Изучая язык, заново узнать страну

Автор: Мартин Хью Рубрики: Переводы, Ирак Опубликовано: 03-09-2012


I.

Во время нашего первого рейда в Ираке я взбегал по длинному лестничному пролету, завернул за угол и лицом к лицу столкнулся с молодой иракской женщиной, которая прижимала к себе младенца. Я чуть не сбил ее с ног, и она вжалась в стену, чтобы пропустить меня. Она была одета в черную абаю, а на голове у нее был белый платок, который позволял увидеть только часть лица: дрожащие губы, маленький нос, широко раскрытые глаза, белеющие в темноте. Младенец, завернутый в голубое покрывало, спал. Опустив винтовку, я отступил назад, и взбежал на крышу, где другие солдаты искали оружие, следы импровизированных взрывных устройств – все то, за чем мы сюда пришли.

В первые 11 месяцев пребывания в Ираке мы были так накручены – не удивительно – что воспринимали все как угрозу – людей, здания, даже мусор на дорогах. Что касается иракских женщин, мы старались на них не смотреть, не разговаривать с ними и, естественно, не обыскивать их, если с нами не было женщины-солдата. Нас предупреждали о террористках-смертницах и других, которые стояли на обочине и просили помощи, а затем, когда к ним подходили солдаты, взрывали самодельные взрывные устройства. Возможно, в Ираке нам и нужно было держать дистанцию ради нашей безопасности и воспринимать все как потенциальную угрозу, но сегодня, в Соединенных Штатах, я все еще запрограммирован, как и многие возвращающиеся домой ветераны, смотреть на все, что относится к исламу – мечети, тюрбаны, бурки, абаи, даже длинные бороды – с подозрением и страхом. Но было еще что-то, относящееся к исламу, что всегда казалось нам – солдатам в Ираке – зловещим, даже угрожающим: недоступный язык на плакатах, в надписях краской на путепроводах, на дорожных знаках и в газетах. Предложение иногда напоминало мне городские силуэты на фоне неба, маленький корабль на изрезанных морских волнах – это был язык, который я считал красивым, но которого все равно боялся: арабский.

Благодаря нашим переводчикам, мы знали, что некоторые из этих надписей были угрозами убийства: “убейте американцев”, “умрите, солдаты”. Поэтому не удивительно, что многие из нас находили весь этот язык – независимо от того, относился он к нам или нет – таким же зловещим, как голос имама, доносящийся каждый день из динамиков на мечети. До отправки в Ирак, учебные силы в Форт-Брэгг и в Форт-Полк постоянно оглушали нас молитвенной музыкой из мечети, когда мы симулировали рейды, патрули и перестрелки; когда эту музыку включали ночью, мы тотчас были готовы к отражению нападения или какой-то угрозе. Во время теоретической подготовки к миссии в Ираке, мы выучили основные приветствия на арабском, а также некоторые команды, например “latataharruk” (“не двигаться”); “irfayedayyick” (“руки вверх”). Но после нескольких недель пребывания в стране мы поняли, что наш акцент и произношение уничтожают любые шансы на понимание со стороны иракцев. Когда мы пытались говорить по-арабски, это, как правило, сбивало людей с толку. Вместо того чтобы отрабатывать произношение, мы делали то, что было эффективно в краткосрочной перспективе: направляли на людей винтовки, когда нам надо было, чтобы они двигались, становились на колени, садились, поднимали руки – все что угодно. Вкратце, когда нас кто-то не понимал или не делал то, что нужно, мы наставляли на него свое оружие, и это всегда помогало.

II.

В прошлом году, когда я изучал писательское мастерство в магистратуре Аризонского государственного университета, я записался на курс по основам арабского языка. Я вернулся из Ирака почти шесть лет назад. Я не только хотел научиться читать и писать на этом языке, я стремился избавиться от привычки видеть его как ломаную линию, как корабль на волнах. Кроме того, учитывая, что я писал все больше прозы и стихотворений о своем пребывании в Ираке, я хотел получить более обстоятельное, четкое понимание тех немногих слов и фраз, которые были мне известны и которые я использовал в тексте.

В нашем классе из двадцати студентов большинство были выходцами из ближневосточных стран: Катара, Ливана, Саудовской Аравии и Палестинских территорий. Наша преподавательница была из Кувейта и носила традиционный хиджаб с каким-то видом абаи, скрывающей все ее тело, кроме лица и рук. В первые несколько дней мне казалось, будто я не на своем месте, и когда мы по кругу представлялись и объясняли, почему выбрали этот курс, я поймал на себе несколько любопытных взглядов, когда сказал, что служил в Ираке и теперь хочу научиться читать и писать на этом языке. Я нервничал и колебался; я боялся, что некоторые студенты будут настроены ко мне враждебно, возможно, даже почувствуют ненависть.

Я сидел в первом ряду, держался тихо и списывал с доски все примеры. Когда преподавательница вывела синим маркером первые буквы и заставила всех нас хором их произнести, я вдруг ощутил, как на меня снизошло внезапное чувство комфорта, расслабленности. Она написала эти первые буквы, и длинная буква, по форме похожая на U с точкой внизу, стала звуком “ба”; полукруг с точкой сверху превратился в “на”. В этом было что-то вселяющее уверенность, легкость – наконец иметь возможность распознать эти символы, которые так долго казались мне бессмысленными и даже враждебными.

III.

Летом 2011-го я сидел в маленьком кафе на озере Хоан Кием в Ханое, где пил вьетнамский кофе вместе с писателем и ветераном Вьетнамской войны Брюсом Вейглом. Я прилетел в Ханой коротким рейсом из Сингапура, где преподавал писательское мастерство в Национальном университете. Это была одна из многих поездок Вейгла во Вьетнам после войны и после своего первого возвращения, в 1986-м, он старался выучить язык, переводил произведения солдат Северо-вьетнамской армии и даже удочерил вьетнамскую девочку. В своих мемуарах “Круг Хана”, помимо воспоминаний о том, как он вернулся во Вьетнам и обрел там приемную дочь, он также размышляет над своими противоречивыми отношениями с этой страной: “Это страна, в которую я вторгся, когда был юношей, - пишет он. – Я причинил этим людям скорбь…”.

Хотя Вейгл называл Ханой своим вторым домом, ему было странно находиться там, среди толп людей, рядов мотоциклов – в этой стране, где 40 лет тому назад он был оккупантом, врагом. Он объяснял, как после войны Америка и Вьетнам – нравится это кому-то или нет – связаны навечно. Ему не обязательно было возвращаться, не обязательно учить язык, не обязательно переводить тех, кого он пытался убить и кто пытался убить его. Но, как и многие ветераны, Вейгл вернулся, чтобы возместить потери, физические - своим пребыванием в стране и душевные: “Во время первого возвращения во Вьетнам, я повсюду замечал того юношу, каким был на войне: мимо меня невзначай скользила его тень”.

Совсем как Вейгл, который, в свою бытность солдатом, не мог представить, что вернется во Вьетнам, я с трудом представлял свое возвращение в Ирак. Как и в случае с Вьетнамом, Америка и Ирак будут связаны на очень долгое время, если не навечно. Проведя всего несколько часов с Вейглом и прочитав все его произведения, написанные за прошедшие годы, я решил, что мне нужно хотя бы попробовать освоить арабский (я мог изучать этот курс бесплатно, так как учился в магистратуре). Мне было нечего терять.

В ту ночь в Ханое, гуляя по городу с этим вьетнамским ветераном, я задумывался над тем, буду ли я через 40 лет пить чай в каком-нибудь багдадском кафе у реки Тигр. Попытаюсь ли перевести произведения повстанцев, ополченцев Армии Махди, членов аль-Каиды? Буду ли сидеть в багдадском кафе с каким-нибудь молодым американским ветераном, который только недавно вернулся с войны в________?

IV.

Опаздывая на занятие по арабскому на третьей неделе курса, я взбегал вверх по крутой лестнице, мимо фонтанчиков с питьевой водой, и в конце пролета свернул за угол. Моя аудитория была четвертой по коридору. Я поднял голову и чуть не столкнулся лицом к лицу с девушкой – я успел заметить лишь ее огромные, расширившиеся карие глаза. Мы оба подскочили.

Эта встреча была необъяснимо похожа на другую – той ночью в Садии: она была одета в черную абаю, на голове у нее был черный хиджаб, а фиолетовая вуаль скрывала все ее лицо, кроме глаз и переносицы. В этом коридоре часто можно было встретить женщин в традиционной мусульманской одежде, потому что многие арабские группы занимались на этом же этаже. Но в ту секунду, помимо того, что я испугался, чуть не сбив человека с ног, внезапное зрелище ее скрытого вуалью лица вблизи от моего собственного, вызвало у меня какую-то нервозность, даже страх. В сознании словно прозвучал смутный сигнал об опасности, а еще я почувствовал неудобство оттого, что нахожусь так близко от женщины, одетой в традиционное арабское платье.

- Извините, - пробормотал я и отступил в сторону. Она прошла мимо, не поднимая глаз. Не удивительно, что через несколько секунд мой страх испарился и я почувствовал себя виноватым за то, что его ощущал. Мои ладони вспотели. Прошло более шести лет с тех пор, как я вернулся. Мне думалось, что я это перерос, повзрослел, попросту изжил все эти предрассудки, этот страх, который так безошибочно ощущал во время того первого рейда в Садии, когда – в первый, но далеко не в последний раз – лицом к лицу столкнулся с иракской женщиной в ее собственном доме. Я знал, что эти осторожность и подозрительность были необходимы в Ираке, но теперь, вернувшись в Америку, я должен был выбросить их из головы. Казалось, этот страх формируется на подсознательном уровне: это был инстинкт, а не выбор.

Через несколько секунд, распахнув дверь и войдя в аудиторию, я ощутил на себе взгляды двадцати своих сокурсников. Шесть-семь девушек, включая преподавательницу, были одеты в свою повседневную одежду, с хиджабом на голове – видны были только их лица. Я старался на них не смотреть, потому что чувствовал, как излучаю этот предрассудок. Белый, бородатый мужчина, ветеран Ирака, который с явным подозрением и страхом смотрит на традиционную мусульманскую одежду. Безусловно, я всего лишь воображал, что они так думают, будто им это известно, но насколько легко это было скрыть?

V.

Однажды, когда я снимал копии на кафедре английского языка (я преподавал структуру английского первокурсникам), вместе с деканом в просторную приемную зашла группа из четырех мужчин и двух женщин. На женщинах были хиджабы, и все они, включая мужчин в брюках и спортивных пиджаках, были темнокожими и темноволосыми.

- У нас гости из иракского университета, - сказала декан административному ассистенту у входа. Декан объяснила, что она показывала им кампус; они ненадолго приехали в наш город, хотя точную цель их визита я не уловил. После возвращения в Штаты, я разговаривал с иракцем только однажды, в иракско-американской организации, которая проводила встречу в кампусе. Мне всегда хотелось поговорить с иракцами, потому что я хотел услышать их мнение о своей стране, ее развитии – плохом или хорошем, их точку зрения по любому вопросу; и, наверное, оттого, что я разговаривал со многими иракцами, одетый в форму, бронежилет, с сотнями патронов на груди и заряженной винтовкой в руках, больше всего я хотел поговорить с ними как “гражданское лицо”, на равных.

Я не хотел прерывать их беседу, но почувствовал, что это – подходящий для меня момент, чтобы попрактиковаться в арабском. Со стопкой бумаг в руках я приблизился к группе.

- Ассаламу алейкум, - произнес я, что примерно означает “да пребудет с вами мир” – самое распространенное приветствие. Они повернули ко мне свои лица, как будто первый раз услышали свое имя в незнакомом месте. Казалось, онибылислегкашокированы, ноулыбались.

- Ва-алейкум ассалям, - ответили они, прикладывая правую руку к груди – движение, которое должно было подчеркнуть их искренность.

- Исми Хью, - сказал я.

Они кивнули, и в этот момент я потерял дар речи и не мог выдавить из себя больше ни слова по-арабски. Я знал, как спросить “откуда вы?”, “кем вы работаете?” и так далее, но я остолбенел. Повисла тишина, между тем как они склонились ко мне в ожидании моей следующей фразы. Самособой, этобылнеловкиймомент. Я объяснил по-английски, что служил в городе вблизи от Джалулы и Садии. Мне пришлось повторить названия городов членораздельно и медленно: “Джа-лу-ла”, “Са-дия”. Тотчас они кивнули, повторив названия, произнеся их лучше, чем когда-либо удавалось мне. Они знали эти города, не более того.

Я собрал свои бумаги и сказал “до свиданья”, хотя знал, что по-арабски это будет “ма ассаляма”, и вышел. Отчасти я был рад, что заговорил с ними, но мне казалось, что все это было напрасно. Шесть лет назад я участвовал во вторжении в их страну; теперь я хотел что-то “исправить” или “подружиться” с ними, попытавшись заговорить по-арабски в университетской копировальной. Я хотел, чтобы они сказали мне, что все в порядке, что они понимают, почему я – мы – были там.

Иногда я думаю, что просто хотел завязать новые отношения с чем-то связанным с тем словом, которое слышал тысячи раз: Ирак. Возможно, если я сумею завести с ними нормальный разговор на их языке, это поможет вытеснить весь тот негатив, все плохие эмоции – все, что накопилось в моей душе за время обучения и моего пребывания в этой стране. Я думал о футболках, которые видел на стендах уличных торговцев в Ханое; на них было написано “Вьетнам: страна, а не война”. Возможно, я пытался сделать именно это: заменить образ Ирака как войны в своей душе тем, чем он был и есть на самом деле: местом, страной.

VI.

С каждым уроком арабского я чувствовал себя все увереннее. Когда преподавательница заходила в аудиторию, мы хором приветствовали ее “Ассаламу алейкум”. Когда она отмечала присутствующих, каждый из нас говорил “Naam,” (“да”). Хотя я занимался по два-три часа в день, язык давался мне нелегко. Два моих новых друга – оба палестинца – помогали мне с произношением и каллиграфией. Я также брал дополнительные уроки у студента из Катара (он свободно говорил по-арабски, но должен был изучать этот предмет по профилю своей программы). Мне стало казаться, что мои сокурсники из ближневосточных стран начали уважать меня за то, что я хочу выучить язык, узнать культуру, получить более глубокое ее понимание.

Я провел столько дней и ночей в иракских городах, пытаясь поддержать разговор на ломаном английском; могу только представить себе доверие и отношения, которые мне бы удалось построить, если бы я занимался арабским с местными жителями, изучал алфавит, практиковал произношение. Не удивительно, что большая часть моего обучения и подготовки вселила в меня страх всего, что связано с Ираком, с исламом, с арабским языком; сейчас – за один семестр – я словно заново узнавал Ирак посредством изучения языка.

С момента той неожиданной встречи в коридоре перед началом урока, я не сталкивался так близко с женщинами в традиционной арабской одежде. Я знаю, что испытываю эту фобию; я знаю, что она зародилась и укрепилась во мне во время моего обучения и пребывания в Ираке. Чтобы полностью избавиться от предрассудков и ненависти, с которыми я вернулся домой, потребуются годы. Они не так очевидны внешне, но укоренились глубоко в душе и, стоит мне внезапно столкнуться с мусульманской женщиной в коридоре, вспыхивают заново. Кроме того что я это осознал, изменилось еще кое-что: когда я просматриваю сотни фотографий и часы видео, которые снял в Ираке, некоторые сцены теперь выглядят для меня по-другому: на витринах магазинов, фасадах домов, дорожных знаках, автомобилях я больше не вижу зазубренных, длинных и округлых очертаний и форм; вместо этого, я начинаю медленно читать, справа налево, буква за буквой, пробуя каждый звук на вкус во рту и в горле. Надписи теряют свою загадочность, я больше их не боюсь; теперь это звуки, буквы, слова – пусть в большинстве случаев я и не понимаю значения слов. Теперь я хотя бы могу произнести звуки.

*** 

Хью Мартин с июня 2001-го до июня 2007-го служил в Национальной гвардии Армии Огайо танкистом М1А1. Он был мобилизован в Ирак в 2004-м и базировался вблизи от Джалулы, в 90 милях на северо-восток от Багдада. Его сборник поэзииНу что, как было на войне?” (Kent State University Press, 2010) был опубликован Центром поэзии Вик, а дебютная книга “The Stick Soldiers” получилав 2012-м Премию Пулина от издательства “BOA Editions” и будет опубликована в марте 2013-го. Его работы вскоре появятся в изданиях The New Republic, Michigan Quarterly Review и War, Literature, & the Arts. Мартинвыпускник Маскингамского университета. Он получил степень магистра искусств в Аризонском государственном университете, а в данный момент – стипендиат программы StegnerFellowship. Проживает вОкленде, штат Калифорния.

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха Искусство Войны 

Оригинал

Социальные сети