Колыбельная

Автор: Александров Владимир Рубрики: Кавказ Опубликовано: 11-11-2011

    - Давай!

   - Пасуй  сюда!

   - Серега,  я  здесь,  давай!

   - Стриж,  держи!

   - Бей!

   - Ну,  бей!

   Мимо.  А  пас  был  хороший.

-   Что  ж  ты,  блин…- Серега  расстроился.  Мы  проигрываем  один  три,  а  я  уже  второй  раз  промазал.

Броник  мешает.  Кто  ж  в  футбол  в  брониках-то  играет?  Только  третья  рота.  Это  после  того  случая.

А  было  так.

Меня  поставили   дежурным  по  роте.  Все  сержанты  были  задействованы  в  других  нарядах, – рота  была  на  дежурстве, -  вот  и  поставили  рядового.  А  я  уже  дежурным  стоял,  соображаю.

Как  обычно  трое  дневальных,  один  на  тумбочке,  двое  свободных  дрова  пилят  или  еще  чего-нибудь.

На  тумбочке  в  тот  раз  стоял  Безрук.  Парень  нормальный  и  не  тормоз,  но  что-то  его  задергало.  И  сам  он  задергался.  Я  ему  говорю,  не  дергайся,  мол,  стоишь  и  стой.  А  он  не  понял  меня.  В  общем,  подрались  мы.  И  не  вовремя. 

Ротный  всех  построил  и  сказал,  что  раз  мы  дружить  друг  с  другом  не  хотим,  то  будем  накачивать  физическую  массу,  чтобы  лучше  драться.  И  приказал  всем  ходить  в  брониках,  везде  и  всегда.  Кроме  нарядов  и  боевых,  все  передвижения  в  брониках.  Снимать  только  на  ночь,  когда  спать  ложишься.

Теперь  третья  рота  из-за  нас  с  Безруком  ходит  второй  день  в  брониках,  но  пацаны  не  в  обиде,  мало  ли,  что  в  жизни  случается.  Сегодня  ты,  а  завтра  я.

Мы  на  отдыхе,  делать  нечего.  Письма  уже  всей  родне  до  пятого  колена  написаны,  книги  надоели,  решили  в  футбол  поиграть.  Кто-то  из  наших  сходил  к  связистам  и  сказал,  что  они  в  футболе – сыночки,  и  мы  их  сделаем  легко  и  без  напряжения.  Вышли  за  лагерь  в  поле,  ворота  нехитрые  соорудили – жердей  у  нас  хватает.  После  обеда  собрали  команды  и… не  УЕФА  конечно,  но  все  же.

Сейчас  проигрываем   один  три,  а  я  не  забил  опять.

Пока  мы  в  брониках-то  своих  разбежимся,  пока  назад  вернемся,  пока… а  нам  бац!  И  гол.  Бац!  И  еще  один.  Обидно.

- Стриж,  иди  на  ворота,  я  побегаю!

- Давай,  быстрее  только.

Сегодня  погода – прелесть. Солнце  яркое.  Первый  раз  такое  солнце  вижу – огромная  оранжевая  сковорода.  Посмотришь  долго, – глаза  выжжет.    Теплынь,  можно  без  курток  ходить.  А  бегать  и  подавно.

Так-так,  давай-давай,  наши  в  атаке.  Подойди  поближе,  ну!  Го-о-ол!

Вот  это  по-нашему,  тем  более,  что  на  кону  коробка  папирос.  Какой никакой,  а  интерес  есть.  Вообще-то  папиросы  выдаются  всем  каждую  неделю,  и  редко  кто  их  курит,  но  выиграть  их  у  связи – дело  чести  разведчика. 

Черт,  будь  проклят  тот,  кто  изобрел  бронежилеты  из  металлических  пластин  весом  в  двадцать  килограммов.  Или  меньше. 

-    Слева  игрока  закройте,  закройте,  мать  вашу! – Связь  наступает,  а  защита  моя  спит. – Держи  его! Мой!

На  воротах  у  меня  лучше  получается,  чем  в  поле.  Удар    взял  хороший,  если  так  пойдет,  может,  и  выиграем.  А  пока  три  два  в  пользу  связи.  Играл  бы  ротный,  они  бы  из  своей  штрафной  не  вылазили.  Говорят,  он  в  Рязани  за  сборную  училища  играл.

- Стриж!  Стриж!  Иди  побегай,  я  выдохся! – Виталька  кричит.

- Давай,  я!

- Мне,  пасуй!

- Держи,  бей!

- Бей!

- Есть!

- Ура!

Есть!  Три  три.  Так-то,  знай  наших!

- Не  дождетесь  папирос,  связь!  Курить  вредно!

Я  раньше  в  связи  служил,  всех  там  знаю  и  они  меня.  Хлопают  по  плечам,  предатель,  говорят.  Шутят.

Меня  после  учебки  перевели  в  разведку,  но  дружба  не  прекратилась.  Кто  учебку  вместе  прошел,  долго  этого  не  забудут,  а  в  спецназе  особенно.  Здесь  каждый  друг  за  друга  горой,  потому  что  иначе  нельзя.

Прибежал  дневальный,  командир  третьей  роты  объявил  о  закрытии  футбольного  матча.  Остались  мы  со  связистами  при  своих  папиросах.

Ротному  в  голову  пришла  идея  устроить  чистку  оружия.  Мы  недовольные,  с  ворчанием  и  чертыханьем  опустошили  пирамиды  и  устроились  у  палаток,  кто  где.

Не  знаю,  как  остальные,  а  я  свой  автомат  люблю.  Красавец,  а  не  автомат.  Черное пластиковое  цевье  и   рукоятка  с  металлом  гармонируют  идеально. А  когда  в  сборе,  с  подствольником  и  НСПУ,  вообще  космический  вид.   Совершенство.  Звук  откидывающегося  приклада – песня.  Дзинь. С  ума  сойти  можно.

И  пристрелян  мой  автомат  идеально,  с  двухсот  метров  в  грудную  мишень   бьет  только  «десятки»,  даже  прицеливаться  тщательно  не  надо.  Поймал  мушку  в  центре  и  бей.  Очередью  по  два  выстрела,  по-спецназовски.   А  автомат  поможет.  Когда  оружие  в  справедливых  руках,  оно  послушней  становится.

Сначала  разберу,  аккуратно  все  детали  разложу  на  тряпочке  и  начну.  Пожалуй,  со  ствола.  Для  этого  шомпол  имеется,  на самом  кончике  шомпола  отверстие.  Грубую  хлопчатую  ткань  надо  распустить  по  ниточкам,  а  затем  ниточки  одну  за  другой  вставить  в  отверстие.  Получается,  что-то  вроде  посудного  ершика.  Пропитай  ружейным  маслом  и  наяривай,  пока  рука  не  устанет.  А  после  на сухую  повторить  несколько раз.  Готово.  Через  чистый  ствол  на  солнце  смотреть  интересно – калейдоскопа  не надо.  Весь  спектр  в  чудесных  картинах  расплывается.  А  сегодня  солнце  особенное,  светит   ярче  обычного,  чувствует,  наверное,  что  нам  скоро  домой,  вот  и  старается.  Не  старайся,  солнце,  все  равно  дольше  положенного  не  останемся.

Дома,  в  Сибири,  такого  солнца  нет,  тем  более  в  марте.  Сибирское  солнце  меньше  и  тусклее,  но  тепла  от  него  больше  и  радости.  Хоть  какое  ты  ни  будь,  кавказское  светило,  а  все  равно  чужое.

Оружие,  как  ты  его  ни  вычищай,  всегда  будет  к  чему  придраться.  Внутри  автомата  столько  мест  тайных,  в  которые  ни  одна  щетка  не  пролезет.  Обычно  проверяющий  пользуется  спичкой.  Предательское  дерево  сразу  покажет,  где  остатки  масла,  где  пылинки  укрылись,  а  то  и  песочек.  Не  дай  бог.  Только  на  этот  счет  хитрость  припасена – там,  где  спичка  грязь  находит,  той  же  спичкой  можно  и  почистить.  Просто  и  гениально.

- Бес,  оставь  покурить,  обещал  же! – Баклан  волнуется.

- Не  переживай,  Баклан,  тут  еще  больше  твоего  носа.

Все  хохочут.  Нос  у  Баклана – предмет  известный  на  весь  батальон.  Огромный,  мясистый,  да  еще  и  с  горбинкой.  Броненосец,  а  не  нос,  или  айсберг,  кто  как  называет.  А  Виталька  не  обижается, сам  понимает,  что  нос  его  богатство  и  отшучивается.  Мол,  всем  остальным  просто  завидно.  Он  вообще  человек  веселый,  шутит  всегда,  а  если  начнет  что-нибудь  рассказывать, – живот  надорвет  от  смеха.

Сейчас  только  ведал  о  том,  как  возрос  интерес  всех  девушек  его  техникума  к  нему  после  приобретения  джинсов  «Levi’S».  Умора.

Дневальный  подает  команду:

- Рота,  закончить  чистку  оружия!

Проверять  не  будут?  Зря  старались.  Это  еще  один  способ  занять  личный  состав,  чтоб  не  расслаблялись.  Футбол – дело  хорошее,  но  рота  как  никак  провинилась,  надо  бы  поучить  их.  Броники  не  помогли,  это  мы  в  футболе  показали,  значит  надо  футбол  запретить  и  начать  чистку  оружия.  Не  удивлюсь,  если  сейчас  будет  отработка  вводных  на  случай  пожара.

Подается  команда  «пожар»  и  личный  состав  должен  вынести  из  палатки  все  имущество  как  можно  скорее.  Весело,  ничего  не  скажешь,  но,  как  правило,  одним  «пожаром»  командование  не  ограничивается.

- Вторая  группа,  сдать  оружие!

- Третья  группа,  сдать  оружие!

- Рота,  строиться  в  расположении!

Проклятый  броник,  ну  что  тут  скажешь!

Построились  быстро,  без  смеха  и  волокиты,  каждый  понимает,  что  сейчас  выйдет  ротный  и  придумает  очередной  «облом».

- Равняйсь!  Смирно!  Равнение  на…

- Вольно. – Ротный  вроде  не  злой.  Улыбается.

Взгляд  у  него – кинжалы,  оглядел  нас  всех  с  ног  до  головы.  Сказал  громко,  а  обычно  еле  шепчет:

-    Ну  что,  орлы!  Драться  будем  еще? – и  на  нас  с  Безруком  смотрит, - или  нет?

- Никак  нет, – гаркнули  мы  со  всей  дури.

-    За  футбол  хвалю,  молодцы,  не сдулись.  Скидывайте  это  барахло,  но  в  следующий  раз  велю  по  два  надеть,  ясно?

- Так  точно!

- Ррразойдись!

Вот  это  мужик!  Так  нам  и  надо.  За  это  мы  его и  любим,  своего  ротного.

День  как-то  быстро  кончился.  Ко  мне  подошел  Говор:

-     Пошли,  Вольдемар,  в  купе,  почитаем.

В  роте  две  палатки,  по  две  группы  в  каждой.  Наша  палатка,  впрочем,  как  и  остальные, – прямоугольный   брезентовый шатер  с  четырьмя  целлулоидными  окнами.  Посредине  армейская  печурка-дымовушка,  от  нее  через  крышу  уходит  в  небо  жестяная  труба.  Но  тепла  от  нее  хватает  на  всю  палатку.  У  одной  «стены»  приютились  наши  пирамиды  с  оружием,  а  вдоль  другой,  противоположной,  выстроены  жилые  «купе».  То  есть  горизонтальные  нары  в  два  этажа  с  двумя  вертикальными  перегородками.  Получается  три  «купе»  и  один  «общий»  вагон  наверху.  В  первом  «купе»  живут  три  Вовчика – Говор,  Давыд  и  я.  Во  втором  командиры  наших  групп,  два  лейтенанта,  а  в  третьем  три  пацана  из  четвертой  группы.

Наше  купе  оборудовано  на  зависть  многим – персональный  светильник (лампочка),  полочки  под  мыльно-брильные  принадлежности  и  картины.  На  картины  все  любоваться  ходят.  Какие  я  нарисовал,  какие  из  порножурналов  вырваны,  в  общем,  уют  и  красота,  как  дома.

Давыд  где-то  ходил,  и  мы  с  Говором  свободно  расположились  с  книжками. И  у  него  и  у  меня  идиотские  детективы  про  подлых  преступников  и  героических  милиционеров.  Как  сказал  замполит,  литературное  безрыбье.  Надо  бы  домой  написать,  чтобы  выслали  что-нибудь  интересное.

Ужин  прошел  незаметно:  пшенная  каша  и  килька  в томатном  соусе  в  консервах.  Кашу  употребили  не  без  скрипа,  а  кильку  отправили  «по  назначению».  Мы  из  консервированной  кильки  выкладываем  мостовую  около  палатки,  красиво  получается  и  прочно.  К  тому  же   на  блестящем  настиле  не  скапливается  дождевая  вода.

Перед  сном  пришел  Давыд,  пьяный  в  доску,  рассказывал  что-то  и  смеялся,  но  Говор  его  уложил.  Уберег  от  командирского  гнева.

Давыд – маленький  и  щупленький,  а  пьет  на  зависть  всякому.  Он  всю  свою  жизнь  служит  в  армии,  ему  около  сорока  уже,  и  пьет.  Но  спецназовец  по  крови.  Срочную  оттрубил  в  спецназе,  под  Кандагаром,  сверхсрочную  там  же.  А  потом  перешел  контрактником  в  нашу  бригаду.  В  составе  нашего  отряда  он  один  из  самых  опытных  пулеметчиков.  А  сам  полтора  метра  ростом.  Ноги  кривенькие,  голова  маленькая,  лицо  морщинистое,  а  глаза  постоянно  пьяные.  Ротному  уже  надоело  с  ним  бороться,  не  поймешь,  пьяный  он  или  трезвый.  Однажды  Давыд  проштрафился,  и  его  на  шесть  суток  поставили  дневальным.  Тяжко,  даже  для  молодого,  а  ему  хоть  бы  что!  Стоит  себе  на  тумбочке – из-под  каски  только  подбородок  торчит,  пулемет  почти  до  земли  свисает.  Команды  выкрикивает  нарочно  громче  всех,  чтобы  повеселится.  Чудо,  а  не  воин.

После  команды  «Рота,  отбой!»  по  обыкновению  застрочили  «васильки».  «Василек» – это  миномет,  стреляющий  очередями  по  четыре  мины.  В  отряде  их  четыре  и  один  стоит  в  двадцати  метрах  от  нашей  палатки.  Каждый  вечер  мы  засыпаем  под  страшную  колыбельную  «васильков»,  бах-бах-бах-бах,  бах-бах-бах-бах.

«Васильки»  простреливают  дорогу  на  Гудермес,  которая  проходит  за  нашим  лагерем  примерно  в  километре.  Это  обычное  ночное  мероприятие  не  ради  какой-нибудь  цели,  а  так,  напугать.  Хотя  по  правилам  комендантского  часа  уничтожению  подлежит  любое  транспортное  средство,  движущееся  в  период  от  8  вечера   до  8  утра.  Но  какой  дурак  поедет  в  это  время  мимо  группировки?  Вот  и  стреляют   для  острастки,  спать  только  мешают.

Первые  дни  я  вообще  спать  ночами  не  мог,  непривычно.  Но  потом  как-то  сам  перестал  замечать  выстрелы  и  засыпаю  теперь  спокойно – человек  ко  всяким  условиям  привыкает.

-   Это  хорошо  еще,  что  «грады»  молчат, – пробасил  Говор.

А  мне  показалось,  будто  он  пожалел. 

«Грады»  к  ночной  канонаде  подключаются  редко,  но  если  начнут,  то  на  всю  ночь.  А  вот  БМП  из  охранения  частенько  «переговариваются»  с  «васильками».  Вот  и  сейчас.

-  Вот  сволочи,  этим  тоже  делать  нечего.  Сразу  видно,  патроны  халявные, – Говор  отреагировал  на  очереди  БМП.

По  периметру  лагеря   вкопаны  по  самую  башню  БМП  из  охранения,  подчиняются  непосредственно  комбату,  поэтому  и  палят  безнаказанно.  Никто  из  командиров  рот  приказать  им  не  может,  а  комбат,  видимо,  спит  крепко  или  плевать  ему.  Хотя,  если  бы  я  был  комбатом,  я  бы  тоже  плевал  на  эти  БМП,  наоборот  хорошо,  что  стреляют,  врагов  отпугивают.

К  «василькам»  и  БМП  добавился  еще  и  треск  пулеметов,  ну  что  ты  будешь  с  ними  делать.

-  Национальные  гвардейцы  хреновы, – сказал  Говор  и  укутался  с  головой  в  спальник.  Но   не  успокоился,  из-под  спальника  еще  долго  слышались  матерки.

Выстрелы  не  унимались.  Волна  грохота,  начавшись  за  нашей  палаткой,  плавно  уходила  к  дальнему  краю  лагеря  и  возвращалась  вновь.  И  как  будто  утраивала  свою  мощь.  Теперь  еще  было  слышно  робкие  щелчки  автоматов.  Это,  наверное,  «секретчики»  решили  приобщиться  к  «колыбельной».  Ну  и  ладно.  После  футбола  в  брониках   чудовищно  ныли  спина  и  ноги,  и  хотелось  скорее  уснуть,  чтобы  не  чувствовать  боли.

Вдруг,  в  промежутке  между  «куплетами»,  явно  послышался  звон  отрядной  рельсы,  и  почти  одновременно  затренькал  телефон  дежурного  по  роте.

- Рота!  Подъем!  Тревога!

Вот  оно  что!  Не  зря  грохотали  «васильки»  и  БМП!

Я  рывком  выпрыгнул  из  спальника  и затормошил  уснувшего  почти  Говора:

- Дядь  Вов!  Дядь  Вов!  Вставай,  тревога!

- Черт! – продрал  глаза  Говор  и  потянулся  к  лампочке.

Пьяный  Давыд,  казалось,  протрезвел  и,  вскакивая,  ударился  головой  в  потолок.

-    Ё… твою  мать, – Говор  не  мог  выпутаться  из  спальника  и  толкал  локтями  ничего  не  понимающего  Давыда. -  Вставай,  дружина,  на  войну!  Что  б  вас  всех  черти  взяли!

Я  к  тому  времени  уже  надевал  разгрузку  и  пытался  выкатить  из-под  нар  свою  каску.  По  правилам  отработки  по  тревоге  личный  состав  должен  выбегать  на  позиции  в  касках  и  брониках.

Дневальные  включили  свет  в  палатках,  и  стала  видна  вся  суматоха  неожиданно  беспокойной  ночи.  Кто  в  трусах,  кто  без  обуви,  кто  в  чем,  скакали  по  палатке и  выхватывали  из  пирамид  свое  оружие.  Слышались  матерки,  проклятья  и  приказы  командиров  групп.  По  тревоге  главное – схватить  свой  автомат   с  одеждой  и  выскочить  на  улицу.  Одеться  можно  и  позже,  в  окопе  или  на  капонире,  кому  где  полагается  по  тревожному  расчету.

Я  нашел,  наконец,  каску  и  напялил  ее  прямо  на   непокрытую  голову, – жесткая  пластмасса  внутреннего  крепления  каски  больно  царапнула  лысину.  Ничего,  потом   разберемся.

Давыд  на  удивление  быстро  оделся  и  пробивался  средь  общего  столпотворения  к  пирамиде.  А  может,  он  в  одежде  спать  завалился?

- Давыд! – крикнул  я, – Возьми  мою  волыну!

Но  понял,  что  зря – Давыд  не  услышал  моего  голоса,  и  лезть  за  автоматом  пришлось  самому,  слава  богу,  стало  свободней.

Выбегая  из  палатки,  споткнулся  об  какую-то  чурку,  дневальные  рубили  дрова,  и  не  убрали,   видимо.  За  мной  следом  выскочил  Говор.  За  Говором  Давыд,  шустрый,  однако,  хоть  и  не совсем  трезвый.

Место  нашей  роты  по  тревожному  расчету – это  капонир,  находящийся  рядом  с  расположением  четвертой  роты.  На  капонире  установлен  прибор  слежения – СБР – и  задача  нашей  группы  обеспечить  наблюдение  и  охрану  этого  объекта.  А  также  охрану  лагеря  с  этой  стороны. 

Подбегаем  с  пацанами  к  своему  месту, – командира  группы  еще  нет,  это  радует.  Выходит,  наша  группа  отработала  по  всем  нормативам.  Заняли  позиции,  ждем.

Командир  группы  подбежал  сразу  же  после  нас,  прыгнул  за  бруствер  и  начал  закреплять  каску.  Кивнул  в  мою  сторону:

- Как  дела?

- Все  нормально,  товарищ  лейтенант,  пока  ничего  не  вижу.

- Не  там  смотришь,  вон  левее,  что?

Чуть  левее  нашего  сектора  обстрела  на  дороге  горела  машина.  Грузовик,  с  будкой.  Горела  не  сильно,  поэтому  я  в  темноте  не  сразу  заметил.

Лейтенант  посмотрел  в  ночной  бинокль  и,  словно  потеряв  интерес  к  машине,  передал  бинокль  мне:

- Пятьдесят  третий  «газон»,  посмотри.

В  бинокль  было  ясно  видно,  что  это  ГАЗ-53  темного  цвета.  Он  стоял  к  нам  правым  бортом,  чуть  повернувшись  бампером  в  сторону  лагеря, - видимо  от  попадания  съехал  с  трассы.  А  направлялся  в  Ханкалу. Горело  переднее  колесо,  и  из-под  капота  пробивался  дым.

-    Водительская  дверь  открыта,  водителя  не  видно.  Или  убежал,  или  зацепило  и  он  на  сиденье. – Сказал  я,  передавая  бинокль  обратно  лейтенанту.

-   Или  замаскировался  под  местность, – весело  ответил  командир  и  откинулся  на  бок. – Ждем  комбата,  ребята.

От  этих  слов   по  капониру  распространилось  некоторое  расслабление,  все  начали  приводить  себя  в  порядок.  Штаны  там  надеть  или  разгрузку  поправить,  все  ж  кое-как  одевались.  Шуточки  посыпались,  в  основном,  в  адрес  Давыда,  но  лейтенант  резко  прервал  веселье:

-   Снайперам,  держать  телегу  на  мушке!  Стриж,  Баклан  и  Говор  за  СБР!  Говор  старший!  Остальным  наблюдать!

За  СБРом  дежурил  штатный  наряд  из  двух  человек,  которые  сменились  с  большой  неохотой, – их  позиции  по  тревожному  расчету  находились  в  другой  стороне  лагеря,  где  в  данный  момент  ничего  интересного  не  происходило.

Мы  уселись  прямо  на  землю,  выставили  автоматы  в  сторону  полыхающего  автомобиля  и  стали  молча  вслушиваться  в  жужжание  СБРа.  СБР – это  такая  штуковина  типа  локатора,  которая  постоянно  крутится  и  неустанно  жужжит.  А  если  СБР  зафиксирует  какое-нибудь  движение,  он  начнет  пищать,  словно  слепой  котенок.  Но  писк  будет  слышен  только  в  наушниках,  которые  Баклан  с  удовольствием  надел  себе  на  голову,  чтобы  избавится  от  каски.

Эх,  покурить  бы!  С  минуту  на  минуту  должен  комбат  подойти,  он  за  курение  на  посту  ноги  оторвет,  или  застрелит  просто.  Огонек  сигареты  в  оптический  прицел,  да  еще  и   ночью,  виден  как  Александрийский  маяк,  сколько  уже  народу  из-за  курения  на  посту  погибло.  Потерплю,  не  до  утра  же  мы  будем  тут  сидеть!

Комбат  в  три  прыжка  очутился  на  капонире,  наш  лейтенант  доложил  обстановку  и  оба  не  сговариваясь  прилипли  к  биноклям.

Комбат  внимательно  оглядел  по  сторонам,   что-то  сказал  в  маленькую  радиостанцию,  затем  повернулся  к  лейтенанту  и  что-то  сказал  ему.  До  нас  долетели  лишь  какие-то  бессвязные  фрагменты  его  речи.  «Досмотряк…  подожду…  ты  тоже…»  и  тому  подобное.  Ни  черта  не  понятно.  И  ушел.  Спустился  вниз  по  дорожке  и  ушел  к  своему  вагончику.

-  Спать  пошел, – нарушил  всеобщее  молчание  Виталька,  но  из-за   того,  что  на  голове  у  него   были  наушники,  и  он  сам  ничего  не  слышал,  получилось  так  громко,  что  все  на  капонире  обернулись  в  нашу  сторону.  Лейтенант  вдруг  засмеялся  и  крикнул:

- Не  ори,  Баклан,  врагов  распугаешь!

А  потом  уже  и  все  наши  расхохотались.

Смешных  моментов  в  нашей  службе  было  уже  изрядно,  но  редко  когда  обстановка  располагает  к  веселью,  как  сейчас,  например.  В  восьмистах  метрах  от  нас  горит  подбитая  машина,  весь  отряд  сидит  в  укрепленных  окопах  и  ожидает  не  бог  весть  чего,  а  мы  хохочем  как  сумасшедшие.  Кто  со  стороны  посмотрит,  подумает,  что  мы  свихнулись,  а  на  самом-то  деле,  тридцать  совершенно  нормальных  солдат  в  обнимку  со  своими  автоматами  забыли,  где  находятся.  Каждый  день  почти  что-нибудь  неприятное  происходит,  каждый  день  приходится  смотреть  под  ноги,  куда  наступаешь,  каждый  день  сообщают  жуткие  сводки.  Сейчас  бы  сидеть  и  до  боли  в  глазах  всматриваться  в  темноту,  ждать,  а  мы  ржем.  И  все  нам по  боку.

Баклан  же  не  обиделся,  махнул  рукой,  мол,  да  ну  вас,  и  отвернулся  в  сторону  горящего  грузовика.  Смех   как-то  сам  собой  захлебнулся,  и  командир  роты  крикнул  с  противоположного  края  капонира:

-    Так,  товарищи  солдаты,  слушать  приказ  командира  батальона!  Дан  приказ  «отбой»,  но  наша  рота  остается  вести  наблюдение,  как  усиление  основному  наряду.  Кто  заснет,  сокрушу!  Проверять  буду  каждый  час!  С  машины  глаз  не  спускать!  Всех  подозрительных  уничтожать!

Ротный  вернул  нас  к  нормальному  боевому  состоянию.  Да,  не  ловко  как-то  вышло,  боевая  обстановка,  а  мы  дезорганизованы.  Нашему  лейтенанту,  скорее  всего,  достанется  за  это.  Ну  и  пусть,  зато  посмеялись. 

Наши  рассредоточились  по  всему  капониру  и  разлеглись  в  боевом  порядке,  лейтенанты  ползали  между  солдат,  и  только  было  слышно  их  недовольное  шипение.  Теперь  точно  не  покуришь.

В  темноте  различались  неясные  очертания  лагеря.  Тихо  и  безмолвно.    Лишь  какие-то  темные   силуэты  перетекали  от  расположения  к расположению, – это другие счастливые  роты  возвращались  к  своим   недосмотренным  снам.

«Всех  подозрительных  уничтожать»  так-то.

Стало  подмораживать,  а  я  в  суматохе  схватил  только  одни спортивные  брюки,  сам  виноват.  Теперь  терпи.  Хотя…

-   Дядь  Вов,  я  сгоняю  до  палатки?  Я  мигом,  а  то  задница-то  не  казенная.

-  А  если  ротный  увидит?  А?  Так  только  одна  твоя  задница  пострадает,  а  так  все.  Чуешь?

Говор  поерзал  на  холодной  земле  и  уставился  в  темноту.  Только  Баклан  был  ко  всему  безразличен,  видимо  успел  подстежку  прихватить.

Дядя  Вова  с  хрустом  потянулся  и,  спрятав  ладони  под  броник,  прошептал:

-  Беги,  Вольдемар,  только  шустро-шустро,  если  что,  скажешь,  за  вторым  биноклем  прапорщик  отправил.  И  у  меня  в  сумке  что-нибудь  возьми.

Напрасно  я  осторожничал,  в  роте  кроме  своего  дежурного  не  было  ни  одного  офицера.  Все  на  совещании  у  оперативного  дежурного  по  батальону.  Я   спокойно  переоделся,   взял  «зимник»  Говора  и  еще  один  бушлат,  мало  ли.

На  СБРе  вместо Баклана  сидел  чуть  протрезвевший  Давыд  и  о  чем-то  перешептывался  с  Говором.  Дядя   Вова  объяснил  мне,  что  Давыду  с  нами  будет  безопаснее,  а  не  рядом  с  лейтенантом.  При  этом  как-то  странно  подмигнул  и,  наклонившись  почти  к  самому  моему  уху,  прошептал:

-   Вольдемар,  придется  еще  разок  слётать.  У    Давыда  под  подушкой  гостинец  лежит,  его  как  раз  сюда  надо,  а  то  ведь  околеем,  и  бушлаты  не  помогут.  А?

И  Давыд,  заговорщик,  тоже  подмигнул.

На  улице  действительно  сильно  похолодало,  не  то,  что  днем.  Я  посмотрел  в  сторону  лейтенанта  и  согласился.  А  что?  Ротный  сюда  больше  не  полезет,  факт,  а  сидеть  до  утра.  Выветрится.

Сходил.  Принес.  Полулитровую  бутылку  какой-то  жгучей  смеси.  «Смерть  носатым»  называется.  Изобрели  этот  напиток  повара  из  ВМО,  обычный  спирт  и  всякая  съедобная  гадость – корица,  сахар  и  еще,  не  знаю  что.  Но  продирает  до  слез.

Пили  прямо  из  горлышка,  передавая  бутылку  друг  другу  и  укрывшись  бушлатами.

Давыд  отпил  очередную  порцию  и,  промокнув  губы  о  рукав,  сделал  открытие:

-    А  чего  мы,  мужики,  шифруемся,  да?  Спустился  с  капонира  и  кури,  сколько  влезет!

- Только  по  одному – добавил  Говор.

Капонир  расположен  в  виде  полукруга,  внутренняя  сторона  которого  направлена  в  лагерь,  действительно,  если  спуститься  вниз,  то  огонек  с дороги  не  заметят.

Сходили  по  одному  покурили,  веселее  стало,  и  спать  расхотелось.  Странное  дело,  но  Давыд  от  выпитого  спирта  стал  лучше  говорить  и,  по-моему,  порозовел – лицо  в  темноте  засияло  и  глаза  заблестели.  Он  начал  рассказывать,  где  был  до  ужина  и  что  делал.

Манера  говорить  у  него  особенная,  почти  через  каждое  слово  вставляет  «да»  и  еще  чаще  матерки.  Мне  нравится  слушать  Давыда.  У  него  получается  рассуждать  на  любые  темы,  при  этом  чудовищно  материться  и  выпучивать  глаза.  С  непривычки  покажется,  что  он  какой-то  сумасшедший,  а  прислушаешься – все  к  месту  и  складно. 

Отбросив  наушники,  я  положил  свой  автомат  на  бруствер  и  направил  ствол  в  сторону  «газика».  Устроившись  поудобней,  Давыд  с  Говором  сделали  то  же  самое. 

Не  помню,  как,  но  глаза  закрылись  сами  собой,  и  проснулся  я  только  от  толчка  в  плечо.

-    Вставай  Володька, – Говор  теребил  мой  рукав, – комбат  с  ротным  идут.

- Дядь  Вов  я  чё,  уснул?

- Уснул,  уснул,  да  мы  тебя  будить  не  стали,  подрых  и  ладно.

Мать  моя!  Да  уже  утро!  Вот  это  я  дал!  Черт!  Спасибо  мужикам,  по  человечески  отнеслись.

Рассвело.  По-кавказски,   мгновенно  и  ослепительно.  Сегодня  днем  снова  жди  тепла – солнце,  выглядывая  из-за  Казбека,  растапливает  его  крутые  склоны  и  обжигает  наши  покрытые  инеем  бушлаты.

Батальон  проснулся  чуть  позже.  По  привычке  матерясь  и  зевая,  свободные  от  нарядов  и  караула  роты  побежали  на  зарядку.  Вокруг  аэродрома,  на  счет  «раз-два».  Только  в  армии  люди  бегают  в  ногу  и  на  счет.

Комбат  с  командиром  роты  пружинисто  поднялись  на  капонир.  Наш  лейтенант  доложил  обстановку  и  все  трое  прилипли  к  биноклям.  Мы  сделали  вид,  что  тщательно  наблюдаем  за  обгоревшей  машиной.  Со  стороны  дороги  опасаться  было  уже  нечего – блокпосты,  замыкающие  трассу  с  обеих  сторон,  уже  открыты  и  по  дороге  безбоязненно  поползли  штатские  автомобили.

По  приказу  командира  батальона  к  капониру  резво  подскочил  БТР  дежурного  подразделения.   Поедут  «газик»  досматривать.  Командир  ДП,  бравый  лейтенант  по  прозвищу  Илюша,  внимательно  выслушал  инструкции  и  дал  отмашку   БТРу.  БТР  рявкнул  и  двинулся  к  выезду  из  лагеря.  Илюша  заскакивал  уже  на  ходу.

Экипирован  Илюша  устрашающе – все,  что  можно,  наверное,  на  себя  повесил.  Разгрузка  новенькая,  кроссовки  ослепительно  белые,  сияют.  Комбинезон – ни  складочки,  образец  с  выставки,  а  не  офицер.

Илюша – командир  первой  группы  в нашей  роте  и  самый  злой  из  лейтенантов  в  отряде.   Все  наши  знают,  что  Илюша – любимчик  комбата  и  не  случайно  он  оказался  командиром  ДП.  Лишний  повод  выслужиться  перед  начальством.

Минут  через  десять  БТР  дежурного  подразделения  показался  на  трассе  и,  нарушая  все  правила  дорожного  движения,  стремительно  приближался  к  обгоревшему  грузовику.  А  для  российской  техники  здесь  правил  дорожного  движения  вообще  не  существует,  мы  где  хотим,  там  и  ездим.  Гражданские  машины,  видимо  испугавшись  наглости  одинокого  БТРа,  замедлили  ход,  а  некоторые  даже  прижались  к  обочинам  и  остановились.

Метров  за  двести  от  «газика»  БТР  остановился,  бойцы  дежурного  подразделения  ссыпались  с  бортов  и  расположились  в  боевом  порядке.  Пулеметчики  по  флангам,  остальные,  образовывая  полукруг,  примерно  в  десяти  метрах  друг  от  друга.

Мы  с  мужиками  смотрели  на  дорогу  и  высказывали  в  полголоса  свои  версии  события.  Бывает  такое  не  часто,  чтобы  в  самом  сердце  группировки  «носатые»  разъезжали  с  таким  нахальством.  За  это  убивать  надо. 

А  солнце  неистово  жарит,  как  вчера.  Мы  скинули  бушлаты  и  ослабили  броники,  чтобы  телу  дышалось.

Штатские  автомобили,  привыкшие  к  подобным  происшествиям  на  местных  дорогах,  остановились  в  ожидании,  некоторые  развернулись  и  поехали  в  объезд.

Досмотровая  группа  из   четырех  человек  перебежками  приблизилась  к  машине.    Первым  досматривать  отважился,  конечно  же,  Илюша.  Даже  отсюда  были  видны  его  сверкающие  белые  кроссовки.  Остальные  на  изготовку  в  прикрытии.

Комбат  наблюдал  за  всеми  действиями  ДП  в  бинокль  и  давал  какие-то  распоряжения  ротному,  или  просто  разговаривал.

Взбесилась  в  этом  году  кавказская  весна,  точно.  Десяти  минут  не  прошло,  а  уже,  наверное,  градусов  пятнадцать.  Или  это  от  напряжения  душно.

Досмотровая  группа,  не  шелохнувшись,  держала  на  мушке  обе  двери  кабины  и  заднюю  дверь  кузова.  «Белые  кроссовки»  аккуратно,  на  согнутых  ногах,  приблизился  к  кабине  и,  кинувшись  на  землю,  резко  распахнул  дверь.  Затем  приподнялся  и  заглянул  внутрь.

Остальные  из  «досмотряка»  ждали.    Через  минуту  лейтенант,  очевидно,  позвал  их,  и  все  опустили  оружие.  Подошли  к  кабине,  кто-то  залез  внутрь,  а  Илюша   прохаживался   вокруг   кузова  и  что-то  разглядывал.

Все  еще  раз  обошли  грузовик  и  пешком  пошли  к  БТРу.   Видимо,  ничего  интересного.

Через  пятнадцать  минут  ДП  прибыло  в  лагерь.  Илюша  не  успел  подняться  на  капонир,  как  комбат  крикнул  ему  навстречу:

- Ну,  что  там?

Мы  все  навострили  уши,  было  далековато,  но  слышно.

- Капуста,  товарищ  полковник!

- Какая  капуста? 

Илюша  сделал  последний  шаг  и  продолжил  тише:

- Обыкновенная,  белокочанная.

-     А…  м-м… - комбат,  видимо,  ожидал  услышать  все,  что  угодно,  но  только  не  это.

Илюша  поправил  свою  великолепную  разгрузку,  снял  с  головы  косынку  и  объяснил:

-    Машина  наша,  вернее,  с  группировки - номера  русские.  Полный  кузов  свежей  капусты.  Наверное,  шла  в  часть,  но  не  успела,  попала  под  обстрел.  Потрепана  изрядно…

-  Подожди,  подожди, – перебил  комбат, – водитель,  вооружение,  приметы?

-    Никаких  примет,  Борисыч,  наша  машина,  продуктовая.  Водителя  нет,  но  полный  салон  крови,  зацепили.  На  земле  тоже  кровь,  оружия  нет.  Да  я  все  посмотрел,  Борисыч,  вы  ж  меня  знаете!

Комбат  еще  раз  взял  бинокль,  но,  даже  не  подняв  его  до  уровня  глаз,  вернул  нашему  ротному.  Повертел  в  руках  свою  радиостанцию  и  включил  ее  на  передачу.

-   Оперативный! – прокричал  так,  что  мы  вздрогнули – усилению   отбой!  Машину  в  парк!  Левкова  ко  мне!

Затем  повернулся  к  командиру  нашей  роты  и,  глядя  на  нас,  проговорил  то  же,  только  спокойнее:

-     Снимай  роту  с  усиления,  пусть  спят,  сам   зайди.  Все.

Комбат  спустился  с  капонира  и  медленно  направился  в  сторону  своего  вагончика.  Верный  Илюша  засеменил  рядом,  о  чем-то  горячо  объясняя  и  отчаянно  жестикулируя.  Потом  успокоился  и  закурил. А  мы  собрали  свои  подстежки-бушлаты  (Говор пустую  бутылку  прятал  в  рукаве  и  она  чуть  не  выпала),  и  пошли  в  расположение.

-     Ну,  как,  Давыд,  хорошо  переночевали,  да? – я  передразнил  Давыда  и  толкнул  его  в  плечо.  Что-то  он  угрюмый  чересчур.

-    Ты-то,  конечно,  хорошо – Давыд  среагировал  сразу, – храпел,  как  сурок.  А  мы  с  Володей  страну  защищали.  Да,  старый?

Говор  юмора  не  понял,  а  только  швырнул  пустую  бутылку  в  ближайшую  канаву  и  мрачно  выругался.

-   Левков  сейчас,  наверное,  с  ума  сойдет,  да, – не  унимался  Давыд, – что  ты,  да,  работать  придется,  да.  То  лежал,  как  полено,  а  тут!  Да,  Вольдемар?  Сурок  ты,  бляха-муха!

Старший  лейтенант  Левков – это  особист  при  батальоне.  Все  подробности  происшествия  ему  выяснять  придется.  Чья  машина?  Откуда?  Что  делала  в  комендантский  час  на  трассе?  И  тому  подобное.  На  то  он  и  следователь-дознаватель.  Хватит  в  палатке  лежать  да  журнальчики  почитывать,  правильно  Давыд  сказал,  надо  и поработать.

А  вот  водитель  раненый  куда  делся,  это  действительно  интересно.

Вечером,  после  бани,  я  спросил  у  Говора,  что  он  думает  по  этому  поводу: 

- Дядь  Вов,  ты  как  думаешь,  куда  водила  смылся?

-    Домой  он,  Вольдемар,  уполз,  с  прострелянной  задницей.  Куда  ж  еще?

А  мне  интересно.  Когда  все  выяснится,  обязательно  у  ротного  спрошу,  он-то  должен  знать.

Ночью  минометы  затянули  привычную  песню,  но  слушали  мы ее  уже  по-особенному.  И  звучала  она  особенно,  не  так  как  всегда. 

Но  сегодня  ничего  странного  в  «колыбельной»  не  было.  Погрохотали  где-то  с  часик  «васильки»,  потрещали  БМП,  огрызнулись  несколько  раз  пулеметы  и  все.  Тишина.  Ночь. 

На  следующий  день  комбат  построил  батальон  и  вывел  из  строя  расчет  миномета,  который  расстрелял  машину.  Вышли  трое  пацанов  из  минометного  взвода.  Бледные!!!  Как  смерть.
Комбат  обошел  их  с  четырех  сторон,  осмотрел  всех  с  ног  до  головы  и  зычно  проговорил:
-    Батальон!  Равняйсь!  Смирно!  За  героическое  несение  службы  во  время  наряда  и  за  проявленную  меткость  при  уничтожении  вражеского  автомобиля,  представить  минометный  расчет  к  государственной  награде!  Медали  «За  отвагу»!  Вольно!  Разойдись!
Скупо,  по-военному,  может,  не  грамотно,  но  в  цель!  Минометчики  молодцы.   Под  таким  прикрытием  спать  не  страшно.


***
© Copyright: Солдат Рф, 2011

Социальные сети