской Республиканской гвардии окопались в траншеях по обе стороны дороги. Вражеские бойцы вооружены всеми мыслимыми видами переносимого оружия – от пулеметов и минометов до РПГ. Конвой останавливается, когда между Военной свиньей и иракцами впереди начинается перестрелка. Рядом рвутся вражеские мины, падая с неба хаотичным узором. Бойцы разведроты за взводом Колберта открывают огонь из всего имеющегося у них оружия. Это морпехи-резервисты, они приехали в Багдад накануне и состыковались с первым разведбатальоном всего несколько дней назад. Они постарше, многие из них на гражданке – бывалые копы или агенты Управления по борьбе с наркотиками. Это их первый значительный контакт с врагом, и создается впечатление, что их беспорядочный огонь – в том числе, в направлении Хамви Колберта – вызван паникой. 

“Не вижу целей! Не вижу целей!” – повторяет Колберт, перекрикивая орудийный огонь, но капрал Уолт Хессер, стрелок в башне, который управляет гранатометом Mark-19, открывает стрельбу по ближайшей деревне.    

“Прекратить огонь! – орет Колберт. – Полегче, приятель. Ты стреляешь по деревне. Там у нас женщины и дети”. 

Резервисты, которые едут за нами, уже забросали небольшое скопление домов у дороги как минимум сотней гранат. В окне одной из хибар светится лампа. Через прибор ночного видения Колберт может различить только группу женщин и детей, которые прячутся за стеной. 

“Мы не стреляем по деревне, ладно?” – говорит он. В такие моменты, как сейчас, Колберт часто принимает тон школьного учителя, который объявляет таймаут во время бешеной драки на игровой площадке. Мины разрываются так близко, что чувствуется, как всплески давления ударяют по Хамви. Но Колберт не позволит своей группе поддаться этому всеобщему бешенству и открыть беспорядочный огонь, пока не обнаружит четкие цели или не увидит дульное пламя врага. 

По батальонному радио слышится голос Капитана Америки, вибрирующий и потрескивающий, когда он возбужденно передает сведения о возрастающем огне противника. Этот офицер разведки, – который заслужил свое презрительное прозвище из-за нелепых и рискованных выходок, – по радио кажется подростком с ломающимся голосом. “О Боже! – говорит Персон. – Он что, плачет?” 

“Вовсе нет”, - говорит Колберт, пресекая вероятную горестную тираду по поводу Капитана Америки. В последние дни Персон словно позабыл свою прежнюю ненависть к таким поп-звездам, как Джастин Тимберлейк, который раньше был его любимым объектом для долгих и нудных разглагольствований о том, что не так с Америкой, и теперь жалуется почти исключительно на Капитана Америку. Недостаток уважения к этому офицеру проявляется среди рядовых бойцов настолько, что кое-кто из его собственных людей открыто называет его “засранцем” – иногда прямо в лицо. “Он просто нервничает, - говорит Колберт, и не то чтобы он защищал офицера. – Все сейчас нервничают. Каждый пытается делать свою работу”. 

Следующие двадцать бессонных часов морпехи из первого разведбатальона и Военная свинья методично продвигаются вперед по шоссе, едва проезжая пятнадцать километров, пешком прочесывая деревни, взрывая вражеские грузовики и схроны оружия, и уничтожая очаги скопления иракских солдат, которые прячутся в траншеях или укрываются в домах мирных жителей. 

С точки зрения страха, в его чистом виде, наихудшие моменты сражения происходят после полудня 9 апреля. Внимание всего мира приковано к телевизионной картинке американских морпехов в центре Багдада, свергающих массивный памятник Саддаму Хусейну. В это же самое время, севернее города, вражеские мины начинают рваться примерно в тридцати метрах от расположения роты Браво.   

Когда лейтенант Фик докладывает по радио о минометном обстреле своему командиру, ему приказывают оставаться на месте. “Замрите и умрите, джентльмены”, - говорит сержант Антонио Эспера, бывший агент по изъятию автомобилей из Лос-Анджелеса и один из руководителей группы Хамви, которая работает в связке с группой Колберта. Двадцать два морпеха из взвода сидят в своих машинам с включенными двигателями, согласно приказам, в то время как вокруг них взрываются мины. Разговоры очень редки. Все смотрят на минные взрывы в небе и на окружающих полях. Один из взрывов происходит в пяти метрах от Хамви с открытым верхом сержанта Эсперы, и в результате него в земле образуется четырехфутовая дыра.   

Я выглядываю и вижу, как Эспера согнулся над своим оружием, его взгляд мечется под ободом каски – он ждет следующего взрыва. За ним – его двадцатитрехлетний водитель, капрал Джейсон Лилли – он схватился за руль, его лицо приобрело пепельный оттенок. За несколько часов до выезда на задание Лилли сидел вместе с ребятами из взвода и рассказывал о том, как когда-то ел рыбу-клоуна – просто так, ради хохмы, – когда подрабатывал в Уол-Марте в школе. Лилли записался в морпехи, чтобы вырваться из своего родного города Вичита, штат Канзас, и завязать с бесконечными тусовками. “Мой мозг словно поджарили на сковороде”, - говорит он.   

От собратьев-морпехов Лилли получил прозвище “Космический призрак”. Это высокий, неуклюжий парень с бледной кожей. У него, как правило, отрешенный, задумчивый вид, словно ему осталась одна затяжка до какого-то глубокомысленного, космического прозрения. Он долго ломал голову над прозвищем для девятнадцатилетнего капрала Гарольда Тромбли, которое придумывали общими усилиями. Одиннадцать дней назад Тромбли случайно ранил из пулемета двух юных иракских пастухов. “Я буду звать его Whopper, - объяснил мне Лилли, - потому что их продают в Burger King”. Когда я смотрю на него непонимающим взглядом, он качает головой, пораженный моим невежеством. “Ну, сэндвичи Whopper, Burger King, BK – Бейби Киллер. Теперь сечешь?” 

Перед тем как выехать на задание, многие бойцы из взвода Колберта попрощались, пожав друг другу руку или даже обнявшись. Формальные прощания казались странными, учитывая, что им предстояло ехать бок о бок в тесноте Хамви. Это ритуальное расставание казалось своеобразным признанием тех превращений, которые происходят в бою. Друзья, которые в свободное время расслабленно сидят и болтают о музыкальных группах, аппетитных попках своих подружек и рыбе-клоуне на обед, становятся совсем другими людьми, как только попадают на поле боя. 

Прежде всего прочего, в бою сразу бросаются в глаза физические перемены. Скачок адреналина в крови происходит с той минуты, когда вылетает первая пуля. Но, в отличие от всплесков адреналина на гражданке – во время автомобильной аварии или прыжка с банджи, когда они длятся всего несколько минут, – в бою это может продолжаться часами. Порой кажется, что тело выгорело изнутри, а, может быть, так иссякают запасы адреналина. В любом случае, спустя какое-то время вы практически утрачиваете физическую способность испытывать страх. Взрывы продолжаются. Но вы больше не прыгаете и не дергаетесь. В этот момент все сидят неподвижно, тупо наблюдая за тем, как поблизости падают мины. И только зрачки находятся в движении.   

Это отнюдь не значит, что страх уходит. Он просто оставляет судорожно подрагивающие мышцы и нервы вашего тела и перебирается в мозг. Если вы питаете его нездоровыми мыслями обо всех ужасных способах, которыми можете покалечиться или погибнуть, все становится еще хуже. Он также усугубляется, если думать о приятном. Хорошие воспоминания или планы на будущее лишь напоминают вам, как вам не хочется умирать или быть раненым. Лучше всего – это отсечь любые мысли, заблокировать их. Но чтобы достигнуть такого состояния, нужно буквально потерять себя. Именно поэтому, как мне кажется, все они попрощались друг с другом. Они все равно останутся вместе, но какое-то время не увидят друг друга, так как каждый из них по-своему перестанет быть собой. 

Спустя где-то двадцать минут минометный обстрел на сегодня прекращается. Сопротивление врага начинает угасать под напором объединенных усилий морпехов, которые продвигаются по земле, и ожесточенных авиаударов. Если бы иракцы подтянули свою бронетехнику немного ранее, когда тяжелая облачность препятствовала нанесению воздушных ударов, они могли нанести нам серьезный урон. Но, по неизвестной причине, они упустили свой шанс. Под жарким солнцем тучи рассеялись, и волны реактивных самолетов и вертолетов Кобра стали одновременно сбрасывать бомбы, стрелять во всех направлениях ракетами и пулеметным огнем. Бомбят и поджигают грузовики, бронетехнику и целые деревни. Одновременно с повышением огневой мощи в воздухе, первый разведбатальон и Военная свинья прорываются на север, преодолевая последние десять километров до Бакубаха за пару часов. Когда иракцы наконец отправляют нам навстречу несколько броневиков, наши штурмовики и морпехи с РПГ делают из них мокрое место.

Иракцы, которые ранее оказывали ожесточенное сопротивление, теперь либо сбежали либо зверски убиты. Обезглавленные трупы – свидетельства прицельных выстрелов из высококалиберного оружия – тут и там валяются в траншеях у дороги. Другие обуглены до неузнаваемости и лежат за колесами выжженных остовов грузовых автомобилей. Единственное ранение среди американских сил происходит, когда в морпеха из роты Альфа попадает осколок летящей шрапнели из танка Т-72, после того как этот танк подрывает его приятель с ракетной установкой на плече. Его каска дает трещину, но останавливает шрапнель. Этот морпех почувствовал только ужасную головную боль.   

С каждой воздушной атакой, группы разведбатальона продвигаются дальше в пламя и дым, охотясь на бегущих вражеских бойцов. Единственные люди, которых встречает группа Колберта – это перепуганные селяне – полдюжины мужчин и одна маленькая, охваченная ужасом девочка, которая прячется в окопе, в то время как их дома, поля и подпорки под виноградник горят в результате штурма Кобры. Мужчины, которые боятся за свою жизнь, кричат: “Нет Саддаму! Нет Саддаму!” – когда приближается группа Колберта, с наставленным на них оружием. После того как Колберт и Фик хлопают мужчин по плечу, чтобы заверить их в том, что их не казнят, деревенский старейшина начинает рыдать, хватает лицо Фика в ладони и покрывает его поцелуями.   

Тем временем, сержант Эрик Кочер во главе группы из третьего взвода роты Браво осуществляет прочесывание на ближайшем поле, где сталкивается с другой группой морпехов из резервного подразделения разведки. Около шести резервистов окружают мертвого вражеского бойца – молодого мужчину в окопе, который лежит в луже собственной крови, все еще сжимая свой АК. Пока они размышляют над трупом, Кочер – очевидно, единственный, кто все еще смотрит по сторонам, – замечает живого иракца, который вооружен и прячется в траншее рядом. 

Когда Кочер подает резервистам сигнал, что прямо среди них находится живой иракец, все как один наставляют свое оружие на мужчину и кричат ему, чтоб он встал и бросил оружие. С момента сражения в Ан-Насирии неделю назад, где иракцы атаковали и убивали морпехов, заманивая их в засады, притворяясь, будто сдаются в плен, захват врагов в плен стал очень напряженным делом. Один из морпехов-резервистов на месте событий – первый сержант Роберт Коттл, тридцатисемилетний инструктор штурмовой группы SWAT из лос-анджелесского отдела полиции – достает пару наручников на застежке – это такая сверхпрочная версия пластмассовой ленты, которой завязывают мешки для мусора, – и связывает руки иракца за спиной. 

Коттл так туго затягивает эти наручники на запястьях пленного, что позже у него на руках появляются фиолетовые полосы от подкожного кровоизлияния до самых плеч. Пленный – доброволец Республиканской гвардии невысокого звания лет под пятьдесят. Он имеет лишний вес, одет в гражданскую одежду – майку и грязные брюки – и носит свисающие усы в стиле Саддама. Кажется, он настолько потерял форму, что не смог бы работать и таксистом в час пик. Окруженный морпехами, мужчина начинает выть и плакать. Теперь им занимается Кочер. Кочеру двадцать три, он – бодибилдер-любитель и служил вместе с Колбертом в Афганистане. Ему свойственны проявления тихой агрессии, и он любит быть главным. Он передает свою винтовку другому морпеху, надевает резиновые перчатки и достает 9-мм Беретту. Он швыряет иракца на землю, приставляет пистолет к его голове и орет: “Только двинься, и я снесу твою башку на хрен!” По словам Кочера, через несколько минут резервист Коттл пожал ему руку, поблагодарил его за то, что он заметил иракца, и сказал: “Вероятно, ты только что спас нам жизнь”. 

Кочер ведет иракца тридцать метров по шоссе и снова сбивает его с ног. Но ничто не предвещает беду, пока на месте событий не появляется Капитан Америка. По рассказам большинства, Капитан Америка приблизился к пленному, который лежал вниз лицом, крича и размахивая штыком. Иракец заплакал и стал умолять не убивать его. По словам нескольких присутствовавших там морпехов, Капитан Америка начал колоть пленного штыком и глумиться над ним, угрожая перерезать ему горло.  

Капитану Америке тридцать один и он женат. Он говорит, что никому не угрожал. “Я просто приказал парню заткнуться на хрен”, - рассказывает он позже. Он также говорит, что никогда не колол иракца штыком. Он утверждает, что держал штык в руках исключительно потому, что “когда подходишь к врагу вплотную, это самый лучший способ с ним сладить, не прибегая к стрельбе”. 

По словам Кочера, он волновался, что ситуация вышла из-под контроля. Он приказал одному из морпехов в своей группе – двадцатидвухлетнему капралу Дэну Рэдману – охранять пленного. Рэдман наступил ботинком на шею иракца и наставил на него автомат М-4. “Мы пытались разрядить ситуацию, – говорит Рэдман. – Я не пинал его и не бил. Черт побери, мы просто хотели убрать оттуда Капитана Америку”. 

На следующий день сержант Коттл – резервист, который сначала пожал Кочеру руку и поблагодарил его, – подал отчет, обвиняя Кочера, Рэдмана и Капитана Америку в грубом обращении с пленным. Позже Коттл говорит мне: “Мне жаль рядовых. Проблема была вовсе не в них. Проблема была в офицере”. Один из резервистов-сослуживцев Коттла, старший рядовой, который тоже был свидетелем событий, говорит: “Из того, что я видел – этот офицер ненормальный. С ним что-то не в порядке”. Капитан Америка отрицает любую провинность. Он думает, что его обвинители просто недостаточно знакомы с реалиями зоны боевых действий. “В тот день они увидели зверя и не знали, как с ним обращаться, – говорит Капитан Америка позже. – С пленным обращались, как положено, пусть даже им не понравилось, как это выглядело”. 

Моя первая встреча с вражеским военнопленным происходит у заднего отсека Хамви лейтенанта Фика, спустя час после инцидента. Время вечернее, и второй взвод роты Браво обустраивает блокпост с южной стороны Бакубаха. Пленный ерзает на платформе джипа, только теперь на его голову надет мешок. Несколько морпехов собрались вокруг и глумятся над ним. “А что бы ты с нами сделал, если бы взял нас в плен?” – говорит, набычившись, девятнадцатилетний морпех.    

Подходит Фик. “Эй, только не надо военных преступлений в багажнике моего грузовика”. Он бросает эти слова легкомысленно. Он еще понятия не имеет о возникших разногласиях вокруг захвата пленного. “Развяжите его и дайте ему воды”. 

Когда морпехи срезают с мужчины наручники на застежке, они видят, что его руки опухли и покраснели. Сердитый девятнадцатилетний морпех дает ему бутылку воды и кекс из сухого пайка. Пленный утирает слезы, секунду подозрительно смотрит на подношение, а затем с жадностью начинает есть. 

“То, что мы даем тебе пожрать, вовсе не означает, что я перестал тебя ненавидеть, – говорит молодой морпех. – Я ненавижу тебя. Слышишь?” 

Когда я беседую с пленным, я уже наслышан о грубом обращении с ним во время захвата в плен. На нем не видно следов от уколов штыка. Самые худшие следы на его теле – это ужасные синяки от наручников на руках. Он довольно неплохо владеет английским и говорит мне, что его зовут Ахмед Аль-Хирджи. Время от времени, он хватает себя за плечи и вздрагивает от боли. Несмотря на все его страдания, есть в нем что-то шутовское и одновременно хитрое, как в сержанте Шульце из старого сериала “Герои Хогана”. Он пытается убедить меня, что он вовсе не воин. “Вам только кажется, что я солдат”, - говорит он. Когда я говорю ему, что его обнаружили в засаде врага с военными документами и заряженной винтовкой, в конце концов, он признает, пожимая плечами и поглаживая свои усы в стиле Саддама: “Я очень мелкий солдат”.  

Аль-Хирджи рассказывает, что ему сорок семь, у него двое сыновей и пять дочерей. Он утверждает, что раньше был сапожником и вступил в Республиканскую гвардию совсем недавно. Один из морпехов указывает ему на то, что многие другие иракцы бросили оружие и сбежали. “А ты поджидал нас, чтобы убить, – говорит морпех. – Ты не сложил свое оружие, пока мы не заставили тебя это сделать”. 

“Это неправда, – протестует Аль-Хирджи. – Я боялся. Если бы я бросил оружие, пришла бы полиция и избила нас”. Он говорит, что он и другие люди в его отряде не получали никакой информации о том, что происходит в мире. Их командиры говорили им, что Ирак выигрывает войну. “При Саддаме все молчат, – говорит он. – Если Саддам скажет, мы воюем с Америкой, мы говорим ‘хорошо’. Если скажет, мы не воюем с Америкой, мы говорим ‘хорошо’”.  

Морпехи, которые так сердились на него секунду назад, теперь подобрели. “Нам тоже нельзя бросать оружие. Он просто делал свою работу”. Теперь они улыбаются ему и дают еще один кекс. 

Аль-Хирджи не улавливает нового праздничного настроения. Он наклоняется ко мне и шепчет: “Как мне теперь вернуться домой? А что если мой сержант найдет меня?” 

Примерно полчаса назад по BBCсообщили, что Багдад пал. Я пересказываю ему эти новости. 

Он начинает плакать. “Я так счастлив!”

Новости теперь все лучше и лучше. Подходит Фик и говорит Аль-Хирджи, что отвезет его сегодня вечером в Багдад. 

“Бесплатно?” – спрашивает он, не в силах поверить своему везению. 

На Хамви Колберта мы возвращаемся в темноте в Багдад. Персон заводит песню: “Мамы, не дайте вашим детям превратиться в ковбоев”. 

“Погоди-ка, приятель!” - кричит Колберт. 

После сорока часов без сна, больше половины из которых были проведены в сражении, нервы у всех на пределе, а Персон только что нарушил важнейшее правило Колберта, установленное им как руководителем группы: музыка кантри на этой войне запрещена.  

“Это ковбойская песня”, - говорит Персон. 

“Мне не хочется рушить твои иллюзии, но ковбоев не существует”. 

“Неправда, - говорит Персон, одновременно с безразличным и вызывающим выражением лица. – Существует миллион ковбоев”. 

“Ковбой – это тебе не штырь в огромной шляпе и с бляхой величиной с тарелку на ремне. Уже лет сто, как и в помине нет настоящих ковбоев. Разведение лошадей – теперь наука. Выращивание скота – индустрия”. 

По радио передают, что враг открыл огонь по колонне. “Подожди, – говорит Колберт, с неохотой отрываясь от спора. – Я хочу послушать, что там с этой перестрелкой”. 

Военная свинья и первый разведбатальон, которые едут на юг по тому же шоссе, по которому прорывались вперед предыдущие тридцать часов, снова подвергаются обстрелу. Я замечаю дульное пламя врага в каких-то пяти метрах от нас с правой стороны машины – прямо напротив моего окна. Колберт начинает стрелять, его автомат тарахтит. Если прошлые действия Колберта являются в этой ситуации хоть каким-нибудь показателем, существует большая вероятность, что он попал в цель. Я представляю себе вражеского бойца, истекающего кровью в холодном, темном окопе и не испытываю никакого сожаления. 

Следующие десять километров они едут практически в полной тишине, ища другие цели, пока не выезжают за пределы зоны засады. Колберт отводит оружие от окна и возобновляет разговор с Персоном. “Дело в том, Джош, что люди, которые поют о ковбоях – надоедливые и глупые”. 

Рано утром на следующий день первый разведбатальон пересекает понтонный мост через реку Диала и заезжает в черту Багдада. Встреча в Саддам-Сити – пункте назначения первого разведбатальона на северной стороне Багдада – это знакомая комбинация энтузиазма с примесью бешенства. В Саддам-Сити живет три миллиона иракцев. Это беспорядочная застройка из низких, безликих многоквартирных домов советского типа, которая тянется на несколько километров. Когда конвой первого разведбатальона объезжает квартал, на улицы высыпают тысячи людей. Хамви Колберта тормозит, и к нему тотчас устремляются молодые люди в поношенной одежде, которые прилипают к окнам словно зомби. Многие улыбаются, но смотрят на нас голодными, рассеянными взглядами. Некоторые протягивают руки и пытаются что-то схватить, например, фляги или снаряжение, свисающее по борту Хамви.  

Конвой снова ползет по улицам. Иракцы стоят на обочине и скандируют: “Буш! Буш! Буш!”. Морпехи сворачивают в ворота промышленного комплекса, некоторые секции которого до сих пор догорают после американских бомбежек. Наш лагерь сегодня ночью – это гигантская сигаретная фабрика на краю Саддам-Сити. Сотни тысяч, если не миллионы, горящих сигарет выбрасывают в воздух чуть ли не самое огромное в мире облако вторичного дыма. Обустроив позиции у погрузочной платформы, морпехи набивают карманы сигаретами “Sumer” и ложатся, чтобы насладиться завоеванной добычей. “Я думаю, здесь вполне безопасно, – говорит Фик своим людям в свете угасающего дня. – Нам всем нужно сегодня хорошо отдохнуть”. 

За пару минут до захода солнца морпехов сотрясает мощный взрыв – бомба, заложенная в автомобиле, на расстоянии около ста метров. Повсюду в городе с крыш домов стреляют трассерами. Ко мне с улыбкой подходит Фик. “Я ошибся”, - говорит он. Через мгновение с неба падает случайная пуля и отскакивает от бетона, вспыхивая за спиной Фика. Он смеется. “А это и вовсе плохо”. 

Это сражение между иракскими группировками, и оно длится всю ночь. В минуты затишья в городе воют сирены скорой помощи. Большинство морпехов все равно крепко спит. Сержант Эспера использует свободное время, чтобы дописать письмо жене в Лос-Анджелес. Она работает в конструкторском бюро и воспитывает их восьмилетнюю дочь. “Я узнал, что люди в Ираке бывают двух видов, - начинается его письмо, которое он зачитывает мне, - те, которым очень хорошо, и те, которые мертвы. Мне очень хорошо. Я сбросил двадцать фунтов, обрил голову, начал курить, мои ноги наполовину сгнили, и я каждую ночь перемещаюсь от одной грязной дыры к другой. Я повсюду вижу мертвых детей и взрослых и действую в полной апатии. Воспоминания о тебе и дочери я храню в дальних закоулках памяти и стараюсь туда не заглядывать”. Эспера замолкает и смотрит на меня. “Как ты думаешь, это не слишком резко?” 

На рассвете орудийный огонь в Багдаде прекращается. Группу Колберта, вместе с остальной ротой, отправляют патрулировать район к северу от Саддам-Сити.  

Такое впечатление, что здешние жители рады видеть морпехов. Оказывается, это район, в котором проживает средний класс. Немощеные дороги ведут к большим оштукатуренным домам, которые и в Сан-Диего смотрелись бы неплохо. Люди на улицах приветствуют морпехов почти сразу же при их появлении и обращаются к ним на английском, с трудом подбирая слова, но при этом предельно вежливо. “Доброе утро, сер”, - говорят они. Морпехи останавливаются. Иракцы собираются вокруг Хамви, курят и жалуются на жизнь при Саддаме. Большинство их жалоб связаны с экономической ситуацией – нехваткой рабочих мест, взятками, которые нужно платить за самые базовые услуги. “Нам нечего делать, кроме как шмалить, трепаться и играть в домино, - говорит мне поджарый мужчина лет под сорок, который непрерывно курит. – Саддам был засранцем. А жизнь – очень тяжелая”. Он спрашивает, не дадут ли ему морпехи немного валиума. “Я не сплю по ночам, а магазин, где можно было купить выпивку, закрыли еще вначале войны”. Помимо жалоб праздно шатающихся мужчин, другая особенность этого района, которая бросается в глаза – это тяжелый труд, который выполняют женщины. Облаченные в черные платья, они сидят на корточках в пустых садах, срезая ножами урожай, в то время как у их ног ползают дети. Другие устало бредут мимо, взвалив на голову мешки с зерном. Разделение труда существует даже среди детей. Мальчишки носятся по улице и играют в футбол, а девочки таскают воду. “Черт возьми, женщин здесь используют словно мулов”, – говорит Персон. 

“Если б нам пришлось сражаться с этими женщинами, а не с их мужчинами, – замечает другой морпех, – еще неизвестно, кто бы кому надрал задницу”. 

В первые же несколько дней патрулирования, морпехи поражены масштабом социального бедствия в Багдаде. Электричества и питьевой воды нет. Улицы затоплены нечистотами. Дети умирают от болезней. Ночью по городу шастают бандиты. Больницы разграблены. Единственный товар, в котором не ощущается нехватки – это АК. Местные жители утверждают, что из-за грабежа на складах с оружием и в полицейских участках в конце войны, АК теперь стоит примерно как несколько пачек сигарет. Каждую ночь между шиитами, суннитами, бандитами, упорными федаинами и даже курдскими “бойцами за свободу”, которые наводнили город, намереваясь истребить сторонников Саддама, разгораются жаркие бои. Перестрелки настолько ожесточенные, что морпехам запрещают выходить в город после наступления темноты. 

Сади Али Хоссейн – обходительный мужчина лет за пятьдесят, который  раньше помогал управлять одной из основных городских электростанций, а сейчас предлагает морпехам свои услуги в качестве переводчика – мрачно смотрит на будущее Ирака. “Это бомба, – говорит он о разладе между религиозными фракциями суннитов и шиитов. – Если она разорвется, это будет больше чем война”. У сержанта Эсперы свое мнение на этот счет. “Дайте этим ублюдкам попользоваться недельку американским туалетом, и они сразу забудут обо всей этой суннитско-шиитской галиматье”. 

Несмотря на общий энтузиазм иракцев по отношению к американским захватчикам, многие из них говорят о каких-то странных теориях заговора. Они считают, что Буш и Саддам втайне заодно. Иракцы подходят к морпехам и спрашивают их, правда ли, что Саддам теперь живет в Вашингтоне. Хоссейн утверждает, что девяносто процентов иракцев верят в эту историю. Те, кого я спрашиваю об этой легенде – в том числе образованные люди с профессией – уверены, что это правда. “Мой хороший друг видел, как Саддам улетел с американцами на вертолете”, - говорит мне один мужчина, озвучивая распространенную городскую байку.    

В следующие несколько дней первый разведбатальон переезжает с сигаретной фабрики в разрушенную больницу, а затем на ограбленную электростанцию, и все это время морпехов преследует растущий внутренний раскол из-за инцидента с пленным под Бакубахом. Первый морпех, действия которого расследуют в связи с происшедшим – это сержант Эрик Кочер, которого исключают из группы. Капрал Дэн Рэдман, который придавил ботинком шею пленного, тоже подпадает под следствие. Капитана Америку временно лишают права командования. 

После нескольких дней дознания и желчных бесед с бойцами, командир первого разведбатальона лейтенант-полковник Стив Феррандо снимает все подозрения с трех людей, обвиняемых в грубом обращении с пленным, и восстанавливает Кочера и Капитана Америку в их правах. Позже я встречаюсь с Феррандо в его временном, частично разрушенном офисе. Это подтянутый сорокадвухлетний мужчина, который разговаривает скрипучим шепотом после перенесенного рака горла. Из-за этого голоса все называют его Крестным отцом. Кроме того, он использует это прозвище в качестве радиопозывного. Феррандо говорит мне, что, по его мнению, его люди были на грани, но все-таки не нарушили правил допустимого поведения. Но он добавляет: “Я думаю, если спускать такое поведение с рук, это может закончиться резней в Май-Лаи”. Затем он перегибается через стол и спрашивает, не считаю ли я, что ему надо было жестче разобраться с Капитаном Америкой.  

По правде, я не знаю, что ему ответить. Я был рядом, когда морпехи этого сравнительно небольшого подразделения убили немало людей. Я лично видел, как застрелили трех гражданских – одного из них насмерть, прямым попаданием в глаз. И это только верхушка айсберга. Морпехи убили десятки, если не сотни людей в бою, ведя огонь прямой наводкой. И, вероятно, никто никогда не узнает, сколько людей погибло от 30 тысяч фунтов бомб, сброшенных во время воздушных ударов по наводке первого разведбатальона, или от ударов артиллерии по городам и шоссе, часто ночью – несколькими сотнями снарядов, расстрелянных по вызову батальона. И в дополнение к этим возможным сотням смертельных случаев, сколько других – тех, кто остался без ног или глаз, или других частей тела? Я не могу представить, как человек, который в конечном итоге отвечает за все эти смерти – по крайней мере, на уровне батальона, – все это объясняет и проводит черту между беспричинным убийством и цивилизованным военным поведением. Наверное, если бы от меня что-то зависело, я бы оставил Капитана Америку в должности, но забрал бы у него винтовку и штык, и дал бы ему взамен игрушечную пукалку.  

Последнюю ночь в Багдаде – 18 апреля – первый разведбатальон проводит на футбольном поле стадиона, который когда-то принадлежал сыну Саддама Удею. Этой ночью обычные перестрелки между местными группировками начинаются еще до захода солнца. Морпехи разведбатальона, которые стоят в дозоре высоко на трибунах, вдруг попадают под обстрел. В то время как рядом свистят снаряды, один из бойцов, для которого все это стало большой неожиданностью, оступается, пытаясь вытащить из ограды свой пулемет и спрятаться в укрытие. В попытке восстановить равновесие он машет в воздухе руками. Снова раздаются выстрелы. Морпехи, которые наблюдают за этим снизу, лежа на траве, начинают хохотать. Кажется, будто война превратилась в комедию. 

Позже, несколько морпехов из другого подразделения собираются в темном закутке стадиона, чтобы выпить за однорукого иракца, у которого был куплен джин местного производства по цене пять американских долларов за бутылку. В целом, чтобы избавить морпехов от комплексов, не нужен никакой алкоголь. Когда они поднимают тему “боевой дрочки” – кто больше всех мастурбировал с момента попадания в зону боевых действий – никто и не думает скрывать, как, например, дрочил на вахте, чтобы не заснуть и убить время. Пройдя через свою первую засаду в Аль-Гаррафе, несколько морпехов даже признались, что испытывали чуть ли не маниакальную потребность снять боевое напряжение посредством мастурбации. Но теперь, когда джин однорукого иракца льется рекой, морпех поднимает тему, настолько табуированную и по-своему почти что порнографическую, что я сомневаюсь, что он когда-либо заговорил бы об этом со своими приятелями на трезвую голову. “Знаете что, - говорит он, - я стрелял гранатами М203 по окнам и однажды в двери. Но есть кое-что, что я так бы хотел увидеть – я так бы хотел увидеть, как граната попадает кому-то в тело и разрывает его. Понимаете, о чем я?” Другие морпехи просто молча слушают его в темноте. 

С первыми лучами рассвета батальон покидает Багдад по пустынной супер-автомагистрали и разбивает лагерь в шестидесяти километрах южнее от города. В пасхальное воскресенье капеллан проводит специальную службу на голом и бесплодном поле. “У меня хорошие новости”, - начинает он, объявляя толпе из пятидесяти человек, что морпех из группы обеспечения разведбатальона выбрал этот день, чтобы принять крещение. Когда Колберт слышит эти хорошие новости, он не может скрыть ярость. Для него религия, как и музыка кантри – это проявление коллективного идиотизма. “Да ладно вам, - говорит он. – Морпехи крестятся? Раньше это было место для мужчин с незамутненным воинским духом. Капелланы здесь вовсе ни к чему”. 

На следующий день в первом разведбатальоне случаются четвертое и пятое ранения, когда сержант артиллерии Дэвид Дж. Дилл – военный инженер, прикомандированный к батальону – наступает на мину. Ему отрывает ногу, а осколок шрапнели попадает в глаз стоящему поблизости морпеху. В путанице, которая следует далее, кроется горькая ирония. Трое морпехов, которых оправдали в связи с инцидентом с пленным, теперь сообща работают над спасением раненых. Кочер бежит на минное поле, чтобы помочь Диллу. Погрузив его в Хамви, Капитан Америка приказывает морпехам, вопреки их бурному протесту, ехать коротким путем, и машина увязает в болоте. “Черт, это было ужасно, - говорит Рэдман, - когда мы толкали этот Хамви, с Диллом без ноги на заднем сиденье”. В конце концов, они перенесли Дилла в другую машину, и ему оказали медицинскую помощь. Через несколько часов его ногу ампутировали ниже колена – это случилось бы и без задержки, вызванной желанием Капитана Америки сократить путь. 

Первый разведбатальон переезжает в свой последний лагерь в Ираке – на бывшую иракскую военную базу у города Ад-Дивания, в 180 километрах южнее Багдада. Рота Браво в итоге обустраиваются в одном из самых паршивых мест лагеря. Бойцы размещаются на открытой бетонной площадке рядом с траншеями, где находится сортир, и ямами, в которых сжигают мусор. Песчаные бури не прекращаются. Большинство морпехов были в душе всего один раз за последние сорок дней. Мужчин донимают мухи и дизентерия. Исследуя этот последний адский лагерь почти что с удовлетворенной улыбкой, капрал Майкл Стайнторф – пулеметчик из второго взвода – говорит: “Куда бы нас не занесло во всем мире, единственное, что остается неизменным в корпусе морской пехоты – это то, что мы обязательно заканчиваем в какой-нибудь случайной, богом забытой дыре”. 

Старшие офицеры, которые разместились в лагере в казармах поприличнее, окружены ореолом победы. Первый разведбатальон – один из самых маленьких, легко вооруженных батальонов в корпусе – большую часть времени возглавлял блицкриг морпехов с конечным пунктом в Багдаде. “Ни одна другая армия в мире не способна сделать то, что сделали мы, - говорит мне Феррандо. – Мы – американские шоковые войска”.  Генерал-майор Джеймс Мэттис, у которого я также беру интервью в Ад-Дивании, не может нарадоваться на мужество и инициативу, проявленные бойцами первого разведбатальона. Победный успех в этой войне он в значительной мере приписывает им. “Они должны гордиться собой”, - говорит он.  

Когда я возвращаюсь в лагерь второго взвода и передаю бойцам похвалу генерала, они стоят в пыли и размышляют над этими радужными замечаниями. В конце концов, капрал Габриэль Гарса говорит: “Да? Но мы все равно наделали кучу глупостей”. 

Несмотря на успешный прорыв через дюжину засад и перестрелок, морпехи-разведчики не выполнили работу, для которой их готовили: засекреченную, потайную разведку. “Как правило, в нашей работе, - говорит Колберт, - если в нас стреляют, это значит, что мы провалились. Враг не должен нас обнаружить. Мы – самые обученные морпехи во всем корпусе. А то, как нас использовали в этой войне – это все равно, что взять Феррари и пустить в расход в гонках на выживание. Мы неплохо справились, но это не наша работа”. 

Даже если так, большинство морпехов не скрывают восторга от боевых действий. “Это ни с чем не сравнится, - говорит капрал Рэдман. – Сражение – это предельный всплеск адреналина. В тебя стреляют. Ты отстреливаешься, все вокруг взрывается в хлам. Все чувства восприятия перегружены. Это единственное, что не преувеличивают военные”. 

Несмотря на все неурядицы и дискомфорт, настроение в этом адском лагере приподнятое. Морпехи снова спят по ночам – впервые за несколько недель, каждое утро варят кофе на огне, разведенном при помощи взрывчатки С-4, после обеда бегают по несколько миль при 110-тиградусной жаре, играют в карты, непрерывно закладывают за губу табак Copenhagen и часами делают жимы с импровизированной штангой, которую они соорудили из шестерен и маховиков разбитых иракских танков. “Черт возьми, да это же просто потрясающе, - заявляет как-то утром капрал Джеймс Чеффин, двадцатидвухлетний морпех-разведчик, подогревая свой кофе шариком взрывчатки С-4. – Поверить не могу, что мне платят за то, что я качаюсь, потягиваю табак и зависаю с самыми крутыми в мире парнями”.  

Сержант Эспера все так же пишет длинные письма жене и иногда делится с морпехами помладше мудростью, которой набрался на улицах Лос-Анджелеса. Как-то вечером он говорит, что если бы писал мемуары о тех днях, когда занимался конфискацией машин, еще до вступления в морскую пехоту, то назвал бы их “Всем похуй”. По словам Эсперы, идеальные место и время, чтобы изъять или даже украсть автомобиль – это среди бела дня на забитой парковке. “Запрыгивай и вали, и пусть орет сигнализация – никто тебя не остановит, никто даже не взглянет в твою сторону, - говорит он. – И знаешь, почему? Всем похуй. Для моей работы, это был ключевой момент. Наколоть тебя могут только те, кто любит делать добро. Терпеть не могу этих благодетелей. Слава Богу, их не так уж много осталось”. 

Многие морпехи, с кем я общаюсь, скептически настроены по отношению к целям, которые служат оправданием для этой войны – борьба с терроризмом, изъятие оружия массового уничтожения (которое мы так и не нашли). Немало из них признают, что, скорей всего, эту войну развязали из-за нефти. Осматривая из лагеря взорванные здания на горизонте, медик роты Браво Роберт “Док” Брайан говорит: “Война ничего не меняет. Все здесь было хреново, еще до того как явились мы – хреново и сейчас. Лично я не верю в то, что мы ‘освободили’ иракцев. Время расставит все по своим местам”. 

Колберт – один из немногих, кто каждый день продолжает следить за ходом войны в новостях ВВС. Когда по ВВС показывают репортаж о подразделении Армии США, которое случайно расстреляло мирных жителей, он гневно вскакивает и проносится мимо своих сослуживцев-морпехов, мирно дремлющих на бетоне. “Они только все портят, - говорит он. – Идиоты чертовы. Неужели они не понимают, что мир и так уже нас ненавидит?”  

“Расслабься, Адский пес, – говорит Эспера, называя его универсальным прозвищем морпехов. – Единственное, о чем нам стоит волноваться – это чертовы благодетели”.


КОНЕЦ 


***

- Перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны" 


Социальные сети