Евгений Лукин. Любовь и смерть Уилфреда Оуэна

Рубрики: Поэзия, Переводы, Судьба Опубликовано: 13-05-2014

1874.jpg

Уилфред Эдвард Солтер Оуэн родился 18 марта 1893 года в семье служащего железнодорожного вокзала в городе Освестри, графство Шропшир. Его мать, глубоко религиозная женщина, стремилась воспитать сына образцовым христианином. Не случайно после окончания школы юноша стал помощником викария Евангелической церкви, полагая посвятить себя пасторскому служению.

Однако, посещая деревенские трущобы, он вплотную столкнулся с нищетой, болезнями, безнадежностью и засомневался в способности англиканской церкви быть искренней и сострадательной. Его окончательный приговор был суров: «Я убил свои ложные верования. Если истина все же существует, я найду ее».

Вот таким, разочарованным и ищущим истину молодым человеком, Уилфред Оуэн встретил Первую мировую войну. Он добровольцем поступил в Лондонский учебный полк, получил звание лейтенанта и в самый канун 1917 года отправился о Францию – на Западный фронт. 30 апреля 1917 года во время атаки на немецкие позиции снаряд разорвался в двух ярдах от него. Оуэн пролежал почти трое суток в полузабытьи на железнодорожной насыпи, а рядом раскинулись останки его товарища, защитившего поэта от осколков. За время такого соседства со смертью многое переоценивается. Позднее Оуэн писал: «Наконец, я постиг истину, что одна из самых главных заповедей Христа: покорность любой ценой! Сноси бесчестие и позор, но никогда не прибегай к оружию. Будь оклеветан, поруган, убит, но не убивай… Христос воистину на ничьей земле».

Своими пацифистскими размышлениями, а также первыми поэтическими опытами Оуэн поделился с другим пациентом Эдинбургского госпиталя – Зигфридом Сассуном. Будучи профессиональным литератором, тот сразу понял, что перед ним – настоящий поэт: «Это была поэзия, которая мне нравилась, и я медленно осознавал, что по техническому совершенству и интеллектуальному подходу он выше». Зигфрид Сассун вдохновил начинающего поэта на новые творческие свершения и познакомил его с известными писателями – Робертом Грейвзом, Гербертом Уэллсом, Арнольдом Беннетом и другими. Перед новичком открывался путь к литературному Олимпу.

Но война не хотела отпускать поэта: он был вновь отправлен на Западный фронт. 4 ноября 1918 года лейтенант Уилфред Оуэн, командуя ротой при переправе через канал Самбра-Уаза, попал под смертельный пулеметный огонь. Семья получила похоронку в тот самый день, когда окончилась война, – 11 ноября.

 

***

Великая любовь

 

А красные губы едва ли краснее камней,

Что поцеловали солдаты в последней атаке своей,

А также едва ли посмертной любви горячей

Привязанность к юбкам иных тыловых ловкачей.

Любовь моя! Очарованье твоих угасает очей,

Когда я встречаю глаза, ослепленные пулей моей.

 

Твои же объятья не так заставляют дрожать,

Как встреча со скальпелем раненых, приговоренных лежать.

Он, верно, способен и мертвых порой воскрешать,

Когда уже Богу как будто на всё наплевать.

Пожалуй, на свете никто не умеет сильней утешать,

Чем кроткая смерть, в изголовье усевшаяся на кровать.

 

Сегодня иначе твой голос со мной говорил,

Хотя и слегка походил на одно из послушных ветрил,

Что медленно веют в пролетах чердачных стропил.

Едва ли он так же высок, благороден и мил,

Как голос того, кто безмолвствует ныне в потемках могил,

Поскольку сырой глинозем его жалобный рот залепил.

 

Ты холоден не был, но все же и не был горяч.

Тебя не возвысил смертельным свинцом ни солдат, ни палач.

Ты мертвенной бледностью лика меня не дурачь,

Мне ближе лишь тот, кто навеки безгласен, незряч,

Кто тащит свой крест через пламя невзгод, через град неудач.

Тебе не дано прикоснуться к нему, и поэтому – плачь.

 

***

Весеннее наступление

 

Привал в тени последнего холма.

И вот, расположившись в беспорядке,

Одни уже дремали без оглядки,

Другие наблюдали, как грома

Гремят в суровом небе за холмом.

Всем было ясно: это – край земли.

 

Вокруг шумели травы, и шмели

Гудели в знойном воздухе густом,

И лето под жужжанье диких ос

Вливало в кровь целительный наркоз.

Но облака клубились тяжело:

Грозой сверкало синее стекло.

 

Они глазами поле измеряли,

Где лютики вослед благословляли

Их сапоги пыльцою золотой,

Где иглы ежевики их цепляли,

Смиряя будто скорбною рукой.

Они тревожный слушали покой.

 

И вдруг над ними слово прозвучало,

Оно священный трепет излучало,

И сжались души, устремляясь в бой.

Но стяг не вился и труба молчала –

Один лишь взгляд на друга в миг прощанья:

Любовь к нему угасла, но сиянье

Его улыбка нынче источала

Сильнее вспышки солнечной любой.

 

Итак, вершину одолев холма,

Они на вересковый луг спустились,

И загремели в небесах грома,

Для свежей крови чаши отворились,

И раскололся вдруг зеленый склон –

Как будто бездна, стал отвесным он.

 

О тех, кто рухнул на отвесный склон,

Невидимыми пулями сражен,

Кто в адскую сорвался темноту,

Твердили: Бог ловил их на лету,

Они не успевали в бездну пасть.

 

Но тот, кто отлетел за край земли,

Кого святые силы не спасли,

Кто угодил в пылающую пасть

И, одолев всех демонов в аду

Жестокостью своей бесчеловечной,

К триумфу своему или стыду

Приполз обратно по земле увечной,

Дивясь, что вот – не ранен, не убит, –

Что ж о погибших он не говорит?

 

*** 

Сонет

 

Наблюдая за нашей батареей, вступающей в бой 

Вздымайся медленно, ты, черное орудье,

Ты, черное жерло, прицелься в небеса

И глухо повторяй, как ведьма на распутье,

Безумные кощунственные словеса.

 

Достигни ты его воинственной гордыни

И сокруши его бесчисленную рать.

Обиду нашу расточи среди пустыни

И наше золото в святом огне растрать.

 

Все это – ради тех, кого твои удары

должны испепелить. Но, уничтожив плоть,

ты, черное орудье, скрыться не спеши.

 

Когда рассеются в тумане твои чары,

Пускай предаст тебя проклятию Господь

И отсечет тебя навеки от души!

 

*** 

Конец

 

Когда размечет молния восток

И колесница смерти пронесется,

Судьба отбарабанит точный срок

И вечер в вечной бронзе отольется, –

 

Ужели Бог убитых воскресит?

Смерть одолев, осушит слезы вдовьи?

Живой водою раны окропит

И молодой наполнит вены кровью?

 

И поседевший век мне прошептал:

«Снежок мои вершины обметал».

А от земли я услыхал ответ:

 

«На мне живого места просто нет –

Сплошь выжжена огнем душа моя,

Лишь слезные не высохли моря».

  

- Перевел с английского Евгений ЛУКИН (Санкт-Петербург), член Союза писателей России, участник боевых действий на Кавказе

 

Greater Love 

Red lips are not so red
As the stained stones kissed by the English dead.
Kindness of wooed and wooer
Seems shame to their love pure.
O Love, your eyes lose lure
When I behold eyes blinded in my stead!

Your slender attitude
Trembles not exquisite like limbs knife-skewed,
Rolling and rolling there
Where God seems not to care;
Till the fierce Love they bear
Cramps them in death's extreme decrepitude.

Your voice sings not so soft, –
Though even as wind murmuring through raftered loft, –
Your dear voice is not dear,
Gentle, and evening clear,
As theirs whom none now hear
Now earth has stopped their piteous mouths that coughed.

Heart, you were never hot,
Nor large, nor full like hearts made great with shot;
And though your hand be pale,
Paler are all which trail
Your cross through flame and hail:
Weep, you may weep, for you may touch them not.

 

Spring Offensive

Halted against the shade of a last hill,
They fed, and, lying easy, were at ease
And, finding comfortable chests and knees
Carelessly slept. But many there stood still
To face the stark, blank sky beyond the ridge,
Knowing their feet had come to the end of the world.

Marvelling they stood, and watched the long grass swirled
By the May breeze, murmurous with wasp and midge,
For though the summer oozed into their veins
Like the injected drug for their bones' pains,
Sharp on their souls hung the imminent line of grass,
Fearfully flashed the sky's mysterious glass.

Hour after hour they ponder the warm field –
And the far valley behind, where the buttercups
Had blessed with gold their slow boots coming up,
Where even the little brambles would not yield,
But clutched and clung to them like sorrowing hands;
They breathe like trees unstirred.

Till like a cold gust thrilled the little word
At which each body and its soul begird
And tighten them for battle. No alarms
Of bugles, no high flags, no clamorous haste –
Only a lift and flare of eyes that faced
The sun, like a friend with whom their love is done.

O larger shone that smile against the sun, –

Mightier than his whose bounty these have spurned.

So, soon they topped the hill, and raced together
Over an open stretch of herb and heather
Exposed. And instantly the whole sky burned
With fury against them; and soft sudden cups
Opened in thousands for their blood; and the green slopes
Chasmed and steepened sheer to infinite space.

Of them who running on that last high place
Leapt to swift unseen bullets, or went up
On the hot blast and fury of hell's upsurge,
Or plunged and fell away past this world's verge,
Some say God caught them even before they fell.

But what say such as from existence' brink
Ventured but drave too swift to sink.
The few who rushed in the body to enter hell,
And there out-fiending all its fiends and flames
With superhuman inhumanities,
Long-famous glories, immemorial shames –
And crawling slowly back, have by degrees
Regained cool peaceful air in wonder –
Why speak they not of comrades that went under?

 

Sonnet

On Seeing A Piece Of Our Heavy Artillery Brought Into Action

Be slowly lifted up, thou long black arm,

Great Gun towering towards Heaven, about to curse;
Sway steep against them, and for years rehearse
Huge imprecations like a blasting charm!
Reach at that Arrogance which needs thy harm,
And beat it down before its sins grow worse.
Spend our resentment, cannon, - yea, disburse
Our gold in shapes of flame, our breaths in storm.

Yet, for men's sakes whom thy vast malison
Must wither innocent of enmity,
Be not withdrawn, dark arm, thy spoilure done,
Safe to the bosom of our prosperity.
But when thy spell be cast complete and whole,
May God curse thee, and cut thee from our soul!

 

The End 

After the blast of lightning from the east,
The flourish of loud clouds, the Chariot throne,
After the drums of time have rolled and ceased
And from the bronze west long retreat is blown,

Shall Life renew these bodies? Of a truth
All death will he annul, all tears assuage?
Or fill these void veins full again with youth
And wash with an immortal water age?

When I do ask white Age, he saith not so, –
“My head hangs weighed with snow.”
And when I hearken to the Earth she saith
My fiery heart sinks aching. It is death.
Mine ancient scars shall not be glorified
Nor my titanic tears the seas be dried.”

Социальные сети