Рассказы

Автор: Климов Александр Рубрики: Россия/СНГ Опубликовано: 15-04-2010

Елена Павловна

Это происходило в одной южной республике тогда ещё Советского Союза, где уже вовсю полыхал огонь гражданской войны. Мы остановились на сутки в небольшом городке, районом центре, перед переброской в район нашего непосредственного участия — там уже шла настоящая война с применением тяжелого вооружения, и мы должны были «стабилизировать обстановку». Но и в самом городке было очень неспокойно.

Сгоревшие здания, а те, что уцелели, — с выбитыми стеклами, перевернутые машины, пустынные улицы. Группы грязных, заросших личностей с охотничьими ружьями, а некоторые в открытую, с «калашами», провожавшие нашу колонну откровенно ненавидящими взглядами — местная то ли милиция, то ли национальная гвардия. Разместили нас в военном городке местной части связи. Часть агонизировала, как и все структуры советской власти в этой республике, оборудование спешно вывозилось (оружие, к счастью, догадались вывезти раньше), практически все семьи военнослужащих уже выехали, и дома стояли пустыми. Нас разместили в пустующей казарме, но едва офицер вышел, мы тут же расползлись по территории в надежде разыскать хотькакой-нибудь еды, а уж если повезет по-настоящему-то и водки. Однако уже первые дома показали тщетность наших надежд: городок практически не охранялся, и большинство квартир были разграблены местными. Удивляло какое-то дикое, остервенелое разрушение, которым, судя по всему, сопровождались все грабежи: все, что не было вынесено из квартир, было изломано, разбито, потоптано, изгажено. Охота продолжать поиски пропала, и мы с корешем решили просто побродить по городку, подышать воздухом, чтобы не возвращаться в пропахшую лизолом и застаревшей грязью казарму.

Уже обойдя почти весь городок по периметру, мы вдруг заметили свет в одном из окон. Это был маленький одноэтажный домик на двух хозяев —по-моему, такие домики назывались «финскими» — и в одной из половин дома действительно горел свет! Мы подошли к двери и осторожно постучали, чтобы не перепугать хозяев. И прямо как в народных сказках, дверь нам открыла старушка. Мы как-то даже и остолбенели. До сего момента мы думали только о собственном голоде и, лишь увидев эту пожилую женщину, поняли, что у оставшихся жителей городка проблемы с едой могут быть куда серьезнее наших. Но не успели мы напрячь мозги в поисках благовидного предлога — чего это мы ломимся в двери на ночь глядя, — как она сказала: «Заходите, мальчики». Спокойно так сказала и так естественно, словно мы договаривались о встрече как минимум за неделю. Неловко переставляя ноги, мы вошли в прихожую и опять замерли. «Разувайтесь, проходите, сейчас я чайник поставлю. Командир части сказал, что сегодня электричество будет до утра», — раздалось у нас за спиной, и мы, все ещё маясь от собственной бестолковости, начали стаскивать ботинки, заранее сгорая от стыда за вонь от потных ног и нестиранных носков. Кое-как разувшись, мы прошли в небольшую комнату. Шкафы с книгами, маленький диван, этажерка, круглый стол посредине, накрытый льняной вышитой скатертью, — ощущение было такое, будто мы попали в довоенное время, до ТОЙ войны, Великой Отечественной. «Садитесь, ребята, сейчас я вас чаем угощу. У меня даже печенье осталось», — с этими словами хозяйка подошла к столу, указывая нам на стулья, и мы наконец-то смогли рассмотреть её как следует. Лет 70–75, в платье, на плечи наброшен пуховый платок, седые пряди аккуратно зачесаны и сколоты сзади заколкой, удивительно ровная осанка, светлые, небесноголубые глаза, морщинистое, но не высохшее лицо, прямой и какой-то успокаивающий взгляд — все это вместе произвело на меня такое впечатление, что я как-то помимо своей воли спросил: «Вы учительница?» Она рассмеялась, звонко так: «Да! А что, сразу заметно?» Глупо улыбаясь в ответ, я сказал: «Да…», — и после этого мы засмеялись все трое. На душе вдруг сразу потеплело, стало так хорошо и спокойно, словно вернулся в родной дом, нет, даже — ДОМ. Уже не стесняясь, мы сели за стол. Елена Павловна (так она представилась, едва мы отсмеялись) принесла из кухни алюминиевый электрический чайник, фарфоровый заварочный в крупный красный горошек, такие же чашки и печенье в солдатской алюминиевой миске («Извините, мальчики, совсем не осталось приличной посуды в доме»). И вскоре мы прихлебывали горячую ароматную янтарную жидкость, хрумкая удивительно вкусным печеньем («Жри медленно и понемногу, урод, может быть, это у нее последняя еда в доме»). Она спрашивала нас, откуда мы, давно ли служим, не тяжело ли нам и т.д., а мы отвечали ей так легко и искренне, словно и вправду пришли в гости к своей любимой первой учительнице и делимся с ней своими удачами и невзгодами. Заметив, что я кошу взглядом по книжным шкафам, Елена Павловна спросила:

— Любите книги, Саша?

— Да, — говорю, — очень люблю читать. В детстве родители палкой из дому выгоняли, чтобы хоть немного оторвался от чтения и проветрил мозги.

— А кто у Вас любимый писатель?

— Ремарк.

— Правда?! Ведь я им в молодости зачитывалась до изнеможения. Я и до сих пор его очень люблю. А какая книга Вам нравится больше всего?

— «На Западном фронте без перемен».

Что было потом, я до сих пор вспоминаю как какое-то волшебство. Кореш мой, разомлев от горячего чая и тепла, уснул, я отнес его на диван, и мы с Еленой Павловной сидели вдвоем за столом и говорили, говорили, говорили… Она рассказывала мне о своей жизни, о том, как молодой выпускницей приехала сюда по распределению, да так и осталась. С жильем, как и везде, было туго, ей выделили сначала комнату в общежитии, потом половинку этого домика. Влюбленная в свою работу, всю себя отдавала школе, ученикам, потому своей семьей так и не обзавелась. Рассказывала, как запоем читала Ремарка, как искренне, навзрыд плакала над трагедиями его героев, восхищалась их смиренной, несгибаемой стойкостью и спокойной, без оглядки, любовью.

Время исчезло. Нет, оно даже пошло вспять. Что-то удивительное происходило вокруг нас. Время, словно перестав быть линейным, свернулось в какой-то тугой штопор, неслышно вращаясь вокруг нас и отгородив от всего окружающего мира. Куда исчезла старческая пергаментность щек, выцветшие губы, глубокие, словно проложенные резцом, морщины?.. Передо мной сидела молодая женщина с огромными синими глазами, лицом слегка удлиненным, с высокими аристократическими скулами, легким румянцем на щеках и, смеясь, рассказывала мне, как она втайне мечтала быть похожей на роковую красавицу Жоан Маду и погибнуть в объятиях любимого мужчины.

А я взахлеб рассказывал ей, как переживал вместе с Паулем Боймером весь ужас полей Первой мировой войны, растущее опустошение души, выжженной ужасами мучений и смерти, как мне самому втайне хотелось пройти путем страданий, чтобы обрести эту так восхитившую меня глубину души, что именно это желание, по большому счету, и подтолкнуло меня согласиться на участие в «командировках», одна из которых и свела нас сейчас за этим столом. Она называла меня бедным мальчиком, стойким оловянным солдатиком, который держит на своих плечах разлом истории, говорила, что я ни в коем случае не должен позволить войне опустошить мою душу, что с нами все по-другому — мы солдаты великой-страны, которые удерживают её от распада и анархии и защищают свой народ от бандитов и мародеров. Она говорила, что я обязательно вернусь домой, вернусь героем, и отстоянная нами страна будет нас чествовать, как когда-то солдат Великой Отечественной.

Господи, как я просил её уехать отсюда… «Здесь очень опасно, Елена Павловна, Вы здесь совершенно одна, военная часть скоро полностью эвакуируется, и Вы останетесь вообще безо всякой защиты, а местные ненавидят русских, Вы же сами видите, уезжайте, давайте, я утром договорюсь с нашим командиром, и Вас эвакуируют…»

«… Ну что Вы, Саша, кому я здесь нужна? Я старая женщина, у которой нет ничего ценного, кроме книг. Многие здесь меня знают и уважают, я учила их детей, не переживайте, со мной все будет хорошо, главное — Вы берегите себя, Вы так молоды, у Вас впереди ещё вся жизнь, Вы просто обязаны вернуться живым и невредимым, к своим родителям, любимой девушке — у Вас ведь есть девушка? А вот, кстати, как Вы относитесь к „Трем товарищам“ Ремарка? Что-то мне подсказывает, что Патриция Хольман — одна из Ваших любимых героинь. Угадала?»

Тишину разорвал сигнал большого сбора. Я оглянулся. В окно уже сочился мутноватый рассвет, часы показывали 5 утра. Мы проговорили шесть часов кряду, ни на минуту не вспомнив о времени.

Уже на пороге, пропустив кореша вперед, когда я обернулся сказать ей: «До свидания», — она обняла меня своими худенькими ладошками за плечи, прикоснулась губами к моей небритой щеке и сказала: «Возвращайтесь, Саша. За меня не беспокойтесь, со мной все будет хорошо. И мы с Вами договорим про «Трех товарищей». Я сказал ей, что вернусь. Что обязательно, обязательно вернусь. Обязательно…

Я вернулся в этот городок две недели спустя. Мой кореш вернулся раньше, минуя городок и все города мира, на борту самолета в крепком цинковом бушлате. Безумие, но больше всего я жалел, что не позволил ему съесть побольше печенья в тот вечер у Елены Павловны. Они стали последней вкусностью в его жизни.

Едва только прозвучала команда «Вольно! Разойдись», я со всех ног кинулся туда, на самую окраину городка к виденному только один раз, но уже ставшему родным на всю жизнь, «финскому» домику и живущей в нем самой удивительной женщине на свете. Я бежал и думал, как я расскажу ей о том, что был влюблен в Патрицию Хольман, как вместе с Робертом отчаянно пытался вырвать её из когтей туберкулеза, как рядом с ним сидел у её постели и гладил милое, исхудавшее лицо. Я бежал, бежал, не чувствуя земли под ногами и…

…Выбитое вместе с рамой окно… слетевшая с петель дверь… перевернутый и разломанный стол… вывернутые шкафы… искромсанныйчем-то острым диванчик… фарфоровые черепки на полу… сплющенная ударом ноги алюминиевая миска…

Я попытался сказать себе, что это всего лишь дом, что Елена Павловна успела уйти, спряталась в части, что её уже эвакуировали, она могла укрыться у кого-то в городе, ведь тут так много помнящих и уважающих её людей, но…

Даже не холодный рассудок, а тот внутренний голос, который никогда не врет, который всегда говорит правду, с механической безошибочностью арифмометра показывает тебе то самое страшное, чего ты больше всего боялся — он рассказал мне, как здесь все происходило. Так обстоятельно и подробно, словно я при этом присутствовал.

И в этот момент я окончательно стал верующим. Я понял, что если есть в этой жизни, в этом бытии, хоть какая-то крупица смысла и надежды, то мы обязательно должны с ней встретиться. Мы должны с ней встретиться и договорить про «Трех товарищей». Это было важнее все судеб мира, всех движений мироздания и непостижимых тайн этого и того мира. Я понял, что я её обязательно увижу снова. Такой, какой она виделась мне той сказочной ночью — молодой, красивой, загадочной, и я расскажу ей все, что не успел сказать.

Девочка

Она сидела на тротуаре у стены четырехэтажного дома с полностью разрушенным четвертым этажом. Сидела и тянула удивительно низким для ребенка голосом: «Ма-а-а-а-а-аа… М-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…» Сколько ей лет? Семь? Десять? У восточных народов даже у детей трудно определить возраст. Как-то странно скособочившись, обхвативхуденькое-тело ещё более тонкими руками, она раскачиваласьвзад-вперед, как китайский болванчик. Спутанные, забитые пылью и каменной крошкой волосы мотались, как клочья пакли, и от этого она становилась похожей на дешевую китайскую куклу, выброшенную в мусорник.

Он шел в левой колонне — хорошо, не пришлось никого выталкивать. Метнувшись к тротуару, он краем глаза держал фигуру взводного. Тот не обернулся, хотя все прекрасно видел: как каждый командир, воевавший не один год, он умел видеть и спиной, и затылком, и всеми частями тела.

Подбежав к ней, он встал на колени и взял её за плечики. Посмотрел вниз. Теперь стало понятно, почему она так странно сидит. Все правое бедро было посечено каменной крошкой — наверное, рядом в стену ударила автоматная очередь. Раны уже затромбовались, кровь не текла, но бедро раздулось, став вдвое больше.

Она перестала раскачиваться, только все ещё легонько мотала головой.

…Вперед-назад, вперед-назад, клочья пакли, забери куклу из мусорника…

Осторожно подхватив её под мышки, он положил её себе на грудь. Неожиданно резко она обхватила его ручонками, сцепив кисти на шее. Обняв её правой рукой за поясницу, а левой держа за здоровую ногу, он выпрямился, развернулся и побежал. Взвод уже ушел вперед метров на тридцать. Он бежал, смешно и косолапо закидывая ноги, как перекормленная утка, потому что бежать с ребенком на груди было неудобно: он боялся её пошевелить. Её раздувшаяся правая нога болталась, как гирлянда на ветру, и он старался бежать как можно плавнее…

Потом был аэродром, военная база, полевой госпиталь. Часть поставили на доукомплектацию, свободного времени было много, поэтому он почти постоянно был рядом с ней. Когда она очнулась от наркоза, он сидел возле её кровати. Она посмотрела на него и улыбнулась — он рядом. Все хорошо.

Как он хочет, чтобы так все произошло на самом деле. Чтобы взвод не прошел мимо, а не в меру сердобольного солдата взводный не саданул кулаком в грудь: «Куда полез?!!! Зверей спасать надумал?»

Руки, обхватившие голову, стискиваются все сильнее.

«Отпусти меня».

«Пожалуйста».

Он знает, что просить бесполезно. Но все равно просит каждый раз, когда она садится перед ним и протягивает к нему свои тоненькие ручки.

 

Социальные сети