Кое-кому достанется

Автор: Стиглиц Пол А. Рубрики: Переводы, Ирак Опубликовано: 10-06-2009

Перевод Анатолия Филиппенко

Одновременно с 3-й пехотной дивизией США, продвигавшейся по пустыне на север к Багдаду,1-я дивизия морской пехоты наступала на столицу Ирака через Эн-Насирию. К огорчению многих морпехов, они встречали минимум сопротивления, оставляя за собою один город за другим. Первый лейтенант Пол А. Стиглиц (28 лет) занимал должность офицера наземной разведки в 1-м батальоне 4-го полка морской пехоты и командовал взводом снайперов-разведчиков этого батальона. Его рассказ, пусть и представляющий собой литературное произведение, во многом основан на личных впечатлениях Стиглица, полученных во время стремительного продвижения по Ираку, когда и он сам, и все военнослужащие его взвода страстно желали побывать в настоящем бою.

Я встаю на ноги и осматриваю местность в бинокль.

Странно-токак — нет никого. Док Кью отвечает за местность по ту сторону дороги. Я подтягиваю к себе снайперскую винтовку М40 и вставляю её в петлю из парашютного шнура, закреплённую на раме «Хамви». Я весь окоченел — холодно, да и в машине сижу уж очень долго. Те, что подогадливей, запаслись «Ripped Fuel» или другими разрешёнными стимуляторами, и делятся ими с другими будто конфетами.

— Кин, сходи к лейтенантской машине, погляди, как там и что, — с весёлой планёрки приходит Азуэла.

Мы глядим друг на друга.

— Как дела, Азуэла?

— Не, а где война-то? — отвечает он.

Хороший вопрос. А как всё начиналось! Надежды, адреналин. Разведка сообщала, что сначала никакого сопротивления не будет, пока не продвинемся на север — ну, хоть так-то. Трудно было не завестись, когда мы двинулись-такив Ирак. В Кувейте проторчали целый месяц, до этого полтора месяца болтались в море. А с женой своей Карен я вообще попрощался ещё три месяца назад. А ещё раньше мы занимались боевой подготовкой, ожидая отправки в Ирак, судя по тому, что президент говорил в новостях месяцев пять-шесть подряд. Вот это я понимаю — подготовка к военным действиям. А эти чёртовы иракцы даже не удосужились организовать нам достойную встречу на границе. После двух дней езды возбуждение постепенно сменилось тяжким разочарованием. Большинство наших ребят приехали сюда лишь за тем, чтоб кого-нибудь поубивать, но, судя по всему, хоть и забрались мы уже далеко, а ленты за участие в боевых действиях так и не дождёмся.

Сержант Азуэла роется в своих пожитках, откапывает там пачку сигарет. Вытягивает из неё две сигареты, одну предлагает мне. Я молча её беру, он закуривает сам и даёт прикурить мне. Я до Кувейта вообще не курил. Но с сигаретой какое-никакое, а занятие. Большинство пехотинцев — обычные ребята, вот только работёнка у них страшно тяжкая. А когда работаешь с таким психом как Азуэла, становится ещё веселее.

Этот человек — настоящий американский герой. Его родители, иммигранты из Пуэрто-Рико, перебрались в Америку и обосновались в Бруклине, когда ему было пять лет от роду. Боже упаси назвать его пуэрториканцем, мексиканцем или латиноамериканцем. Как он сам выражается, он американец, и точка! Я ни разу не слышал, чтобы он говорилпо-испански. В морской пехоте он начал с повара и дослужился до сержанта. И вот, после 11 сентября, он решил отомстить уродам, и избрал для этого единственный известный ему путь — перевёлся в пехоту. И думает он сейчас лишь о том, как будет воевать и убивать. Он просто живёт морской пехотой. У него есть жена, но никто из моих знакомых ни разу её не видел. В свободное от службы время он изучил несколько стилей восточных единоборств, потеряв в тренировочном бою один из передних зубов. Вставить искусственный он так и не удосужился. Он вечно демонстрирует свои приёмчики на других, типа «учит». Например, как бесшумно убить человека, выпустив ему наружу кишки коротким самурайским мечом, пару которых он носит за голенищами.

— Две минуты! — кричит младший капрал Левик. Наконец то, скоро в путь-дорогу.

Младший капрал Кин бегом возвращается к машине, вручает свою М16 Доку и залезает в кузов.

— Что нового? Лейтенант,чего-нибудьдоброго узнал? — спрашиваю я.

— Морпехи из пятого полка дерутся на нефтяном месторождении и, судя по всему, уже несут потери.

— Убитые есть? — спрашивает Док.

— Ага. Не знаю только, сколько.

— Отлично. Может, и нам достанется, — с улыбкой говорит Азуэла.

Мы устраиваемся поудобнее на своих пожитках, собранных в кучу. Колонна снова трогается в путь.

* * *

Я просыпаюсь. Темень. Колонна остановилась, и мы часов пять уже сидим на одном месте. А днём было весело —

какая-то машина выбралась на насыпь метрах в 1800 к востоку. Стоило ей появиться, как на неё были наведено всё оружие, что есть в батальоне. Рации заливались вовсю. Можно было подумать, что с фланга на нас надвигается Императорская Гвардия из «Звёздных войн». Оказалось, что там обычный человек ехал на обычной машине. Население страны составляет миллионов сорок, так? И люди время от времени ездят на машинах, так? И у любого урода может возникнуть нужда в том, чтоб чуток развеяться.

Моя очередь караулить, я забираю у Дока очки ночного видения и приступаю к осмотру местности. Роты выставили морпехов в охранение, их группы стоят повсюду на удалении 500 метров от основных сил. Сидя на капоте, я гляжу вдаль, не задерживаясь на них взглядом. Часа через полтора к нашей машине подходит капитан Мадригал. Он командует ротой штабной и обслуживания, в которую в пехотном батальоне согнали почти всех, кто не участвует в боях как таковых. Он шлёпает ладонью по капоту и орёт: «Вот что, господа, мы очень скоро выдвигаемся. Пойдём прямо по городу, а у них там серьёзные бои! Будьте начеку и будьте живы и здоровы!» — и уходит к следующей машине, где произносит те же слова. Сволочь он, псих и недоумок.

Всех водителей вызывают по рации на предмаршевый инструктаж, сержант Азуэла и рядовой первого класса Клейбак уходят. Приказываю своим почистить и проверить оружие, подготовить снаряжение. У каждого из нас винтовка М16 и пистолет. У меня, кроме того, снайперская винтовка М40 с ночным прицелом и страшная на вид снайперская винтовка М82 «Барретт» калибра 12,7 мм, которых во взводе всего две штуки. Плюс патроны, рации (носимая и ранцевая), ручные гранаты, противопехотные мины «Клеймор», гранаты для гранатомёта, продукты и прочая ерунда.

— Как дела? — интересуется наш лейтенант, бесшумно подойдя в темноте.

— Хорошо, сэр, — отвечает Левик.

— Оружие чистим? Хорошо. Вижу, в микроменеджменте вы не нуждаетесь.

Он с улыбкой глядит на меня, а я безразлично смотрю на него.Парень-то он нормальный, но умеет, гад, нести такую чушь, которая меня просто бесит. У меня вообще сложилось впечатление, что офицеров учат в первую очередь тому, как стать непробиваемыми роботами-командирами, чтобы солдаты спокойно воспринимали их бредни. Но с ним, наверное, промашка вышла, не получилось.

— В общем, план действий вы все знаете, так? — говорит лейтенант. — Действуйте по обстановке, надо уметь приспосабливаться к любым условиям.

— Есть, сэр, — отвечаю я, мысленно закатывая глаза.Злиться-тоя на него злюсь, но что хорошо в нашем лейтенанте, так это то, что он понимает, насколько ценен командир снайперской группы, и пусть он всегда говорит фразами из морпеховского наставления по руководству подчинёнными, он всегда подчёркивает, что надо проявлять инициативу и здраво оценивать обстановку. Такой по мелочам дёргать не станет. Да пусть только попробует! Я его лет на девять старше, знаю, чем ответить.

Кстати, я вовсе не сержант-раздолбай, засидевшийся в капралах. Когда срок моего первого контракта истёк, я ушёл из Корпуса. Тогда, в 1997 году, там скучно было. Вот я и пошёл учиться на фельдшера, до 2001 года в «скорой помощи» и работал.

Через два дня после 11 сентября я пришёл на вербовочный пункт и спросил, можно ли вернуться на службу, с учётом перерыва. Я, как и все, был просто вне себя после этих терактов. Раньше времени я даже Карен ничего не говорил. Меня приняли обратно с понижением в звании до капрала, и 12 ноября я снова поступил на военную службу.

Меня постоянно спрашивают, почему я вернулся. Сколько себя помню, меня всегда тянуло к сражениям, к войне. Я и решил — почему бы мне эти желания не реализовать, и так, чтобы всем от этого было хорошо? И я пошёл в морскую пехоту. Когда я попал в свой первый батальон, я сразу же почувствовал себя там как дома. А после 11 сентября я вернулся на службу, потому что понял, что грядёт большая заваруха, и в самых тяжёлых боях будут участвовать в основном морпехи, как это всегда бывало. И чтоб я такое пропустил?

— Да ни хрена!

Лейтенант уходит к своей машине, а я разбираю возможные варианты развития событий со своей группой. Мы отрабатываем наши действия, если наткнёмся на засаду, ещё раз проговариваем порядок зачистки помещений и входа в здание — мне надо быть уверенным в том, что все понимают, что и как делать.

Какое-то время мы с наблюдателем и радистом, младшим капралом Кином, обсуждаем порядок обмена информацией между снайпером и наблюдателем. В моей группе четыре человека: я сам, Кин, Левик и Док. Как командир группы и единственный в ней человек, прошедший обучение на снайпера, я буду стрелять из М40. Младший капрал Левик — помощник командира группы, он вооружён новой винтовкой М16 А4, оснащённой более тяжёлым стволом и рассчитанной на точную стрельбу до восьмисот метров. К винтовке прилагаются хороший оптический прицел и прибор ночного видения, поэтому Левик может действовать и без меня, как отдельный снайпер. Док — санитар нашей группы, заодно и радист. Отличные ребята. У всех есть кое-какой опыт, а в наш взвод они были отобраны за зрелость и сообразительность. В снайперской группе каждый человек должен уметь делать всё. Тут я не могу нянчиться с ними, как в пехотных ротах. Они должны уметь действовать без указаний, а в ротах среди младших капралов такое встречается не часто.

Сержант Азуэла сообщает, что объявлена пятиминутная готовность, и мы все садимся в машину. Мы с Кином — у правого борта, Левик с Доком — у левого, глядим каждый в свою сторону. По всей колонне морпехи бегут к машинам. Клейбак сидит впереди, на пассажирском сиденье, и прослушивает волну батальона. Если что-нибудь произойдёт, Азуэла с Клейбаком останутся в машине. Если, конечно, мы не наткнёмся на засаду — в этом случае мы или рванёмся вперёд и оставим её позади, или все выйдут из машины и примут бой.

Все машины заводятся одновременно, чтобы по звуку нельзя было определить их количество. Трогаемся с места. Видно и слышно, как орудия стреляют по городу. Стрельба идёт без перерыва, словно попкорн трещит. Через полчаса езды с черепашьей скоростью мы проезжаем мимо орудий, там, наверное, целый дивизион. Они расставлены в одну линию перпендикулярно дороге, по обе стороны. При каждом выстреле грохот отдаётся в животе.

— Ух, ты, зацени! — кричит через плечо Азуэла. — Прямо по курсу.

Впереди виднеется Евфрат, по которому проходит южная граница Насирии. Нам предстоит проехать по мосту, справа от которого стоит горящий танк, светящийся на фоне ночного неба.

— Чудесно!

— А танк ведь настоящий, да?

— И тебе досталось!

Колонна на минуту останавливается, и мы глядим на горящий танк с южного подъезда к мосту.

Через несколько минут я спрашиваю Азуэлу, куда подевалась колонна. Я гляжу вперёд и ничего не вижу — там только мост и чёрная темень за ним. Глядя на огонь, Азуэла вывел из строя очки и не заметил, как тронулась колонна. Азуэла жмёт на газ, разгоняется где-то до 40 миль в час [65 км/ч], и после стольких часов езды со скоростью 15 миль в час [25 км/ч] кажется, что скорость у нас под сотню. Ствол М16 Левика торчит над бортом, и он снова начинает вглядываться в темноту. Я знаю, что мои ребята сейчас просто бога молят о том, чтобы он дал им побывать в бою.

Вдоль улиц тянутся невысокие дома, по два-три этажа максимум. Типичные строения третьего мира. Тропическая растительность резко отличается от тех пустынных пейзажей, что окружали нас по пути сюда. В промежутках между домами растут пальмы и густые неухоженные кусты.

Мы доезжаем до другого моста, и Азуэла немного сбрасывает скорость. На мосту стоит выгоревший каркас «Амтрака» — это наш. Впереди над дорогой с обеих сторон пролетают трассирующие пули. В небе вспыхивает осветительный снаряд. Мы едем прямо к месту боя.

Левик сообщает, что колонна впереди, ждут, пока не стихнет бой.

— Кому там достаётся? — задаю вопрос. Рота «Чарли» идёт первой, но вовсе не обязательно бой сейчас ведут именно они.

— «Браво», — отвечает Левик. Понятно. Они шли вторыми, за ними — «Альфа», и, по моим прикидкам, рота «Браво» попала в засаду или подверглась нападению после того, как рота «Чарли» прошла тот участок. Доносится треск очередей, в него вплетается громыхание гранатомётов AT4 и SMAW, которыми, наверное, дырявят стены, проделывая в них проходы.

Оглядываю свою группу. Они терпеливо ждут, выглядывая наружу над бортами «Хамви», осматривают местность через очки ночного видения.

— Дай наушники, — говорю я Левику, — и переключись на полковую разведку.

— «Десперадо-6», я «Десперадо-1», — вызываю командира нашего взвода.

— «Десперадо-1», я «Десперадо-6», — отвечает командир.

— «Диско», — передаю я условный сигнал перехода на разведволну нашего батальона.

— Вас понял.

Левик переключается на другую частоту. Жду ответа командира взвода.

— «Десперадо-1», приём.

— Вас понял. Нам надо поучаствовать в том бою, вижу отсюда хорошее здание, с него можно прикрыть огнём. Прошу разрешить.

— Вас понял. Определитесь с координатами, я запрошу разрешения у «Пейлхорс-3».

Наврал я всё про здание. Ни хрена мне не видно — мы слишком далеко оттуда, но я рассчитываю, что лейтенант настолько занят вознёй с рацией, что и не смотрит на бой, идущий впереди. Я просто уверен, что мы там что-нибудь да обнаружим. В общем, будем ждать разрешения от «Пейлхорс-3» — начальника оперативного отдела, который руководит всеми передвижениями подразделений батальона или хотя бы их отслеживает. Все мои оборачиваются ко мне и широко улыбаются, только Док слегка покусывает губы, раздувая ноздри.

Лейтенант снова выходит на связь, передаёт разрешение:

— Вы только, как будете выдвигаться, держитесь к западу от дороги. Там с восточной стороны гадов много. Ту засаду они подготовили весьма хорошо.

— Вас понял, я,«Десперадо-1», связь кончаю.

Приказываю сержанту Азуэле подогнать машину к голове колонны, где мы высаживаемся, чтобы направиться к месту боя пешком, а идти туда метров пятьсот. Левик передаёт доклад по радио, мы выходим за линию охранения колонны и рассыпаемся в дозорном порядке к западу от дороги.

Там стоят несколько одноэтажных зданий, и мы прячемся за ними, уходя вперёд и оставаясь на некотором удалении от дороги. Кин идёт в голове, за ним иду я, за мною — Левик, и Док идёт замыкающим. Мы идём не так, как обычно передвигаются снайперы, то есть крадучись, стараясь оставаться незамеченными — ситуация не та. Нам нужно добраться до места как можно быстрее, и мне вовсе не хочется, чтобы восемнадцатилетние пацаны из роты «Браво», что стоят в охранении, решили, что мы вознамерились просочиться через их посты.

Мы передвигаемся почти бегом, по мере возможности прикрываясь зданиями и растительностью. Делать это просто, потому что всё кругом заросло. Но передвигаться в химзащитных костюмах очень и очень трудно. Это всё равно, что надеть пижаму огромного размера поверх костюма-тройки и пытаться сохранять изящество, танцуя танго.

Мы заходим за угол дома.

— Стой! — кричит нам куст. — У меня на столе лежит книга, — называет он пароль, в котором должно быть слово «стол».

Отзыв — «официант».

— Твоя мать трахалась с официантом, — отвечает Кин.

Мы по-прежнему идём параллельно дороге, держась от нее на удалении порядка ста метров. Доходим до самого большого из замеченных нами зданий. Здание трёхэтажное. Рядом с дорогой, справа от нас, видны «Амтраки» роты «Браво» и множество морпехов, распростёртых на земле. Некоторые окопались неплохо, но большинство просто лежат цепью у дороги. На мой взгляд, лежат они слишком кучно, но кто я такой им указывать? Им виднее.

Я выхожу на связь на частоте роты «Браво» и спрашиваю, нет ликого-нибудьв здании, в которое мы хотим войти. Командир роты отвечает, что никого там нет, и я прошу разрешить мне в него войти и занять позицию на крыше.

— Располагайтесь как дома, — отвечает он как дурак, каковым и является.

Вызвать бы огонь на подавление по зданию — вдруг там кто-нибудь сидит? — но пока координаты определишь, то да сё, да и со скрытностью можно будет распрощаться, когда отделение пулемётчиков разнесёт тут всё ко всем чертям. Зайдём туда все сразу, группой, как на занятиях, что проводили до прибытия сюда.

Мнекак-тонеспокойно, и я решаю подойти к зданию и проверить его через окна. Там нет ни огонька, как и во всех зданиях города — электричества нет. Мы заглядываем в окно — обычная контора, со столами и шкафами. Заходим со двора-то же самое. Ну, и чёрт с ним, произношу я про себя, мне уже не терпится туда войти.

Я подаю группе условный сигнал — входим в здание через окно. Док становится на четвереньки, Кин забирается ему на спину и несколько секунд глядит в окно. Мы с Левиком начеку, озираемся по сторонам. Условным сигналом приказываю ему заходить, и Кин разбивает окно прикладом. Очищает раму от осколков стекла и вваливается вовнутрь. Вслед за ним залезаю я, затем Ландерс. Кин стоит на одном колене, направив ствол винтовки на дверь. Мы с Левиком высовываемся из окна и втягиваем в помещение Дока.

Оказавшись в здании, мы с минуту прислушиваемся. Тихо. Пахнет плесенью и пылью. Мы снова занимаем боевой порядок. Видно, что все напряжены — движения стали чётче, быстрее, что ли — на занятиях так бывает не всегда. Мы останавливаемся у двери, и я бью коленом Кину по ноге, это знак открывать дверь. Мы влетаем в соседнюю комнату, каждый держит под прицелом свой угол, как на бесчисленных тренировках. На какую-тосекунду меня охватывает тёплое чувство гордости, но я тут же сосредотачиваюсь на наших действиях. Вот вернёмся все назад — тогда и будем гордиться.

Таким же образом мы осматриваем ещё две комнаты и выходим на лестничную площадку. Поднимаемся по лестнице на второй этаж, затем на третий. Теперь надо отыскать выход на крышу. Обходим все комнаты в поисках люка или (что было бы лучше) лестницы, но ничего не обнаруживаем. Вообще то, лестница может быть снаружи, и на неё можно было бы вылезти через окно, но я решаю не тратить времени на поиски. Жестом подзываю всех к окну, которое выходит на улицу с той стороны, где могут быть потенциальные цели.

Располагаемся. Мы с Кином подтаскиваем стол, оборудуя хорошую, устойчивую позицию для стрельбы, Док открывает все окна. Не только то, через которое я собираюсь стрелять, потому что в этом случае внимательный наблюдатель сможет заподозрить неладное и нас обнаружить. Я оборудую позицию для стрельбы на столе, Кин устраивает пост наблюдения рядом со мной, а Левик с Доком переходят к окнам, что выходят во двор, чтобы прикрывать нас с тыла.

На столе из рюкзака сооружаю подставку для ствола М40. Стол мы поставили в центре комнаты, подальше от окна, чтобы нас не было видно сквозь оконный проём. Я снимаю с полки стопку папок и укладываю их на столе как опору для локтя, создав таким образом подставку, чтобы винтовка была направлена под углом вниз на улицу и здания, что перед нами. Когда Кин устраивается на другом столе, усевшись по-индейски, уперев локти в колени и установив перед собою бинокль на треноге, я говорю ему, чтобы связался с ротой «Браво» и сообщил им, где мы есть, и что мы к стрельбе готовы.

Начали! Позиция у нас хорошая, немного севернее того участка, где стоят все «Амтраки» роты «Браво».Где-тов сотне метров к югу от нас виднеется наиболее выдвинутый на север «Амтрак». Рота «Чарли» находится севернее, но отсюда их не видно. Смотрю, где там ребята с оружием, по которым можно пострелять.

На той стороне улицы стоят два дома: один высотой в два этажа, второй одноэтажный. Между этими двумя зданиями — отличный пустырь, где можно вдоволь попрятаться в кустах и за деревьями. Там много затенённых мест, есть, где засесть. Будь я иракцем, я бы точно перемещался именно там, на это я и рассчитываю. Из рации Кина доносятся голоса, от которых мы узнаём, что рота «Браво» готовится зачистить здание, в котором, по их мнению, больше всего врагов, это к югу от нас. Мы слышим, как разрываются два реактивных снаряда, и несколько пулемётов открывают огонь на подавление. Атакуют как по учебнику. Мы с Кином продолжаем оглядывать пустырь, надеясь засечь там пару-тройку иракцев, убегающих на север.

— Кажется, один есть, — говорит Кин. — Два деления влево от пальмы посередине. Засёк движение.

— Понял.

Я перевожу глаза на тот участок, и через ночной прицел замечаю подозрительное тёмное пятно. Прицел установлен на 300 ярдов [275 м], а пятно это ярдах в 350 [320 м] от нас. Ветра нет. Возьми чуток повыше, говорю я сам себе. Выжидаю, пока цель явно не обозначится — незачем выдавать позицию. И тут этот грёбаный придурок встаёт в полный рост — запросто так, на открытом месте. Думает, наверное, что за деревом его не видно, и не подозревает, что мы глядим сверху. А вот это совсем уж хорошо — у него в руках АК.

Я собираюсь записать на свой счёт первого убитого. Промахнуться с такого расстояния я никак не могу, он заполнил собою всё поле зрения прицела, но я всё равно не тороплюсь, делаю всё как тысячи раз до этого во время подготовки. На выдохе я медленно и плавно нажимаю на спусковой крючок, ведя пальцем прямо на себя. Это медленное, уверенное движение длится чуть ли не вечность, и он успевает поднести приклад к плечу, собираясь стрелять. Перекрестье моего прицела лежит прямо на воображаемой линии, проходящей между его плечами… Он под углом 45 градусов…

Бах!!!

Винтовка подпрыгивает, и от отдачи прицел уходит в сторону. Я быстро опускаю винтовку в прежнее положение и ищу свою цель, но ничего не вижу.

Отвожу затвор, перезаряжая винтовку. Гладко идёт, как по маслу.

— Прямо в яблочко, попал, — докладывает Кин. Сердце моё бешено бьётся, голову кружит восторг. Получилось! Охереть как здорово! Всё вышло так, как мне всегда и представлялось.

Кому-то может показаться, что это чересчур — представлять себе во время тренировок, будто стреляешь по живым людям. Может быть, оно и так, ведь и вообще стрелять по людям — уже немного чересчур, но за тем нас сюда и прислали. Я заранее знал, что моя пуля, если придётся стрелять всерьёз, оборвёт чью-нибудь жизнь. Однозначно. И если бы я не был психологически готов к этому, я бы сейчас, наверное, больше беспокоился по поводу содеянного, и было бы мне не до работы.

Я бы, наверное, трясся сейчас и дрожал, и целиться бы не мог. Но тот парень для меня уже в прошлом. Главное — настоящее, есть ещё, кого убивать.

— Отличная работа, сержант, — говорит Кин. Ощущаю на себе его взгляд.

— Заткнись и продолжай вести наблюдение. Там ещё эти уроды должны быть… или побегут там скоро, — говорю я ему, успокаивая дыхание, снова начиная дышать легко, спокойно и ровно. За несколько сотен ярдов от нас ведёт огонь рота «Браво». Мы слушаем переговоры на их волне.

— Есть один… Четыреста… Бежит от здания, — говорит Кин. Веду винтовкой влево и тут же его замечаю. Он бежит, но с большим трудом, потому что трава высока и местность неровная. Надо взять повыше. Я расслабляю левую руку, опускаю приклад и поднимаю перекрестье до уровня его головы. Веду его пару секунд. Эта цель труднее, потому что движется, но, к счастью или несчастью (для него), он бежит перпендикулярно мне. Так вести легче. Бежит он не очень быстро, поэтому я навожу перекрестье на долю тысячной перед ним и начинаю давить на спусковой крючок. Несильно, плавно…

Бах!!!

Выстрел из винтовки всегда меня поражает — так и должно быть. Я опускаю ствол, отвожу и отпускаю затвор.

— Попал… Он упал.

— Куда попал?

— А я не понял. Он просто взял и упал.

— Доложи роте «Браво». Про обоих. Скажи им, что участок у нас под прицелом.

Таким же образом я поражаю ещё двоих, доводя свой счёт до четырёх за эту ночь. Часа через полтора едем дальше. Минут двадцать стрельбы не слышно, рота «Браво» зачистила три проблемных здания. Сдаётся мне, задача у нас была не в том, чтобы город зачистить или дорогу освободить, надо было просто проехать через этот участок, а то, что было — задача побочная, самооборона. Я гляжу на часы, и вижу, что мы пробыли в здании примерно два часа.

Когда мы трогаемся в путь, занимается рассвет.

— Как постреляли, сержант? — спрашивает Клейбак со своим обычным наивным энтузиазмом.

— Четырёх завалил.

Я достаю из рюкзака сухой паёк, ставлю разогревать говяжьи равиоли, а сам тем временем съедаю немного кекса. Док уже спит на своих вещах, а Левик с Кином болтают, поедая сухпай. При свете дня город выглядит иначе. Он походит больше на провинциальный городок, чем на город с миллионным населением. Свежо, прохладно, на листьях лежит роса. И тут мы совершенно неожиданно оказываемся в пригороде. Оказывается, город этот ещё меньше, чем выглядит на карте.

Мы проезжаем мимо малолитражки, горящей на осевой. Дверь со стороны водителя распахнута, с водительского сиденья свешивается местный житель, голова его лежит на земле. Мёртвый, как… Да просто — мёртвый.

— Ни хрена себе,глянь-ка, — вырывается у проснувшегося Дока, озирающего окрестности. И я вижу, о чём он говорит. Впереди стоит автобус, разнесённый в хлам, он ещё догорает. И тут я ощущаю неописуемо отвратный запах горящей плоти. Мы проезжаем мимо автобуса со скоростью 5 миль в час [8 км/ч], и перед нами медленно разворачивается картина кровавого месива внутри него. Там люди. Человек пятнадцать-двадцать. Ни одного живого. Некоторые обуглены дочерна, до корки, окна выбиты, и несколько уродов лежат в проёмах, наполовину высунувшись наружу — спастись пытались. Некоторым удалось выбраться из автобуса, и их тела, скрюченные во всех мыслимых положениях, валяются на дороге. Мы проезжаем по пятну, оставшемуся от одного из этих трупов после того, как по нему бесчисленное количество раз прошлись гусеницы и колёса. На дороге — пара ботинок, они стоят так, что кажется, будто они по-прежнему на чьих-то ногах, только остались в них лишь ступни и обрубки ног несколько дюймов длиной.

Мы глядим на последствия прошедшей ночи. Ещё один автобус. Он в таком же состоянии. Оторванная нога валяется на дороге. Оторвана она по пах.

— Ни хера себе! — произносит сержант Азуэла.

Я гляжу туда.

— Стоп машина, — говорю Азуэле. — Док, за мной.

Мы перепрыгиваем через борт и подходим к телу, лежащему на дороге. Это мальчонка. Крохотное шевелящееся тельце. Мальчику летсемь-восемь, он лежит на спине, задрав ручонку вверх.

Направляясь к нему, я думаю: «И сколько же машин прошло мимо, не остановившись ему помочь?» Я останавливаюсь рядом с ним, окидываю его оценивающим фельдшерским взглядом, и мне становится как-то нелегко дышать. П…ц пацану — иначе и не скажешь. Он переводит взгляд, его глаза встречаются с моими. Ну и глаза у него: большие, чёрные, типично арабские. Он протягивает ко мне ручонки, как будто хочет, чтоб я взял его на руки, и тяжело, хрипло, поскуливает. В его распахнутых глазах — мольба, а глаза огромные, красивые, чёрные. Голова его расколота, и под ней большим пятном в форме сердечка расплывается лужа тёмной липкой крови. Кровь сочится из груди. Кровь тёмным пятном запеклась на маечке, слившись в лужицу у левого бока. Из уголков рта по щекам тянутся две сухие запёкшиеся полоски. Трудно поверить, что он до сих пор жив. Он бос, в рваных шортах.

Вся эта картина в одно мгновение запечатлевается в мозгу. Док роется в сумке, вытаскивает из неё стетоскоп, прослушивает грудную клетку, а у меня сердце разрывается при виде этих глаз. Мне хочется наклониться, взять его на руки, прижать к груди и всё исправить. Я опускаюсь на колени рядом с ним, кладу руку на лоб. На его чумазом лице — следы от высохших слёз, глаза не отрываясь глядят на меня, он пытается что-то сказать, но только раскрывает рот, моля о помощи, но помочь ему я не могу, и никто из нас не может. Пацану конец. «Да… !!!« — воплю я про себя.

«Ладно, Док, пора. Нас ждут». Я помогаю Доку встать, мы подбегаем к «Хамви» и едем дальше. Все молчат. Я чувствую, как на меня накатывает могучая волна гнева, и я хочу дать ей выход, не держать её в себе, сделать так, чтобы она схлынула, но так, чтобы никто этого не заметил. Я всё думаю об этом мальчонке — напуганном, одиноком, изнемогающем от боли, ему хочется к маме, он растерян, он не понимает, за что ему такое, отчего так вышло, ему страшно и хочется, чтобы пришла мама и всё исправила, но нет никого, только холод, темень, грохот, боль.

Подкатывает тошнота. Господи боже, не дай мне блевануть перед моими ребятами. Нельзя мне раскисать, я должен оставаться в норме, держись! Я пытаюсь совладать со своим дыханием, но рот наполняется слюной, горькой и кислой. Поздно, бл…, подкатывает. Но не бывать этому! Я сижу спиной к ребятам, высовываюсь за борт и пытаюсь овладеть собой.

Ни хера, не сдамся, не буду я блевать на глазах у своих ребят. Не с чего. Все мышцы напрягаются, и я чувствую спазм в желудке. Пережимает горло, и я силой воли не даю блевотине вырваться наружу. Во мне борются рассудок и желудок, блевотина прёт наверх, но я плотно сжимаю рот. Я не сдамся, я стискиваю и стискиваю челюсти, и вот этот поток прекращается, и я глотаю большую его часть.Чуть-чуть блевотины я выплёвываю, кашляю. Немного попало в дыхательное горло, и я всё кашляю и кашляю, как в предсмертном состоянии. Но всё же оправляюсь. Глаза слезятся, я вытираю глаза и рот, оборачиваюсь посмотреть на своих ребят, но никто ничего не заметил, слава тебе, господи. Я обливаюсь потом, пью затхлую, грязную на вкус воду.

Я усаживаюсь, расслабляюсь и размышляю о том, почему увиденное так сильно на меня подействовало. Как умирают дети, я уже видел, работая фельдшером, и от этого мне всегда было не по себе. Однажды это была красивая восьмилетняя девочка, которую сбила машина, когда она переходила через дорогу. От удара об её голову разлетелось ветровое стекло, и, когда мы туда добрались, она лежала футах в двадцати [метрах в шести] от машины. Мы сделали, всё, что могли, то есть почти ничего, но она перестала дышать по пути в больницу. Мы делали ей искусственное дыхание, но в больнице, во время операции, врачи констатировали смерть. Увольняясь из фельдшеров, я думал, что мне никогда больше не придётся глядеть на такие вещи.

Мы катим дальше. Солнце уже высоко, а мы — передовой батальон нашей дивизии, мы идём на Багдад. И я настраиваю себя на то, что таких дней будет ещё много.

Социальные сети