Убить человека

Автор: Уэбб Джеймс Рубрики: Эксклюзив, Военлит, Переводы, Вьетнам Опубликовано: 28-09-2015

fict0.jpg

Задолго до того, как Джеймс Уэбб стал министром военно-морских сил США, а тем более потенциальным кандидатом в президенты на выборах 2016 года от демократов, он двадцатитрехлетним морским пехотинцем, сражался в составе 5-го полка Морской пехоты западнее Да Нанга, в Хой Ан. Будучи сначала командиром стрелкового взвода, а затем роты, в ходе боевых действий Уэбб был награжден Военно-морским крестом, Серебряной звездой, получил две Бронзовых звезды и два Пурпурных Сердца. Осколки вьетнамской гранаты остались у него в голове, руке, ноге и спине.

В 1988 году, вспоминая бои одного из самых тяжелых периодов войны, когда за два месяца взвод потерял 51-го человека убитыми или ранеными, он говорил: «Мое самое сильное впечатление во Вьетнаме это то, что я был всего лишь пешкой».

Время, прожитое Уэббом на войне, повлияло на решение стать писателем. Его дебютный роман «Fields of fire», вышедший в 1978 считается одной из лучших книг о Вьетнамской войне, в последующих работах Уэбб часто возвращался к теме боев. «Это — опыт, который никогда не получит тот, кто не воевал», - говорил Уэбб. В своих воспоминаниях в 2014 году он писал: «Я и мои друзья-ветераны стоим на одном краю непреодолимой пропасти, остальные — на другой».

Это первый художественный рассказ Уэбба, опубликованный им с 2001 года. 

***

- Ты убивал, дед?

- Убивал.

- Переживал из-за этого?

- Мы сможем поговорить об этом позже.

Удивленный и все еще не верящий, внук с сомнением смотрел на него пока они шли. Он обычно не уходил от ответа, но совсем не хотелось говорить об убийстве во время короткой прогулки от стоянки до входа в церковь.

- Я думаю, это сложно, но я не спрашивал было ли это правильно или нет.

- Хорошо, на самом деле это не было правильным или неправильным

- Я всего лишь хотел узнать, переживал ли ты?

Было замечательное утро. Солнце светило прямо над ними в совершенно безоблачном чистом небе. Они шли вместе, вдвоем, приветствуя знакомых прихожан, одетых в воскресные костюмы. Это был особый уик-энд для них, первое воскресенье после начала летних каникул и юный Абнер всегда проводил его вместе с ним. После церкви они собирались на рыбалку. А для этой семейной традиции не было лучше места, чем плоскодонка на глади озера, где можно было поучить мальчишку забрасывать вдоль зарослей камыша спиннинг и ловить окуня. Поэтому это время перед походом в церковь было совсем неудобным для таких вопросов.

- Поговорим об этом на озере.

Он сделал он попытку пошутить: «Я вырос на книгах Хемингуэя. Так вот, Хемингуэй как-то сказал, что вы не должны переживать об этом».

- А кто такой Хемингуэй?

- Писатель, который никогда никого другого не убил в своей жизни. Только себя.

***

Да, он убивал людей. Но не из кабины самолета, движением рукоятки сбрасывая бомбы, или артиллерийскими снарядами, выпущенными с батареи, спрятанной за колючкой на защищенной боевой позиции, а целясь и нажимая на спусковой крючок. Убийство в пехоте было иным. Не часто приходилось видеть близко того, в кого ты стреляешь, но когда до этого доходило, было очень тяжело.

Именно потому он старался не думать об этом все эти годы после войны. Одно было ясно, что убийство людей необратимо изменило его, сделало не лучше и не хуже. Просто другим, совсем не таким, каким он был до своего отъезда и от понимания этого начинало колоть в груди. Разные вопросы, наполненные моральными убеждениями, часто обсуждавшиеся в школьном классе, после возвращения казались по-детски наивными и зачастую были очень от действительности.

Покарает ли Бог за убийство? А может быть Бог делает исключение для солдат? Есть ли Бог вообще? И кто мы вообще, чтобы утверждать все это?

Его ответ на все это всегда был прост и ясен. Или убьешь ты, или убьют тебя.

Вся его послевоенная жизнь была наполнена достижениями, неизбежными разочарованиями и поражениями, но главные моральные вопросы были решены им в свои 23 года. Хемингуэй был прав, утверждая, что только тогда человек по-настоящему будет уважать другого, когда поймет, что другой может убить его. Он знал эту истину, иногда подолгу думал об этом, но никогда не обсуждал это с кем либо. И именно это знание помогло ему лучше понять самого себя.

На войне большую часть времени его мысли занимали более приземленные желания. Страдания и сложности жизни в джунглях были с ним каждый день как постоянное напоминание о войне. Это, а также последующие слишком частые похороны отличных ребят, татуированных как хиппи, ставших ему как братья, которые должны были вынести все это только лишь для того, чтобы вернуться к непростой жизни дома и быстро состариться, а теперь часто умиравшим задолго до того, как у них появится шанс повзрослеть. Многие из них сгорели слишком рано. Их силы подорвали не только осколочные и огнестрельные ранения, хотя многие действительно были ранены куда-либо. Свое дело сделали плохая вода, гнойные инфекции, лишаи и глисты, траншейная стопа, лихорадка, малярия и прочие болячки, настолько распространенные, что о них даже не рассказывали друг другу. Все это можно было понять только побывавшему здесь.

Он не мог забыть тех кто погиб, кто вынес страдания намного больше тех, что достались лично ему даже тогда, когда думал о других вещах. Они и были настоящим образцом морали, независимо от того считали ли они так, знали ли об этом. Кто-то был ранен осколками, кто-то подстрелен из винтовки или прошит пулеметной очередью. Кому-то оторвало руку или ногу. А кто-то остался мыслями на войне и никогда не смог оттуда вернуться, даже приехав домой. Все эти годы он вспоминал их как своих близких, как товарищей, как настоящих друзей на всю жизнь, но и это пришло не сразу. Связь, которая объединила их и держала вместе, была сильной, стойкой и неразрывной, появилась не умышленно, а как следствие, сама по себе.

Он и подобные ему были собраны вместе случайно, по воле судьбы. Они не выбирали войну, на которой им воевать, или подразделение где им служить, или привязанность, которая будет определять их поведение все последующие десятилетия. Они также не были святыми, собранными для принесения в жертву по зову свыше, или наоборот, выходцами из ада, наслаждавшимися войной. Скорее теми, кому просто выпала доля пройти через совместные страдания, давшими возможность взглянуть на жизнь со стороны так, как немногие из них могли мечтать. Они рисковали так, как остальные их ровесники могли представить только в своем воображении. Те, кто избежал этого в душе могли были признательны, что он и его друзья вынесли эти испытания вместо них. По-правде говоря, там, на войне, они были вынуждены доверять друг другу так, что во многих случаях становились одной семьей. И послевоенная жизнь не разрушила этого доверия.

Как и все остальное, война имеет положительные стороны и недостатки. Недостатки были ясными и однажды могли привести к смерти, тогда как плюсы- осознание себя и познание духа товарищества — были намного сильнее и эти чувства длились намного дольше. Потребовалось немного времени после войны для того, чтобы понять, что никто из них в действительности не смог уйти из тех джунглей, даже если они выжили. Что ни страхи, ни крепкая связь никогда не исчезнет и что все это будет продолжать вариться в них. Поэтому и не было смысла пытаться забыть или не думать об этом. Каждый день, а иногда по несколько раз в день он мог вспоминать обширные рисовые плантации и резко очерченные, покрытые джунглями горные хребты, звуки вгрызающихся в землю снарядов или внезапный огонь из винтовок, пульсирующий звук взбивающих воздух вертолетных лопастей. Он мог вспомнить запах маниока и гниющего тростника, запах навоза в душном вечернем воздухе, на окраине деревни, в наспех отрытых норах, куда пехотинцы забились в ожидании врага.

И сейчас, и тогда он думал об убийстве.

Его полк стал известным за свое умение совершать ночные броски и атаковать противника до рассвета. Солдаты северо-вьетнамской армии и вьетконговцы жили в базовых лагерях, расположенных под покровом джунглей в близлежащих горах, недалеко от тропы Хо Ши Мина, выходящей из Лаоса. С наступлением заката они часто высылали патрули вниз, иногда атаковали, но чаще устраивали засады, огневые налеты и пытались своими действиями сковать морских пехотинцев, контролирующих долину. С первыми лучами солнца они снимались со своих ночных позиций и, минуя раскисшие тропы, перечертившие долину, стремительно уходили в горы.

fictionspot1.jpg

Подобно инь и ян, пока вьетнамцы создавали свою систему по борьбе с патрулями и базами морпехов, лучшие подразделения пехотинцев выстраивали свою, способную противостоять вражеской.

Двигаясь под покровом ночи, пехотинцы сходились в одной точке, будь то деревня, ключевая высота или перекресток троп, которые могли удерживаться силами вьетнамцев. Не доходя до позиции, они разделялись на две группы. Часть солдат блокировала возможные пути отхода противника, другая организовывала широкую цепь для атаки, чтобы с наступлением рассвета броситься вперед через рисовые дамбы и канавы. В таком случае вьетнамцы старались отступить. Проигрывая при ведении боя днем на открытом пространстве, они рвались под защиту гор и попадали прямо на блокирующую группу. Иногда цель оказывалась ложной, и тогда две группы пехотинцев снова смыкались и продолжали патрулирование. Иногда враг был готов к бою и массированным организованным огнем, используя рельеф местности, загонял морпехов в подготовленные засады или ловушки. Но в самом удачном случае удавалось застать врага врасплох, сбивая бегущих и отступающих бойцов метким огнем, подобно маленьким железным фигуркам в тире дешевого сельского балагана.

Командование называло эту тактику «Зачистка и блокирование». Пехотинцы называли это «Загонять кроликов». Эта тактика была наиболее успешной на обширных открытых рисовых плантациях, а также на протяженных хребтах западной провинции Куангнам. Стрелковый взвод из 40 человек мог успешно провести зачистку и блокирование. Стрелковая рота могла сделать втрое больше, а стрелковый батальон из четырех рот еще больше. Иногда в операциях участвовало несколько батальонов. Во время одной из зачисток три батальона морской пехоты загнали в ловушку превосходившие их в семь раз силы Северовьетнамской Армии. Начавшийся рассвет превратился в восьмидневное сражение, в котором обе стороны преследовали и сражались в засадах друг против друга.

***

Они снова были в движении. Луна ярко светила над ними в безоблачном небе, отражаясь в воде залитых рисовый полей. Они отошли со своей позиции на окраине деревни Фуфонг в полночь, сняв укрытия из плащ-палаток, упаковав оставшиеся сухие пайки, собрав сигнальные мины и клейморы, расставленные перед укрытиями, пересчитав гранаты, убедившись, что ничего не оставили противнику. Теперь, спустя час, они тихо пробирались друг за другом вдоль грязной рисовой дамбы, даже в ночи выдерживая дистанцию в десять метров, колонной из ста тяжелогруженых пехотинцев, растянувшись на милю до чащи леса, откуда они только что выбрались.

В полной тишине они перешли широкое рисовое поле. Если бы это было кинофильмом, то вся картина была бы наполнена молчаливым величием, вычерчивая их силуэты на фоне сияющего неба. Но на этом рисовом поле они оступались, ругались, стонали, преодолевая нервное истощение, неизвестные и забытые. Вблизи они не были столь величественны и больше походили на груженых верблюдов. Каждый пехотинец был одет в 12-килограммовый бронежилет и сгибался под тяжестью рюкзака. На голове был стальной шлем, ботинки тонули в липкой грязи, меч-трава раздирала ноги. Ручные гранатометы, мины, патронташи и снаряжение позвякивали, напоминая о сбившемся ритме шагов. Они несли М-16 с привычной простотой. Пояса с патронами, карманы бронежилетов оттягивали фляги с водой, сигнальные ракеты и гранаты. Они шли на восток, на приближающийся рассвет. Совсем скоро они начнут «выгонять кроликов» из деревни Фубин.

Рисовое поле заканчивалось на окраине деревни, возвышающаяся грязная тропа очерчивала границу вокруг нее. Позади тропы была похожая на ров канава, наполненная мутной водой. Старый бетонный колодец, выстроенный еще французами, обозначал пересечение с другой тропой. Они свернули на эту тропу, пересекли канаву по небольшому бетонному мостику и оказались в деревне.

На окраине рисовые поля пахли пеплом от выжженной полоски земли после недавней бомбардировки напалмом, новые запахи окружили их, когда они вошли в Фубин. Двигаясь по окраине, они были окутаны зловонным мускусным запахом пруда неподалеку, который затем сменился на запах сотен цветков лотоса. Мускус и лотос позже сменились на запах влажного пепла от печей, удобрений для маниоковых полей и зловоние загонов для быков. Прокричал петух, из-за ближней хижины начала залаяла собака. В загоне стоял бык, смолоду натренированный вьетконговцами на пронзительный визг, как только учует запах ружейного масла на американских винтовках. Свисавшие вдоль тропы большие тяжелые листья, скрывали лица и шеи идущих солдат.

Правее от них, в деревне, стояла кромешная тьма. Местные жители, вероятно, прятались в землянки, в которых они проводили каждую ночь, пытаясь укрыться от войны. Днём патрули обычно встречали на улочках изможденных, худых, рано состарившихся женщин, сидевших возле своих грязных лачуг. Они выглядели спокойными и равнодушными, их лица казались безжизненными и только внимательные глаза казались наэлектризованными, не упуская ни одной детали. Часто они жевали шарики бетеля, сплевывая перед собой красной слюной, отключаясь при этом от всего происходящего вокруг, забывая об ежедневных ужасах войны, идущей вокруг. На спинах женщин сидели маленькие дети, их головы были подстрижены наголо, за исключением маленьких чубчиков на лбу, некоторые из детей были абсолютно голые. Молодых мужчин не было: кто-то был убит, кто-то скрывался, а кто-то ушел в горы в отряды вьетконга. Сейчас же, в ночной деревне не было ни души, за исключением лающих собак, кричащих петухов и беспокойно мычащих быков.

Бой начался внезапно. Головной взвод тихо отделился от роты и укрылся за невысоким возвышением на восточной стороне деревни. Два других взвода перебрались через ручей и оказались позади дамбы на западной окраине. Перестрелка разгорелась перед самым рассветом, где-то за километр от них. Выяснили, что соседняя рота попала в засаду недалеко от Фубин. Лица солдат моментально напряглись, пехотинцы нервно проверяли и проверяли свое оружие. Притаившись за высокой дамбой они слушали, как стрельба начала затихать и удаляться. В тишине сухо щелкали винтовки, трещал пулемет, над их головами в светлеющем небе проносились, пересекаясь красные и зеленые трассеры.

fictionspot2.jpg

Утренняя тишина была нарушена. Петухи и собаки из деревни дополняли общий грохот. Застигнутые врасплох, вьетнамские солдаты начали выбираться из своих нор, пытаясь отступить к ведущим в горы тропам. Совсем внезапно они хлынули из деревни группами по 4-5 человек, десятки из них побежали западнее, надеясь уйти в горы, но вместо этого приближаясь к засаде. На правом фланге блокирующей группы заработал пулемет, мгновенно создав огненно-красную железную завесу огня на пути бегущих солдат. Штурмовая группа, поднявшись из-за пригорка, поливая бегущих огнем из М-16, двинулась прямо на них.

Отступающие попали в ловушку. Некоторые пытались закрепиться между небольшими рисовыми дамбами и организовать огневое прикрытие своим отступающим товарищам. Маленькие группы меняли направление, пытаясь найти брешь в позициях блокирующей группы, в то время как огонь пехотинцев приближался и становился все интенсивнее.

Морпехи, прикрываясь дамбой, высматривали цели в предрассветном воздухе. К северу от них, в Фубин, бой становился интенсивнее, шквал пулеметного и винтовочного огня угрожал их левому флангу. Восточнее, прямо перед пехотинцами, разрасталась стрельба из штурмовых винтовок, пули долетали до блокирующей группы. Постепенно грохот винтовок и пулеметов вперемешку с хаотичными разрывами гранат навалился на них с трех сторон.

Солдаты притаились за дамбой в попытке укрыться от нарастающего шквала огня. Встав на колени и взглянув поверх дамбы, он уловил небольшое движение слева, Три вьетнамских бойца бежали прямо напротив их взвода, выбравшись из боя в Фубин и направляясь прямиком к горам. Пригнувшись, держа в руках АК-47, они были в 50-ти метрах от блокирующей группы, все дальше удаляясь от перестрелки.

Вьетнамцы не видели солдат взвода, многие из которых по-прежнему укрывались от огня штурмующей группы за дамбой. Они бежали прямо на позицию морпехов, надеясь, прикрываясь дамбой, добежать до тропы, ведущей в горы, и должны били достичь верхушки дамбы через несколько секунд. Он сделал все быстро, помня, что должен быть острожным и не подстрелить кого-нибудь из штурмующего взвода. Выхватил гранатомет М-79 и встал в полный рост, уязвимый как для приближающихся вражеских стрелков, так и для огня штурмующих.

Солдат посередине заметил его. Они были в тридцати метрах - расстояние от основной до первой базы в бейсболе. Вьетнамец приостановился и поднял свой автомат. Но он опередил, выстрелив 40 миллиметровой гранатой. Небольшой снаряд разорвался за спиной бегущего. Солдат пошатнулся назад, потом вбок в предсмертной судороге и упал лицом в воду. В темноте и неразберихе, двое других, пробежав по гребню дамбы так близко, что смогли бы дотронуться до укрывавшихся там пехотинцев, скрылись в джунглях. Им удалось прорваться.

По ту сторону Тихого Океана, там, что они любили называть Миром, его ровесники протестовали против войны, на которую он был отправлен. Некоторые из них придумывали различные оправдания тому, что они делали или должны были делать вместо того, чтобы сражаться на войне. Некоторые ненавидели и осуждали их. Некоторые сочувствовали, чаще из жалости, чем из уважения. Но что бы они все не говорили, только единицы могли понять, что значит нажимать на спусковой крючок, насколько на самом деле это может быть бессмысленным и далеким от громких фраз. Глубоко внутри, он понимал, что каждый осуждавший его поступил бы точно также или хотя бы попытался поступить также. А если бы они не смогли преодолеть себя, свои моральные убеждения, не смогли бы заставить себя сделать это, то они бы проиграли. Они были бы убиты, несмотря на свои высокие и громкие заявления.

Перестрелка постепенно начала стихать, пока не завершилась совсем. Штурмовая группа сомкнулась с блокирующей. Восходящее солнце отражалось на рисовых полях и запрудах. По-прежнему кричали петухи и лаяли собаки. Жители постепенно выбирались из землянок. Запах еды, которую начали готовить в деревне, долетал до них. Несмотря на недавние убийства, все были странно спокойными и обычными утром этого начинающегося дня. Они осмотрели убитых, собрали вражеское оружие и вызвали вертолет для эвакуации нескольких раненых. В молчаливой задумчивости от странного сочетания необходимости убивать и отупляющей постоянной борьбы за выживание, они позавтракали сухими пайками. После чего, нагрузившись оружием и снаряжением, обжигаемые солнцем, они выдвинулись к следующей точке своего маршрута патрулирования, к следующей деревне или опушке леса, где они займут свой очередной рубеж.

Он разыскал тело убитого им человека. На нем был сверток, привязанный как шинель времен Гражданской войны наискосок груди, который был наполнен рисом и зернами кукурузы. В рюкзаке солдата лежали красная жестянка сардин, котелок с вареным рисом. Рюкзаки северо-вьетнамской армии морпехи охотно забирали как трофей за их простоту и надежность. Один из пехотинцев быстро прибрал рюкзак себе, а свой набил вьетнамским снаряжением и оружием, чтобы отправить его с медицинским вертолетом.

fictionspot31.jpg

Запасов еды убитого вьетнамца ему хватило на несколько дней. Рис и кукурузные зерна он варил в котелке, добавляя туда острый перец, какие-то необычные специи, которые они нашли во время патрулирования, тушенку или консервированную курятину из сухого пайка. В этом пайке было всего 12 порций и большая часть еды была невкусной. Невозможность разнообразить еду делало ее совсем невыносимой. При температуре в 35 градусов и невозможности укрыться от жарящего солнца, не очень хотелось есть спагетти из консервной банки, приправленные шариками из говядины с картошкой. За первые три месяца в джунглях он похудел на 10 килограмм. Теперь же, после семи месяцев, он стал высушенным и тощим, рацион его состоял из сушеной говядины, консервированной свинины или курятины.

Рис убитого солдата был, если уж не подарком свыше, то точно приятным дополнением к рациону. Было еще одно. Убийство было очень личным, и еда убитого как бы сближала их, позволяла чувствовать сопричастность.

Еще он вытащил кошелек погибшего. Там было несколько фотографий, в том числе и снимок семьи солдата под высокой пальмой, одетых в праздничную одежду и улыбающихся, а также немного северо-вьетнамских денег, которые были абсолютно бесполезны и ценности которых он совершенно не понимал. Он думал, что когда-нибудь, в суматохе и непредсказуемости войны, он может встретить семью убитого им вьетнамца. Это не было навязчивой идеей или каким-то явным желанием. Скорее, нежелание уничтожать вещи было частью некоего суеверия,. Поэтому он и носил кошелек, деньги и фотографии до того момента, пока сам не был ранен. В суматохе его эвакуации вертолетом из джунглей, личное снаряжение либо потерялось, либо было украдено. Осязаемое напоминание о том солдате пропало.

***

Он не пытался врать внуку, смягчить его восприятие или защитить его от жестокой реальности, в которой, возможно, его внуку когда-либо предстоит жить. Он редко думал об убийстве как о чем-то аморальном. Это было справедливо. Один из них победил, другой проиграл и здесь нечего было осуждать.

Были еще случаи, когда он сталкивался лицом к лицу с реальностью. В густых бамбуковых зарослях, на берегу вонючего ручья, он направлял пистолет в лицо вьетнамскому солдату, который только что бросил в него гранату из замаскированного бункера. Он застрелил его, также, как только что убил другого солдата в бункере. Две секунды спустя разрыв гранаты сбил его с ног, бросив в грязный мутный поток. Это было справедливо.

Вражеский солдат улыбался. Он не мог понять почему. Он не испытывал радости от этого убийства, и никогда за все последующие годы не смог найти другого оправдания, кроме того, что они оба были вынужденно вовлечены в это жестокое противостояние. Он помнил этого вьетнамца больше остальных потому, что каждое утро своей последующей жизни он просыпался, чувствуя раны от той гранаты, вспоминая госпиталь и операции, продолжавшиеся не один десяток лет. С окончанием дней приходили долгие ночи, когда он вспоминал вещи, которые взрыв гранаты отнял у него, иногда смешные, а иногда раздражающие, наподобие звенящего металл-детектора в аэропорту, который реагировал на засевшие в нем осколки.

И каждый раз, вспоминая те несколько секунд, навсегда изменивших его жизнь, он по-прежнему видел, как убивает улыбающегося солдата в бункере, бросившего в него гранату. И не мог понять, почему тот выглядит таким довольным.  

- перевод Александра Карелина специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.politico.com

Иллюстрации - Майкл Байерс

Социальные сети