Кундуз-Гардез (отрывок из повести)

Автор: Бикбаев Равиль Рубрики: Афганистан Опубликовано: 14-07-2011

Дорогой сыночек!
Я уже дни считаю, когда ты вернёшься. Так по тебе соскучилась. Уже и одежду тебе всю новую купила, на размер больше, чем та, которую ты до армии носил. Ты же сильно вырос, наверно! Даже поверить не могу, что ты такой большой стал и уже сам солдатами командуешь, ты уж их не обижай, помни: у них тоже мамы есть. Я уже и в институт сходила, все программы собрала для вступительных экзаменов. Сыночек, ты попроси своих командиров пораньше тебя отпустить, тебе же ещё к экзаменам готовиться надо. И не забудь взять характеристику. Ты слышишь? Не забудь, а то ты у меня такой рассеянный. А дома у нас всё хорошо. Я не болею, работаю. Мне отпуск обещали дать, когда ты вернёшься. Возвращайся скорей.
Целую, твоя мама.

28 марта 1982 года Приказ № 85 министра обороны: «Уволить в запас призыв весны 1980 года». Дождались! Да пошла ты теперь на х…, военная служба! Мы уже граждане, а не солдаты. Всё! С нас хватит. Со всего батальона дембеля собрались отметить этот праздник, перепились водки и браги, в воздух из автоматов и пулемётов стреляли. Салют вам, ребята! Из всех видов стрелкового оружия, салют! Сигнальными ракетами, салют! Мирным огнём разукрашено ночное небо, не смерть – радость несут запущенные к звёздам красные трассера. Как же от нашего призыва немного ребят осталось в первом батальоне, всего-то человек пятнадцать. Пьяные, счастливые. Для нас всё кончено. Осталось только гадать, кто в какую партию на отправку попадёт. А пока можно валяться на койках и мечтать – нас уже не трогают, к службе не припахивают. И расцветают в апреле красные маки Афганистана.
– Строиться, батальон! – доносится крик дежурного по батальону.
– Строиться, вторая рота! – кричит снаружи палатки дневальный.
Лениво поворачиваюсь на койке с бока на бок и смотрю, как выбегают на построение бойцы. Вчера я узнал, что попал в первую партию, отправляющуюся в Союз. Почти месяц, следуя незыблемой армейской традиции, отдаю своё пайковое сливочное масло молодым солдатам: «Вам ещё служить, а мы дома вволю пожрём. Кушайте, внучки, дедушка угощает». Неделю назад сдал командование взводом вновь прибывшему лейтенанту, и меня уже ничего не касается.
– Вставай, да вставай же! – толкает меня забежавший в палатку Лёха
– Чего ещё?! – недовольно ворчу я и отталкиваю его руку
– Всю бригаду комбриг строит... – говорит, стоя у моей койки, Лёха. Смуглое лицо его встревожено.
– Да пошёл он к духовой матери! – не вставая с кровати, равнодушно отвечаю я, и добавляю, улыбаясь: – Лёха, мы же в первую отправку уходим, скоро в Союз!
– Четвёртый батальон духи в кольцо взяли! – кричит мне Лёха и с силой бьёт ногой по сетке кровати. – Да вставай же ты! Все наши уже пошли на построение!
Батальон окружили? Такого ещё не было. Построена бригада. Все в строю стоят. Только в охранении на позициях оставлены дежурные посты.
– Четвёртый батальон окружён в горах, – комбриг лицом стоит к построенной части, – у них большие потери.
Даже утром в апреле уже жарко, беспощадно жжёт горное солнце. Кружится у меня голова, пересохло в глотке, в четвёртом у меня полно знакомых ребят, ещё в учебке службу вместе начинали. В ротном строю никто не шепчется. Растёт у всех напряжение, от командира роты до последнего страдающего поносом солдата из миномётного взвода. Напился, мерзавец, некипяченой воды, вот теперь и поносит. Боже мой, какая ерунда в голову лезет, какое мне дело до этого засранца, какое мне вообще до всего этого дело...
– По данным командира батальона, подтверждённым авиаразведкой, – сухо продолжает говорить подполковник, – силы противника составляют до полутора тысяч душманов, вооружённых лёгким и тяжёлым автоматическим оружием, в том числе и миномётами. Если мы не деблокируем батальон, все погибнут.
После короткой паузы подполковник начинает рубить приказами:
– Всех без исключения в строй.
У меня холодеет под сердцем. Колоколом грохочут «фибры души»: «Ну вот тебе и звиздец пришёл!». Как же обидно, под самый дембель. Смотрю на немолодое загоревшее лицо подполковника и слушаю:
– В ротах и батареях в нарядах оставлять не более двух солдат. В охранении части оставить только дежурные посты. В штабе части остаётся только караул и знаменный взвод. Всех офицеров штаба распределить по боевым группам. Весь личный состав батарей и вспомогательных частей распределить по ротам в качестве усиления.
Мало, всё равно мало. Один батальон, разведрота, батареи, хорошо, если хоть шестьсот человек нас наберётся. В четвёртом батальоне еще триста. Девятьсот. В чужие незнакомые горы на укреплённые позиции духов, в атаку на пулемёты. Они же нас из укрытий всех положат. Набатом бьют «фибры души»: «Убьют тебя, убьют!»
– Командирам рот через тридцать минут доложить о готовности к выступлению. Командование операцией принимаю на себя. И... – подполковник чуть замялся, может, слова ободряющие искал, может, хотел брякнуть что-нибудь этакое патриотичное. Не нашёл и не брякнул, коротко закончил:
– К бою!
Не хочу я к бою, я домой хочу, мало я навоевался что ли, пусть другие теперь... В расположении роты молча собираю свой РД: патроны, сухпай, гранаты. Щёлкая затвором, проверяю механизмы РПКС. Всё в порядке. Другие тоже собираются. Вся рота готовится. Их уже учить не надо, сами знают, что да как.
– Ты что-то побледнел, – замечает подошедший П*** и тихо предлагает: – можешь остаться
Первый раз при солдатах называю его по имени.
– Хватит, Сашка, х...ню пороть, – коротко и злобно отвечаю я П***.
– Все жить хотят, – как-то неопределенно говорит П***. Он уже переоделся в солдатскую полевую форму, нет звёздочек на погонах, нет на панаме офицерской кокарды. Да, все хотят жить.
Тоже мне новость! Вот в том-то и дело, что все хотят. Мы хотим, солдаты окружённого батальона хотят и верят, что не бросят их, придут на помощь, даже духи что по ним стреляют, тоже надеются, что не их убьют в этом бою.
– Наш батальон десантируют с вертолётов, – помолчав, начинает объяснять П***, – ориентировочно за пять километров от места боя.
– Ясно.
– Ты командуешь группой передового дозора, – заканчивает постановку задачи П***. – Действуй по обстановке. Главное, чтобы они нас раньше времени не обнаружили.
Отбираю себе группу. Какие там на х…р добровольцы? По очереди подзываю бойцов:
– Ты пойдешь! – Бледнеет Кузьма.
– И ты! – Опускает глаза Олег.
– Ты тоже! – Прямо в глаза смотрит мне Валерка.
Со мной четверо нас. Хватит. Другие тоже жить хотят. Не повезло вам, ребята, были вы лучшие солдаты во взводе, вот первыми и пойдёте.
Уже сидя на жёсткой скамейке в фюзеляже вертолёта, почувствовал: вроде как и отпустило. От шума винтов, от вибрации корпуса машины, летящей к месту выброски, в десантном отсеке ничего не слышно. Закрыв глаза, утешаю себя: убьют так убьют, да хрен с ним, всё одно – когда-никогда, а помирать придётся. Маму, конечно, жалко, один я у неё, а так – вроде как и ничего. Вертолёт то вверх, то вниз ныряет, противно сосёт под ложечкой. Знаю, когда лётчик так пилотировать начинает, выполняет машина противозенитный маневр. Лица у всех ребятишек побледнели, кой-кого уже поташнивать стало. Вот так, ребята: в десанте служить – это вам не в берете перед девками выё...ться.
– К машине!
Завис вертолёт над землёй, не глушит пилот двигатель, открыт десантный люк. Бьёт в лицо воздушный поток, бешено свистит разгоняемый лопастями винта воздух.
– К машине! – перекрывая рев двигателя, кричу я ещё раз. – Пошёл!
По одному выпрыгиваем из люка, и сразу от вертолёта группа разворачивается в цепь. Вертолёт взмывает в воздух. И тишина. Никто не стреляет, никого не видно, не обнаружили нас пока. Вот и чудненько. При доставке не сбили, при высадке не перестреляли, а уж дальше мы сами. Ещё десять минут лежим, перекуриваем, осматриваемся и прикрываем высадку остальных групп. Все в сборе? Всё. Пошёл!
На двести метров вперёд от роты уходит передовая походная застава. Это ж сколько раз я дозором-то ходил? Много, почти на каждой операции. Ничего, пока живой. Слушай горы, солдат, смотри вперёд и по сторонам, под ноги глянуть не забудь и слушай, слушай «фибры» своей души, может, и обойдется всё. Виляет узкая горная тропа, что там за поворотом? Да хрен его знает! Идёшь? Вот и иди, что будет, то и будет.
– Ну, чего тебе? – не оборачиваясь, на ходу спрашиваю веснушчатого Валерку. Он чуть поодаль со мной в паре идёт. Чувствую, что давно хочет что-то спросить.
– А ты вправду духов чуешь? – ускорив шаг и подходя ближе, нерешительно спрашивает Валерка.
– Правда, – утешаю его. Пусть верит, ему так легче будет впереди идти. Обернувшись, глянул на его красное, всё мокрое от пота лицо и замогильным голосом тихонько провыл:
– Ещё чую, что тебе твоя девонька со студентом изменила, а когда ты живой вернёшься, то на другой женишься.
– Это кто же тебе сказал? – от удивления разинув рот, спрашивает Валерка и, спотыкнувшись о камень, короткой очередью выплёвывает матерное ругательство.
– Духи гор, – подвывая говорю я, и, не выдержав, тихонько смеюсь и так посмеиваясь всё веду наблюдение. Что-то мне не нравится, вот та гряда не нравится, и шепчут «фибры души»: «Будь осторожнее».
– Какие ещё духи?!
– А вот те, что за теми горками прячутся, – уже без улыбки шепчу и командую: – Ложись!
Ползком в укрытие. За кучу камней и голову не выставлять. Лучше смотри, не мелькнёт ли кто, нет ли дымка, не блеснёт ли на солнце чужая оптика. А горная гряда в пятистах метрах от нас и в самом деле подозрительная: тропка через неё идёт, очень, очень удобное место для засады. Пригнувшись, подбежала вторая пара дозора. Олег с Кузьмой. И тоже укрываются за камнями. Кузьма всё никак к климату здешнему не привыкнет, всё потеет и потеет, дышит тяжело. Из Архангельска парень, жару плохо переносит. Тихо-то как, только издалека, где ждёт нашей помощи четвёртый батальон, слышен приглушённый рокот дальнего боя.
– Очень даже может быть, – разглядывая гряду в бинокль, согласился П***.
Рота рассредоточилась за последним поворотом, их с гряды не увидишь, а П*** к нам подполз. Недалеко от меня залёг. Стоптанные ботинки, измазанная в пыли выцветшая форма, сбился ремень с подсумком, красно-бурое от горного загара лицо, щурит глаза П*** на ярком солнце.
– Кинуть туда пару мин, – предлагаю я, – посмотрим за реакцией: если ответят, то из миномётов их расстреляем, если нет, то повзводно туда перейдём.
– Первыми откроем огонь, себя обнаружим, – негромко отказывается П*** и после секундной паузы тихо говорит:
– Пусть думают, что на них дураки необстрелянные нарвались. Один взвод в открытую прямо через горы пошлём на гряду подниматься. Остальные, в том числе миномёты и АГСы, их прикрывать будут, по обнаруженным огневым точкам легче огонь вести, накроем их и под огневым валом прорвёмся.
– И кто первыми пойдет?
«Кому, задыхаясь, карабкаться наверх по склону, кто примет огонь на себя, кого ты пошлёшь, ротный? Кому первыми сегодня умирать?».
– Нам придан взвод из противотанковой батареи, их отправим, – с расстановкой цедит слова П***, отворачивается и снова смотрит на впереди стоящие горы. Есть там засада, нет ли там засады, бессмысленно рисковать не стоит.
– Так они же первый раз в горах! – слегка недоумеваю я. – Они же раньше только в охранении стояли. Их же как курей перестреляют.
– Ты что, совсем дурак? – со злобой, не поворачиваясь в мою сторону, вполголоса отвечает П***.
Нет, я всё понял, тебе же нас жалко. Сколько мы уже вместе служим? С первого дня как прибыли. Долго уже, а один день в Афгане за три считается. Пусть гибнут другие. Чем они лучше нас? Кому-то же надо идти первыми. А кому и когда идти здесь решаешь ты – командир второй роты старший лейтенант П***.
Вот и карабкается в гору приданный взвод, я там уже никого не знаю, они всегда только в охранении стояли, особняком жили. Нет у духов танков, вот раньше и не посылали их на боевые операции. И опыта у них нет, а вот приказ есть. Тяжело идут в гору, сноровки им не хватает, еле поднимаются. Страшно вам, ребята?
Рассредоточилась по огневым позициям рота. Поставлены прицелы у миномётов, у АГСов, у пулемётов, у автоматов. В укрытиях мы ждём, когда начнут расстреливать, убивать приданный нашей роте взвод, готово к бою оружие, готовы мы закрыть их огнем и пойти на прорыв. И то утихает, то усиливается горным эхом грохот далёкого боя. Боя, в котором умирает четвёртый батальон. Вот только не вороны над ним кружат – вертолёты. Очертили вертушки вокруг израненного батальона огненное кольцо, одна пара отстрелялась ракетами, ей на смену вторая уже летит. Вот только потому ещё и держатся ребята.
Не выдержали нервы у духов на гряде, что заслоном на нашем пути стояли. Загрохотал пулемёт, вниз по карабкающимся солдатам открыл огонь пулемётчик, винтовки резко часто и гулко захлопали, автоматы застрекотали.
Одни из наших упал, второй... И залегли ребята, под камнями хотят спрятаться. Без толку это, по вам же сверху бьют, нет у вас укрытия.
И тут же по обнаруженным огневым точкам противника со всех стволов открыла стрельбу наша рота. Захлопали, выталкивая мины, миномёты, забились дрожью АГСы, очередями, как веером, бросая гранаты, безостановочно, опустошая один магазин за другим, забили автоматы. ПКМы опустошают ленту за лентой, только и успевают вторые номера расчётов менять раскалённые стволы и коробки с патронами. А лучшие ротные стрелки, расчётливо выбирая цели, бьют по обнаруженным позициям противника беспощадным прицельно-снайперским огнём. Огонь! Огонь! Огонь! Не жалеть патронов. Ничего не жалеть и никого. Огонь! Огонь! Огонь! Готовится к броску по тропе первый взвод. Мельком вижу напряженное, злое лицо Хохла и бледно-решительное лицо взводного лейтенанта, к ним подползают бойцы двух боевых групп первого взвода. Им рывком, не ложась, вперёд бежать, использовать момент растерянности, проскочить простреливаемый район, сбить противника с рубежа, закрепиться. И прикрытые ими, тут же остальные группы побегут. Сбить, сбить духов с рубежа, выбить их с укреплений, не дать им добить уже замерших между камнями растерянных ребят. Какие тут команды?! Каждый знает сам, что делать! Огонь, вторая рота! Не снижать темп стрельбы, огневым шквалом своих закрыть, не давать поднять духам головы. Пошёл вперед, первый взвод!
Ловлю в прицеле мелькнувшую на чужом рубеже голову, очередь. Крошат камни пули, прячется дух, не хочет высовываться, боится под пули башку подставлять. Это правильно, бойся, а ещё лучше беги отсюда пока не поздно, потому как мы всё равно вперёд пойдём. Следующий. А вот этот не боится, ишь, азартный какой: автоматик выставил, вниз пуляет и не заметил, как из укрытия своего высунулся. Очередь! Готов. Следующий... Три магазина я короткими очередями из РПКСа расстрелял, пока пробегал свою дистанцию первый взвод. А вот и наша очередь.
– Встать! – поднимаясь, ору я и приказываю: – За мной бегом марш!
И, не оглядываясь, бегом по тропе. Не свистят пули: теперь нас прикрывает огнём первый взвод, не до нас духам, некогда им по нам стрелять. Не хватает воздуха в лёгких, широко раскрыт рот, заплетаются ноги, летят из-под подошв стоптанных сапог мелкие камушки. Бегом! Не так-то это и много – пятьсот метров пробежать, особенно если по тебе не стреляют. Вот и добежал, валюсь на землю, хрипло дышу и слышу:
– Ушли, суки! – возбуждённо кричит мне лежащий рядом летёха первого взвода. – Мы – в преследование! Сашке доложишь!
Один за другим подбегают, падают и сразу в разные стороны в цепь расползаются бойцы моего взвода. Молодцы ребятишки! Уже кричать и учить не надо, сами всё знают.
– Хохол! – одышливо окликаю товарища. – Ты жив?
– Жив! – кричит от своего укрытия Хохол. Вон он где, в ста метрах от меня, за обломком горы
– Пока без потерь, – уже намного спокойнее говорит летёха. – Как мы сюда ворвались, так духи сразу с позиций свалили. Догнать их надо ...
Всё правильно, лейтенант, вот теперь как раз и надо преследовать отходящего противника. Не дать им закрепиться на следующей высоте, гнать их, гнать... Иначе опять нам идти в атаку, без прикрытия, вверх в гору, в лоб на пулемёты. Авиация не поможет: вертушки над окружённым батальоном кружат, им не до нас.
Снарядив патронами пустые магазины автоматов и пулемётов, наскоро перекурив и попив водички, уходят вдогон отступающим духам ребята. Быстро идут, никто не отстаёт. А я остаюсь, и мои солдаты остаются. Вот сейчас вся рота подтянется, тогда и мы пойдём вперёд. А пока мы тоже быстро и сноровисто снаряжаем патронами расстрелянные магазины и курим.
– Первый взвод уже ушёл, – докладываю я.
Рядом стоит П*** и вытирает ладонью пот с лица. На лбу и на щеках у него грязные разводы от мокрой от пота пыли. Уже вся рота на бывших позициях духов собралась. А быстро мы их сбили, всего-то двадцать-двадцать пять минут прошло с момента открытия огня.
– У нас двое убитых, один раненый, – помолчав, говорит П***, спрашивает: – У духов потери есть? Видел кого?
– Есть, только небольшие, – отвечаю, а сам смотрю, как тащат на плащ-накидках убитых противотанкистов. – Небольшие потери, – хмуро повторяю, – иначе они их бы вынести не успели, а так, – показываю рукой в сторону огневых точек, – только пятна крови.
– Судя по вспышкам и интенсивности стрельбы, их человек тридцать было, – резюмирует П*** и командует: – Подъём!
И мне:
– Бери ребят, и вперёд...
– Товарищ старший лейтенант, – подходит и обращается к ротному вновь назначенный командир третьего взвода, – разрешите мне свой взвод повести.
Хороший он пацан, не выделывается, старательный такой, вот только неделю назад как к нам прибыл. Куда ты так торопишься, лейтенант С***? На твой срок этого дерьма, этой войны за глаза хватит.
– Санёк! – укоризненно и строго обращается П*** к своему тёзке-лейтенанту. – Ты мой заместитель, если меня убьют, ты командование ротой примешь, а взвод пусть сержант ведёт
Гордо так напыжился С***, доволен оказанным доверием. Полевая форма у него новенькая, не обтёртая, на офицерском ремне кобура с пистолетом, на плече автомат, грудь закрыта бронежилетом. Дышит только тяжело. Да кобуру постоянно поправляет, видать, она ему бедро растерла. А ведь я тебе советовал, С***: не бери пистолет, он тут не нужен, и бронежилет только лишняя тяжесть, от пули или осколка он не спасёт. Не послушался, вот и страдай теперь.
– С телами что делать, раненого куда эвакуировать? – понизив голос спрашивает С***.
Раненый может не выдержать переноски, вынос убитых сильно затормозит наше движение. Не выдержит... затормозит... так ведь не бросишь же их тут в горах.
– Славке скажи, пусть остаётся со своими, – распоряжается П***, – круговую оборону пусть займёт и ждёт приказа.
С*** уходит к командиру взвода противотанкистов, тот сидит рядом с раненым. Поодаль, в тени от скалы, лежат два завёрнутых тела. А пацан всё постанывает, ему грудь прострелили. Рядом весь его взвод сгрудился. Первый это у них бой. Не привыкли еще.
А мы уходим. Вдогон духам. В ста метрах впереди первый взвод, теперь они ГПЗ. Духи боя не принимают, не пытаются нас задержать, и мы прём вперёд. Вот за теми горами дорога, на ней, укрывшись за машинами, отстреливаются наши ребята, ещё чуть-чуть нам идти, километра полтора только до них осталось. Шире шаг! Не отставать, соблюдать дистанцию...
В ГПЗ все бойцы разом легли и стали расползаться: вправо, влево. Только один, прежде чем лечь, быстро сделал отмашку рукой: «Внимание! Вижу противника». Не стреляют. Мы духов видим, они нас нет. Вся рота залегла. Миномётчики и АГСники выбирают места для позиций и устанавливают свои стволы, остальные, пригнувшись, перебежками по одному вперёд. Третий взвод влево, второй взвод вправо. Не добегая до левофлангового бойца ГПЗ, лечь и дальше по-пластунски. Жмёшься к земле и ползёшь, рвут острые мелкие камни форму, а мне уже наплевать, мне её в любом случае недолго осталось носить.
Вот они! Около сотни их будет. На вершине соседней горы, спиной к нам с десяток духов с винтовками, вниз постреливают. В межгорной долине расположились два миномёта, расчёты мины подносят, скользнула мина в ствол миномёта – через секунду резкий хлопок, и полетела мина. Ещё через несколько секунд доносится взрыв. Бьют по нашим навесным огнём. Остальные отдыхают. Сидят, лежат, бродят, наверно, пьют из котелков, жуют лепёшки, курят, болтают. Хотя, кто его знает, отсюда ясно не видно. А вот то, что перерыв устроили, а охранение не выставили, это точно. Как всегда. У них с этим делом всегда неважно было. Смотрят перед собой, за тылом и флангами не следят. Или всё-таки следят?
Расстояние между нами метров восемьсот, из стрелкового оружия огонь малоэффективен, у мин разброс большой, АГС на пределе стрелять будет, особого толка от такой стрельбы нет.
А значит... А значит – ползком на рубеж открытия действенного огня. Ползком триста метров. Ползти и молиться, чтобы не засекли наблюдатели. Хотя молиться – это так, для «красного» словца. Когда ползёшь, не молишься, некогда, тяжёлое это дело – передвигаться по-пластунски. Мысли, когда ползешь, все конкретные: «вот до того камушка доползти... колючий кустарник миновать... о камни не порезаться, не побиться... чуток отдохнуть, как замереть, вслушаться и опять ползти».
Значит ползти? Или нет? Ладно, пока подождём, прикажут – змейками прошуршим вперёд, а ведь прикажут, другого выхода-то нет ...
– Тебя ротный зовёт! – подполз и передал приказание маленький смуглый боец из первого взвода. – Он у нас, – и рукой показал где.
– Давай за мной, – тихонько говорю я бойцу. Как его? Дудырь, вроде?
Пока ящеркой полз, всё не вслух матерился: «Как при царе Горохе под такую ..., все приказы связными передаём, на полевых малого радиуса действия рациях аккумуляторы сели, а новых нет. Идиотизм! Ползи тут теперь, а если заметят? Нас же враз разъ...бут!»
В маленькой ложбинке за десять метров от позиции первого взвода все офицеры собрались и два сержанта: я и Лёха. Присели.
– Твой взвод, – обращается П*** к командиру первого взвода, – уходит, делает за горой круг и в засаду с правого фланга. Отсюда видно, что там ещё одна тропа и, если через неё пойдут духи на прорыв, ты их встретишь
– Ты, – приказывает он командиру четвёртого взвода, – после первого выстрела открываешь и ведёшь беглый огонь из миномётов по долине, АГСникам туда же прикажешь стрелять. Сам знаю! – не давая возразить лейтенанту, резко говорит П***, – что результат будет почти нулевой, хоть панику посеешь, и то хорошо.
– Лёха! – поворачивается П*** в сторону командира отделения ПКМ, – на тебе те духи, что на вершине засели, все четыре пулемёта твоего отделения пусть только по ним бьют. И чтобы они головы не подняли.
– Ты, – смотрит на меня П***, – ведёшь стрельбу только по миномётным расчётам, огнём миномёты блокируешь, и чтобы никто к этим трубам близко не подошёл, если повезёт, то, может, в мину попадёшь и она рванёт
– Второй взвод отстреливает остальных, – закончил постановку задачи П***. – Вопросы?
– Так мы их не выбьем, – доставая сигареты, категорично возражаю я и смотрю, как недовольно морщится П***, – они за камнями попрячутся и будут отстреливаться. Вот и будем друг в друга до темноты пулять.
– Ты кто? – с сарказмом спрашивает П***. – Может, фельдмаршал? Али генерал? – И, резко повышая голос,: – Х..ля ты меня учишь!? Думаешь, я сам не знаю? Может, ты предположишь: «В атаку вперёд!»? Побить-то мы их побьём, а сколько ребят положим?! «За камнями попрячутся», – едко передразнивая меня, хлещет словами П***, – вот и пусть прячутся. Во-первых, по дороге они стрелять больше не смогут. Во-вторых, мы на них вертолёты наведём. Третье: по дороге через час или два подойдёт батарея «Градов», укажем им точные координаты, сами чуть отойдем, они дадут залп, так тут даже камни оплавятся.
Все так и вышло. Открыв огонь по распределённым целям, мы связали духов. По окружённому батальону никто из них больше не стрелял. Наш огонь был малоэффективен. Зато, ведь и они по нам точно попасть не могли. Во взрыватель мины я, конечно, не попал, зато к своим миномётам никто из духов больше не сунулся. Они по камням расползлись и отстреливались, мы за своими камнями сидели и постреливали. Обычная перестрелка – это для нас. А вот для них... Через полчаса перестрелки П*** по рации навёл на них звено вертолётов, трассерами и сигнальными ракетами мы указали пилотам цели. От духовских позиций от взрывов НУРСов осталось месиво камней и осколков. После налёта вертушек прекратился оттуда огонь. А мы всё равно не встаём. От дороги, что за горой, уже не слышен гул боя. Не одна наша рота дошла. Остальные, выдвигаясь своими маршрутами, тоже сбили духов с их рубежей.
– Отходим! – слышу крик от позиций второго взвода, где сейчас находятся П*** со связистом, и голосом по цепи передается приказ: «Отходим ... Отходим ...»
– Уходим! – повторяю я команду своим бойцам.
Быстро отступаем ещё метров пятьсот назад, на исходный рубеж. Передвигаемся перебежками, как говорится, «бережёного Бог бережёт». Сейчас «Грады» начтут бить. Часто так бывало, что реактивные снаряды в полете меняли траекторию и били по своим. Лучше подальше отойти. А то – как саданут...
За уклоном горы все собираются, повзводно, по группам, переговариваются, рассаживаются, закуривают, пьют воду, кто-то уже и сухари грызёт. Только наши посты наблюдения бдят. А так-то – почти закончен бой.
Перекличка. Все налицо.
– Слушай, Саша! – подхожу к П***. – А сейчас-то зачем «Градами» бить?
Рядом с П*** стоит связист и передаёт по рации координаты и видимые ориентиры командиру батареи реактивных систем залпового огня.
– Пусть потренируются, – подмигивая и улыбаясь, отвечает довольный офицер, – может, и орденок кто заработает. Для карьеры офицера орден – большое дело.
Залп! Горы как содрогнулись, взрывная волна аж до нас докатилась. Реактивные снаряды ударили по указанной площади. Даже у нас с гор посыпались мелкие камушки, ну и удар. Ещё залп, и опять дрогнули горы.
– Передай полное накрытие, и достаточно, – приказывает П*** связисту, тот начинает бубнить в микрофон.
– Бери своих ребят и проверь, что там, – приказывает мне П*** и тут же отменяет приказ. – Нет! Ты тут стой. Лейтенант С***! – зовёт П*** своего временного заместителя.
Тот подбегает. Оживлённый, радостный. Такой бой, такой бой! Потерь почти нет, духи перебиты, окружённый батальон деблокирован. Всё почти как на показательных учениях. Грамотное взаимодействие родов войск. Десант, авиация, артиллерия. Комбинированные удары, умелое командование, и противник уничтожен. Вот только тут потери не условные, живые люди с обеих сторон убиты. Не хрена тут радоваться, товарищ лейтенант. Я отворачиваюсь. Что-то меня на сантименты потянуло, сам же рад, что я жив, а они убиты. Чего ж ты других за то же осуждаешь?
– Бери свой третий взвод и проверь, не осталось ли живых духов на их позициях, – приказывает П*** лейтенанту.
А я, услышав «свой третий взвод», вздрагиваю, потом одергиваюсь: уже не мой взвод, да, уже не мой. Немного жаль, привык я к ним, хорошие у меня ребята.
– Потом выйдешь на господствующую высоту и просигналишь ракетами, – продолжает приказывать П***, – если всё нормально, то мы за тобой двинем.
– А если там есть живые? – пытается уточнить С***. – Если там раненые, с ними что делать?
– Поступайте по обстоятельствам, – переходя на холодно-служебное «вы», отрубает П***.
– Можешь их в жопу поцеловать, – подходя, зло смеётся командир первого взвода, он чуть подольше служит и уже знает, что это означает: «поступайте по обстоятельствам».
Скидываю свой РД, сажусь в тень, приваливаюсь к большому бурому камню и закрываю глаза. Интересно, а вот дома я всё это забуду? Или начну сказки про войну рассказывать. Типа, какие мы лихие да благородные и какие они плохие. А если я всё это расскажу, в том числе, и что означает «поступайте по обстоятельствам», то что про нас скажут? Да пусть, что хотят, то и говорят, на войне нет правых и виноватых, все, кто воевал, все в дерьме измазаны, кто-то больше, кто-то меньше. Есть на войне безгрешные? Да, есть! Только их раньше всех на небеса забирают, нет им места на той земле, где люди убивают друг друга, на той земле, где идёт война.
– Хватит спать, – бесцеремонно расталкивает меня Лёха, – давай лучше курнём, я уже и косяк забил
Он рядом со мной присел, усталый, потный, грязный, мой друг.
– Ты же знаешь, я это не люблю, – отказываюсь я
– В Союзе такой дури не найдёшь, – смеётся Лёха, в руках у него заряженная джарсом сигарета, – давай, курни за компанию, ну, в последний раз
– Хрен с тобой.
Пряно-острый запах джарса. Ещё пара минут, и он начнёт действовать. Ещё пара минут, и мне всё будет смешно, начнёт сохнуть горло, невыносимо захочется жрать, и только где-то там, в глубине моей души, будет клубиться и расти печаль. Вот он, кайф афганской войны: одурелый хохот, жажда, голод и затаённая грусть.
На запах косяка подходят Хохол – первый ЗКВ, Владик – второй ЗКВ, Мишка – четвертый ЗКВ и Жорик – командир отделения АГС. Шестеро нас, дембелей, для шестерых это последний бой в Афганистане. Кружком сели и ещё один косяк забили. Недовольно глянув в нашу сторону, подальше, чтобы не доносился до него запах, отошёл П***, следуя его примеру, ни один из офицеров не подошёл, не стал доёб...ться: «А что вы это себе позволяете?».
– А Сашка молодец, – втянув в лёгкие дымок афганской дури, говорит Хохол. – Заметили, ребята? Никого из нас в лоб не послал.
– И потерь в роте нет, – приняв от Хохла косяк, заметил Владик.
– У противотанкистов есть, – глухо возражаю я.
– Ну... – тянет Мишка, – это же не наши...
– А чьи же?
По первому кругу прошёл косяк, каждый по затяжке сделал, и ещё осталось. Вопрос «чьи же?» все дружно проигнорировали. Да и такое деление было: свои, да не наши. По второму кругу косяк пустили.
– Быть П*** маршалом! – уже хохочет Жорик
– А чё?! Отлично! – радуется Хохол. – У нас сыновья к тому времени подрастут, к нему служить отправим.
– Пусть на складах их пристроит! – регочет Владик. – Самая служба, и не х… им в строю делать.
– Или пусть маршальских бл…й на машинах возят, – размечтался Лёха
Ещё не ставший маршалом П*** отошёл ещё дальше, чтобы и хохота нашего визгливого не слышать.
– А ты чего молчишь? – толкает меня Хохол.
– Во-первых, П*** маршалом не быть, а во- вторых, я лучше дочку заделаю, – улыбаюсь я и заливисто с повизгиванием хохочу. Всё, пошла туманить мозги наркота.
– Это почему П*** маршалом не быть? – обижается за ротного Владик. – Он чё, по-твоему, х...вый командир?
– Чтобы маршалом стать, надо жопы выучиться лизать, а П*** воевать умеет, а вот лизать – нет. Он до генерала и то хрен дотянет, небось, полковником его на пенсию выпихнут.
– Да?! – вскакивает Хохол. – А вот х… тогда этой армии, а не наших детей!
– Тебя не спросят, заберут, и всё, – вяло отмахивается Мишка, – сядь лучше, а то шальной снайпер ещё яйца тебе отстрелит.
Красная ракета, зелёная ракета, сигнал: «В зоне видимости противник не обнаружен, путь свободен».
Строится рота, и вперёд, опять вперёд, для нас – последний раз вперёд. Вперёд по извилистой тропе, в колонну по одному. И держать, держать в полной готовности оружие. Хочешь жить? Не расслабляйся! Ударить по тебе могут всегда, и будь готов ответить. Проходим долину, все камни перевёрнуты и выщерблены крупными осколками, некоторые частично оплавлены, на тела убитых духов не смотрю, насмотрелся за полтора года, с меня хватит. Вверх поднимаемся. Я иду с отделением ПКМ. На ремнях первые номера тащат пулемёты. Масса ПКМ со снаряженной на 200 патронов лентой – пятнадцать с половиной килограммов, длина 1173 мм. Тяжёлая штука, особливо, когда в горах её тащишь, зато эффективная. У ствола ПКМ четыре нареза. Начальная скорость пули 825 м/с. Режим огня непрерывный. Темп стрельбы 650 выстрелов в минуту. Прицельная дальность 1500 м. Надёжное оружие. Вторые номера несут коробки с лентами и сменные стволы. Бодро ребята после отдыха идут, переговариваются. Я рядом с Лёхой иду, он впереди, я сзади. Свою «бандуру» ПКМ Лёха второму номеру отдал, сам АКСушку взял.
– Думал всё, убьют меня сегодня, – смущённо улыбаясь, тихо жалуюсь я Лёхе, – когда собирались, так мандраж и бил.
– Я тоже чуть не облевался, пока на вертолёте летели, – с хохотом признаётся, оборачиваясь в мою сторону, Лёха. Тёмные узкие глаза у него блестят, смуглое лицо лоснится от пота.
– Вроде обошлось.
– Ну, браток, не говори «гоп», – опять засмеялся Лёха, намеренно утрируя украинский говор и узбекский акцент.
– Ты куда смотришь б...ть ! – отвернувшись, Лёха так заорал, что я аж вздрогнул. – Ты, с…ка, стволом пулемёта камни задеваешь! А ну, подтяни ремень, и ствол оружия всегда вверх должен смотреть. Урод!
Идущий впереди Лёхи солдат, второй номер расчёта, быстро поменял положение оружия.
– Да ладно тебе, Лёха, – ничуть не убоявшись крика, рассмеялся он, – задумался я.
– Сынок, – с фальшивой лаской говорю я парню, – это нам задумываться уже позволительно, а ты об оружии думать должен.
Выходим на вершину, вон там, внизу на дороге, разбитые машины, чадящие подбитые БМДэшки, уже не боясь, бегают между ними солдаты. С обеих сторон окружают, как сдавливают, узкую дорогу горы. Вот только уже не слышно стрельбы, закончен бой. Теперь вниз, а там по машинам и домой.
– А у нас дома горы тише, красивее, спокойнее, – осматриваясь и легонько вздыхая, говорит Лёха.
– А у меня дома вообще гор нет, – хохочу я, – век бы их, проклятущих, не видеть.
– Ничего ты не пони... – и, не договорив, падает навзничь Лёха, и я рядом падаю. Дальним эхом доносится хлопок выстрела.
Убил тебя, Лёха, снайпер, пуля в левый глаз попала, а правый так открытым и остался, ты даже рот закрыть не успел. И оба мы не услышали выстрел.
– Лёха! – рвется к нему второй номер.
– Лежать! – кричу я и прячусь от снайпера за Лёшкино тело.
– Ловить его, с…ку, будем! – кричу я бойцу. – Ты из ПКМ бьёшь! Очередь. Пауза. Очередь. И так пока лента не кончится. Он тебя высматривать и выстреливать будет. Вот тут я его и поймаю. Понял?
Очередь! По противоположной горе бьёт второй номер Лёшкиного расчёта, трясётся его пулемёт. Прочёсывают пули все камушки, все подозрительные места, где мог засесть снайпер. Я, лёжа установив на сошках свой РПКС, не моргая, до рези в глазах, смотрю на гору. Дрянь дело. Расстояние по прямой – около семисот-восьмисот метров. Много для прицельного выстрела из РПКС, достаточно для винтовки с хорошей оптикой. Очередь. Режут пули из ПКМа горный кустарник, крошат и раскидывают камни. Одна надежда. Что не выдержит снайпер или стрелять начнёт, или со своей позиции попытается уйти. Ещё очередь и ещё. Уже с четырёх пулемётов чешут гору ребята из Лёшкиного отделения ПКМ. Подползли ребята и включились в охоту за снайпером. А на горе нет ничего, нет никакого движения. Затаился дух. Не поймать его. Не хочет он в огненную дуэль сыграть. Не будет стрелять. От дороги вверх на горку цепью пошли солдаты. Немного, человек десять. Не наши, то есть не из нашей роты, видать, из четвёртого батальона ребята. Ясно, будут местность осматривать. Искать снайпера. Тут ему уж не вывернуться. Начнёт стрелять или передвигаться, обнаружит себя. Будет тишком отлёживаться, найдут его. Против десяти автоматических стволов ему с винтовкой не выстоять.
Не выдержал дух, решил рискнуть, хотел уйти, пусть хоть и под огнём, но уйти. Мелькнул, и за камень, опять мелькнул. Снова чуть показался, и... задержав дыхание, плавно тяну я курок своего РПКСа. Короткая, на три патрона, очередь. Есть! Попал! Дёрнулся он. Зацепил я его. Хочет он отползти, медленно двигается, очень медленно. Ещё одна очередь. Ну вот, теперь он дёрнулся и затих. Как его тело пули из четырёх пулемётов разорвали, уже не стал смотреть. 7,62 мм – калибр ПКМа, когда очередь из него в тело попадает, так она плоть на куски рвёт.
Достаю бинт, смачиваю марлю водой из фляжки и вытираю удивлённое Лёшкино лицо. Немного крови из него вышло, пуля в мозг попала и на вылет прошла. Закрываю правый глаз. Забинтовываю ему лицо, отвязываю от РД плащ-накидку и завёртываю его. И... ничего не чувствую: ни сожаления, ни огорчения, ни слёз у меня нет. Только пустота. А ведь мы вместе домой собирались.
Ещё одну плащ-накидку подаёт второй номер Лёшкиного расчёта, хотя, теперь уже первый, эту накидку как носилки используем. Взяли за края, ну, понесли.
А ты, Лёха, и не тяжёлый совсем, нетрудно тебя нести, неудобно только. Как же неудобно, ведь мы ж с тобой дружили. Другие ребята они так... сослуживцы, товарищи, приятели, а вот дружил я только с тобой.
– Убит? – спрашивает незнакомый высокий капитан, кивая на Лёху, когда мы спустились вниз к машинам четвёртого батальона, и, не дожидаясь ответа, распоряжается: – Давай его к остальным, вот туда, – показывает рукой в сторону грузовой машины из подошедшей автороты.
Несём к машине и закидываем Лёху в кузов. Там в ряд лежат закутанные в солдатские саваны тела убитых. Пахнет в кузове прокисшей и свежей кровью да мертвечиной. На солнце в жару трупы быстро разлагаются, бой уже двое суток идёт, вот только закончился. Те, что уже пахнут, это первые, кого убили. С ними ты, Лёха, на дембель поедешь, не со мной. Прощай, Алишер О*** – Лёха! Пока помнят тебя живые, и ты жив, а я тебя помню.
– Помоги, а? – просит, окликая меня, знакомый военврач.
Я его у машины встретил, когда к своей роте уже возвращался. Лёшкин второй номер, мой спутник, к своим раньше убежал, а я бреду, еле переставляя ноги и загребая сапогами дорожную пыль. Наша рота вся с гор спустилась вниз. Только на господствующих вершинах выставлены дежурные посты, мало ли чего. Когда основная колонна уйдет, их снимут с позиции и посадят на БМД арьергарда.
– Чего надо? – без интереса спрашиваю врача. Мне всё так безразлично и противно, что только одно выражение осталось: «мне все по х…». И к роте возвращаться неохота, ничего неохота, даже домой. Ушёл бы куда подальше, лёг на землю и смотрел бы в синее небо. Как же всё зае...ло!
– Ребят из БМДэшки вытащить надо, – просительно говорит военврач, худое красное плохо выбритое лицо, и спиртным от него тянет. Клюкнул уже.
– А я-то тут причём? – равнодушно отказываюсь я. – Пусть твой фельдшер лезет, или санинструктор с роты.
– Не могут они, – удерживает меня за рукав выцветшего и рваного х/б военврач, – пробовали, обблевались и вылезли. Сгорели ребята в БМД, – тихонько добавляет он и обещает, – я тебе медицинского коньяка налью и потом полную фляжку дам, я ещё...
– Медицинский коньяк? – вяло спрашиваю. – Это чего ещё? Спирт что ли?
– На, попробуй, – суёт мне флягу врач.
Отвинчиваю колпачок фляжки, мелким глотком пробую жидкость. Отчётливый привкус настоянного на спирту лекарства. Вкус незнакомый, резкий, но не противный. Огнём жжёт пищевод.
– Препарат, поддерживающий работу сердечной мышцы, – комментирует моё удивление военврач, – капли настойка боярышника. Его хирурги настоящему коньку предпочитают, – едва заметно улыбаясь краешком тонких губ, откровенничает:
– Помнишь, в марте проверка из Генштаба была? Ну, там ещё генерал такой важный был? Он приказал все заявки по бригаде в полном объёме выполнить. Вот мы «Боярышник», пять тысяч единиц, ёмкостью сто миллилитров единица, в заявку, кроме всего прочего, и включили. На армейских складах после генеральского приказа и пикнуть никто не посмел, всё выдали. Вот теперь разбавляем чуток и пьём медицинский коньячок потихоньку. Цени, все врачебные тайны тебе выдаю. Ну как, согласен?
– Ещё две фляги, – апатично начинаю торговаться я. Хоть Лёшку, как приедем, помянем, бойцов из его отделения обязательно позову. Я же знаю, они его уважали.
– Идёт, – легко соглашается военврач и, отводя взгляд, советует, – а эту флягу ты, пока идём, допей, а то хрен чего сделаешь.
Вдвоём идём мимо готовящегося к маршу четвёртого батальона. Где-то на километр вытянулась по грунтовой дороге колонна. Отхлёбываю из фляжки, рассматриваю побитые машины, возле которых суетится грязная усталая солдатня. Бортовая броня у БМДэшек вся в пробоинах. Паршивая броня, не сталь, а сплав какой-то. Крупнокалиберная пуля из ДШК такую броню, как консервную жестянку, насквозь пробивает. Мина даже противопехотная у этой машины гусеницы рвёт, а когда противотанковая взрывается, то БМД аж подкидывает, днище в клочья, а экипаж в вечную память. Да, братцы из десантно-штурмовых батальонов, ну и хреновая же у вас служба. И не зря БМД братской могилой десанта зовут. Пока иду мимо избитых этим боем десантных машин, продолжаю мелкими глоточками пить сердечное лекарство, легчает, плывёт голова, немеют губы. Вот и пришли. В голову колонны, к тем машинам, что впереди четвёртого батальона в ГПЗ шли.
Покорёженная почерневшая машина, распущены гусеницы. Мёртвая машина, и духом смертным от неё так и несёт. От неё поодаль метрах в пяти ещё две машины. Тоже побитые все, но хоть живые. Экипажи как могут их лечат. Копошатся солдаты в БМДэшках и в нашу сторону поглядывают.
– Экипаж там, – шёпотом говорит военврач и кивает в сторону мёртвой БМД.
– Люки при взрыве заклинило, вот и сгорели ребята, – устало и без эмоций добавляет стоящий рядом с машиной высокий, весь перемазанный черным машинным маслом механик.
– Ты полезешь? – угрюмо спрашивает подошедший офицер. У него грязная полуободранная полевая форма, обтрёпанные ботинки и мрачное, со следами отработанного горючего и масла, лицо.
– Их первыми подбили, – отрывочно говорит он, – долбанули из гранатомёта, и п...ц, снаряды детонировали, всех в куски. Хорошо ещё десант на броне был, а не в отсеке. Солдат с брони взрывной волной сдуло. Побились и поломались, а так живы. Потом духи по концевым машинам долбанули. Подбили. Вот и заперли нас. Ни взад, ни вперёд двинуть нельзя. А с гор бьют безостановочно. Из пулемётов садили и из миномётов. Хрен прорвёшься.
Допиваю оставшуюся во фляге жидкость. Сильнее жжёт все внутренности, да, крепок медицинский коньячок. Да, ребята, всем в этом бою досталось. Стараясь не шататься, иду к машине, рядом с размотавшейся гусеницей уже расстелены плащ-накидки, рядом военврач семенит.
– Ты подавай, я приму, – говорит он, просит, – только не спеши.
Оскальзываясь на горячей от солнца броне, лезу к башне, на ней люк уже кувалдами сбит. Только глянул вниз, только вдохнул идущий из внутренности машины смрад, так и вывернуло меня наизнанку, до желчи рвало. Меж рвотными позывами сполз с машины. И опять желчью, до надрыва. Нееет! Больше я туда не полезу. Сгибаюсь у борта сожжённой БМД и, закрыв глаза, слышу как издалека звучащие незнакомые голоса:
– Вот и все так.
– Оттащим машину, зальём солярой и выжжем всё до пепла, что останется, толом рванём
– За ребят в гробы мешки с песком положат...
Открываю глаза и вижу на почернелом борту убитой машины номер 045. Генкина машина, я его знаю. Он у неё командиром был. Геннадий М***, мы с тобой в учебке вместе службу начинали, я на командира отделения учился, а ты на командира БМД. Старший сержант. Весеннего призыва 1980 года. Вот и ещё один, убит. Из Смоленска он. Туда отправят пустой цинк с мешком. Даже костьми в родную землю лечь и то тебе, Генка, не судьба. До пепла тебя сожгут. Прости, Гена, но я к тебе больше не полезу. У каждого свой предел есть. И мой предел из меня рвотной желчью выходит.
– У вас в машинах ОЗК и противогазы есть? – подавив очередной рвотный позыв, давясь хрипом, спрашиваю у собравшихся возле машины экипажей.
Они тоже через свой предел перейти не могут, никто внутрь мёртвой машины не полез, никто не хочет по кускам собирать сгоревшую человеческую плоть. Воевать? Ладно, а куда деваться. А туда? Нет, только не я!
– Посмотрим...
Приносят резиновый общевойсковой защитный костюм и противогаз. Всё грязное, слежавшееся. На солнцепеке в сорокоградусную жару напяливаю на себя резиновый плащ с капюшоном, резиновые сапоги, надеваю перчатки, натягиваю на голову шлем-маску противогаза и...
Сначала один вытаскивал, потом еще один в ОЗК и противогазе помогать спустился, у люка то, что от ребят осталось, их товарищи принимали. По кусочкам экипаж собрали: механик-водитель, оператор-наводчик, командир машины. Кто кем был, уже не разберёшь. Но хоть так, всё лучше, чем пеплом на чужой земле оставаться. Всё собрали.
Еле вылез из машины, срываю противогаз, рву застежки ОЗК снимаю и бросаю на землю перчатки, плащ, скидываю высокие резиновые сапоги. И всё равно остается, как прилип ко мне, запах обугленной человеческой плоти. Нечего на меня так смотреть! Это не слёзы, очень сильно вспотело у меня в противогазе лицо, вот и кажется вам, что градом текут по моим щекам слёзы, а это всего лишь пот. Хоть слёзы, хоть пот, без разницы, всё быстро высохнет на афганском солнце, даже следов не останется.
– Твои фляги, – достаёт из сумки и протягивает мне медицинский коньяк военврач. Он уже не красный, бледен до синевы.
– Не надо, – отталкиваю его руку. Не надо, я уже досыта этой войны нахлебался, до блевотины, и не поможет тут сердечное лекарство, даже если оно настояно на спирте.
– Сам дойдёшь? – глухо, отводя глаза, спрашивает стоящий рядом офицер – командир расстрелянной головной походной заставы.
А я раньше и не знал, что даже солнце чёрным бывает, что и на жаре может бить ледяная дрожь. Через десять лет во время прохождения криминалистической практики я упаду в обморок, когда увижу, как привычно разделывает патологоанатом тело в морге. «Ты прямо как баба, – чуть презрительно бросит мне санитар, убирая от моего лица нашатырь, – а если бы ты на войну попал? Уссался бы там, небось?!» Нет, я не уссался на войне, просто через десять лет ударил по мне из памяти запах обугленной человеческой плоти. А я так надеялся, что всё забуду. Но это когда ещё будет... А пока тут, в Афганистане весной восемьдесят второго года, я, не слыша своего голоса, отвечаю не смотрящему на меня офицеру:
– Дойду...
И ухожу.
– Уже успел? – раздражённо и тихо спрашивает П***, отведя меня подальше от машины, в которой уже сидит мой бывший взвод. – Где нажрался? Где ты тут умудрился пойло найти?
А я даже и не заметил, как до машин дошёл. Все готовы к движению. Подальше от этой дороги, подальше от места этого боя. Как можно дальше от войны.
– Помогите ему сесть, – не услышав ответа и повысив голос, коротко приказывает П***, – он же на ногах не стоит.
Двое солдат ловко выпрыгивают из кузова машины и, подсаживая, помогают мне залезть в тёмный кузов машины.
От выкуренного час назад косяка, от впитавшегося в кровь алкоголя, от прошедшей изматывающей рвоты, от жары, от войны сознание прячется в беспамятство, и я закрываю глаза.
Через два дня я и ещё сто моих товарищей из бригады были демобилизованы. Почти весь призыв весны восьмидесятого года ушёл в одну отправку. Двадцать восьмого апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года война для меня закончилась. Была радость, было ощущение приближающегося счастья, была надежда, что теперь-то всё будет только хорошо. И только где-то там, в глубине свой души, уже тогда, в апреле восемьдесят второго, я знал, что это были самые страшные, тяжелые – и самые лучшие годы моей жизни.

Социальные сети