M

Автор: Сак Джон Рубрики: Эксклюзив, Военлит, Переводы, Вьетнам Опубликовано: 05-05-2015

Альманах "Искусство Войны" рад представить своим читателям первый полный перевод на русский язык классического произведения военной литературы.

Узнаваемые по знаменитой цитате с обложки ("Боже мой, они ранили девчушку"), это легендарные записи о роте солдат в форте Дикс, Нью-Джерси, которых готовили к войне, и которые нашли ее в Южном Вьетнаме пятьюдесятью днями позже, впервые полностью доступны в Интернете.

Автор - Джон Сэк

Впервые опубликованы в октябрьском выпуске 1966г. журнала Esquire.

***

Раз, два, три и, через несколько недель, они станут давать приказы роте. Они были теми загадочными божественными сущностями, кто, по общему мнению, закидывал карточки в компьютер IBM, а может просто в шляпу, с тем, чтобы определить, куда отправятся солдаты из роты М в следующий раз, кто останется там, в Соединенных Штатах, кто станет спокойно служить в Европе, а кто будет сражаться и умирать во Вьетнаме.

Не важно. То, что взбудоражило роту не имело отношения к карточкам назначений, а в более близком будущем - проверка! Конечно, эта самая первая проверка, проводимая бодрым черным капитаном. Так что этим вечером вся рота в белом армейском белье натирала пол  казарм, полировала свои черные военные ботинки, выворачивала наизнанку стволы винтовок и, орудуя пинцетами, доставала песок из ушей. Воздух был густым от полироли для пола и оружейного масла, влажного аромата, который, казалось, вплетался в нити армейского сукна. Несколькими минутами ранее, рота прослушала наставление легковесного сержанта из серии "сделай или сдохни", сержанта Милетта. Прислонившись к двухясрусной кровати и просунув руку через стальные столбики станины, Милетт умоляюще произнес: "Помойтесь ради меня. У меня дома жена и три ребенка. Я ухожу, когда еще темно, прихожу, когда уже темно. Я не говорил с ними тридцать шесть часов. Я не знаю, может они мертвы", - и сводя все в шутку - "Что ж, я оставил им достаточно пищи, мне, пожалуй, не стоит беспокоиться," - подошел к главному - "Там внизу мой босс, у него пара полосок на воротничке, он - босс, на которого я работаю. Завтра в полдень он проверит нас, так что не выставляйте меня болваном!"

"И все, что вы должны делать это следовать табличке!" - и сейчас, в свой четвертый пролетающий месяц армейской жизни и последний месяц обучения в большом мрачном Восточном лагере, рота М знала, что имел ввиду Милетт. Табличка была в памятке солдата за подписью никого иного, как генерал-адъютанта армии. Внутри зеленой солдатской тумбочки  (писал генерал) все должно быть так, и с какой гордостью рота М выдержит проверку, если все действительно так. Генерал приказал, что (кто бы мог подумать) Pepsodent или зубной порошок любой другой марки, что нравится мальчику, кладется в заднюю часть тумбочки, слева, нижним краем так, чтобы слова "ЗУБНОЙ ПОРОШОК" читались сверху вниз, и там не должно быть ни грязи, ни пыли. Генерал приказал, что КРЕМ ДЛЯ БРИТЬЯ парень должен положить справа, а его бритва, его лезвия, его зубная щетка и его расческа должны лежать на мыльнице, и все это лежит на наибелейшем полотенце, - указывал генерал. К этому воистину армейскому порядку простой мастер-сержант в тренировочном лагере роты М посмел добавить нововведение: он разрешил класть в тумбочку Библию между платками и кремом для обуви, правым краем вверх. Это необязательно, по решению владельца, но другие отступления от архетипической тумбочки, шкафчика, вещей на солдатской койке или на самом солдате будут наказаны. "И наказаны будет означать отсутствие увольнительной в субботу ночью, без исключений," - напомнил Милетт.

Он попросил снова: "Так постарайтесь следовать табличке," - и поторопился туда, где все еще жили его жена и дети, а М - тело, состоящее из двух с половиной сотен американских парней всех форм, размеров и особенностей, преимущественно из призывников, но также и нескольких волонтеров - рота М стала добросовестно приводить свои казармы в порядок, кто-то даже с охотой. Но не рядовой Демирджян. Демирджян считал, что все это глупо, все эти тумбочки, шкафчики, и ворсинки на шнурках - бессмысленно. Бóльшая часть М согласилась бы, но только Демирджян замыслил нарваться на отставку. Прочь. Он планировал довести дело до конца с помощью своей "особой" способности. Он воображал себя в Испании, Армении, где угодно, где не было роты М. Он позволял себе безумные полеты воображения, по той причине, что интуиция все же в тайне уверяла его, что мечты останутся только мечтами. Однажды он сказал себе: "Я могу пройти перед чьей-нибудь винтовкой". Он думал, что может упасть с лестницы и сказать врачам: "Мой мозг, он дрожит, он болтается у меня в голове". Как-то раз он наступил на грабли, играя в футбол, и получил сотрясение, так что Демирджян знал симптомы. До сих пор, ни один из его планов не был воплощен, и не представлял опасности для состояния роты, но этой ночью ему пришла новая мысль. Его воображение сосредоточилось на чем-то, что сказал рядовой с жестокими глазами во время перекура. Парень был помощником полицейского, парковочным инспектором или кем-то в этом роде в Янгстауне, Огайо, он сказал, что удар точно в правую часть челюсти приведет к перелому. Демирджян, с отказавшими после пары стаканчиков J&B тормозами ответил что-то вроде: "Да ладно?"

- Двадцать долларов! - крикнул бывший полицейский, доставая бумажник из  широкого кармана комбинезона и кидая купюру указанного достоинства на подоконник, сжимая другую руку в кулак. "Двадцать долларов говорят, я могу сделать это!"

- Да ладно? Парень в два раза больше ударил меня прямо сюда и не смог ничего сломать.

- Это не то место, куда я собираюсь ударить, Демирджян! Где твоя двадцатка?

- Беру в долг, - произнес Демирджян, уступая.

"Двадцать долларов, Демирджян!", - сказал лучший из Янгстауна, шлепнув своей зеленой перчаткой по подоконнику. Он взял ставку, пока никто не видел, по-видимому, ему нравился этот бравый звук на бетонном подоконнике: шмяк! Тот звук, с которым челюсть Демирджяна хрустнула как куриная кость-вилочка. Демирджян не нравился ему ни с какого бока, Демирджян не ходил с гордо поднятой головой, как подобает ходить солдатам, он плелся склонившись, как чертов скрипач, а когда говорил, голова болталась словно баскетбольный мяч в корзине, живо подражая искусству Брандо.

- Даю в долг!

"Качни головой! Подними подбородок. Чуть ближе к окну", - Демирджян сделал это. Он будто сидит в зубном кресле, голова наклонена, челюсть расслаблена, глаза напряженно уперлись в оранжевую надпись "НЕ КУРИТЬ", нанесенную через трафарет на бетонную стену казармы. Все спальные комнаты роты М были отделаны  как подвал многоквартирного дома, где стоят стиральные машины. Длинное низкое здание выглядело так, словно люди внутри работают на станках, а над дверью надпись черной краской возвещала всему человечеству: "М".

- Черт побери, еще правее.

- Я жду, я жду, - произнес Демирджян, в то время как глубоко в его подсознании лежала мысль "лучше бы мои друзья спасли меня", что они и сделали несколькими секундами позже.

- Спокойно! Вчера на рубеже 45 он попросил выстрелить ему в пальцы ног, - сказал его приятель Салливан, вставая между ними, - все что он хочет, это получить отставку.

- Конечно, - согласился Демирджян. Он говорил себе: "Что ж или это, или я получу двадцать долларов," - армия задерживала выплаты за месяцы, что-то шло не так в финансовом отделе.

- Ты не покинешь армию со сломанной челюстью, - продолжил Салливан.

- Ну конечно - я же не смогу есть, я помру.

- Глупо. Они поставят тебя на ноги за день. Хочешь уйти из армии, пусть он сломает тебе ступню.

"Можешь сломать мне ступню?", - попросил Демирджян, но "в делах людей бывает миг прилива; он мчит их к счастью, если не упущен". Бывший полицейский уже говорил своим друзьям "да!", он пил виски, но не был пьян, он же отдаст все долги - двадцать баксов! Но рота М вернулась к подготовке к проверке. 

Поймите: все это случилось на самом деле. Демирджян реален, как и все в этом рассказе, даже Чилликот молочник, все о нем - правда. Имена и родные города начинаются на странице 160, там же и средние имена, прошу прощения у Эрни Пайла.

Как бы то ни было, к двум утра под ногтями у солдат М было чисто, белье расправлено словно плац, ботинки блестели, снаряжение сияло как бриллиант и покоилось на койках в полном соответствии с генеральской табличкой, рота М спала в своих спальных мешках там где осталось свободное место - на полу, пока бесконечно малые йоты пыли тихо оседали на результат их трудов.

Замечание редактора из первоначальной статьи: М - рота М первой бригады дополнительной пехотной подготовки в учебном центре армии Соединенных Штатов, направление подготовки - пехота, форт Дикс, Нью-Джерси, учебный период с 13 декабря 1965 по 3 февраля 1966. Рота была распределена между первой пехотной дивизией в Ди Ане и ротами A, B, C второго батальона второго пехотного полка третьей бригады первой пехотной дивизии в Лай Хе. Их первая операция - Операция Мастиф была проведена около 21 февраля 1966.

Рота М проснулась в четыре утра. Сегодня обязанность не дать им снова заснуть после завтрака была возложена на капеллана: первый урок этим днем роте преподаст он. Хотя его предмет - мужество - и не особо использовался в составе бензедрина (стимулирующий препарат гр. амфетаминов - прим. перев.), капеллан, протестантский майор произнес что-то вроде: "Я говорю вам о том, что это требует от людей мужества", - в этом месте он ударил ладонью о деревянное возвышение (о кафедру, как он ее называл), выдергивая М из ступора как раз, чтобы они могли слышать, как он заканчивает предложение, сопровождая этот неожиданный жест текстом, - "сделать шаг". У него было много уловок, у этого капеллана. Порой он шумел, но также воздействовал и тишиной. Сегодня он сказал: "Знаете, что требует мужества в окопе? Вот оно", - и продолжил, - "..." - он ничего не сказал, вечность прошла пока все глаза ни поднялись, чтобы взглянуть, не наступил ли конец света, а потом Капеллан продолжил, - "Это не звуки, что доносятся до вас, это тишина".

Этим пронзительно холодным зимним утром М собрались в своем большом бетонном классе в восемь часов. В раскинувшихся над ними просторах воробьи сидели на трубах отопления и верещали со скрипом. Сержант крикнул: "На места!" - и солдаты роты М сели на холодные металлические кресла, отвечая в унисон: "Голубые пони!" - или что-то в этом духе, пока не становилось ясно, что они кричат "голубые молнии!" - прозвище своей бригады. М была шумной ротой. Черный, широко шагающий, капитан верил, что это поднимает боевой дух, а еще не дает им заснуть. Завтрак, обед и ужин в М представляли собой настоящий сумасшедший дом, потому что каждый солдат при входе в столовую должен был повернуться лицом налево, встать и проорать сержанту инициалы, означающие был ли он призван или пошел добровольцем. После еды сержант подсчитывал числа в каждой категории, а потом сообщал начальнику раздачи, который хранил их целый месяц прежде чем выбросить.

- Доброе утро, ребята, - произнес капеллан. Он носил шерстяную зимнюю одежду с черным шарфом - символов корпуса капелланов.

- Доброе утро, сэр! Голубые молнии! На страже! Мощный-мощный Майк! А-а-аггр! - прокричала рота в ответ. О выражении "голубые молнии" мы уже слышали. Девиз бригады был "на страже", и Майк соответствовал букве М в фонетическом алфавите, ну а "мощный" относилось к самой роте. "Аггр" был нужен для сохранения ритма, как переход к тонике в конце песни.

Облокотившись обеими руками на свою кафедру, капеллан протолкал ее на несколько дюймов вперед по черному линолеуму. Шкр-и-и-ич! И каждый в роте М сел ровно по струнке, когда капеллан начал говорить. Он сказал: "Мужество..."

Но в этот момент за сотню миль произошло очень важное событие. И если бы только рота М знала, что хрупкий сосуд их надежд разбился в то утро, их мысли полетели бы с лекции капеллана через другие штаты, чтобы осесть на (фанфары, пожалуйста)... Чилликотовском молочнике! Его имя было Элмер Палвер. Его маршрут пролегал к востоку от путей Норфолк энд Вестерн в Чилликоте, Огайо в 1950, когда началась корейская война. Элмер в своей скрипучей запряженной лошадью тележке, приносящий газеты от ворот, тихо и ободряюще стучащий в дверь, закрывающий за собой ворота, чтобы собака не выбежала на улицу, добрейший и самый энергичный молочник в городе, дающий детям Чилликота маленькие лакомые кусочки льда, тем детям, которые станут призывниками, когда он будет майором армии США в Вашингтоне в 1966. Палвер закончил срочную службу  в 1951, но выбрал карьеру офицера. Предпочитая пехоту во-первых, танковые войска во-вторых и артиллерию в-третьих, он не был направлен ни в один из этих родов войск, молодым лейтенантом он просил о службе в Корее, и был отправлен в Германию. Ах, капризные они! К 1966 году Палвер, уже будучи майором и все еще ужасно добрым, получил место в безоконных внутренних коридорах Пентагона. К месту прилагались старый вращающийся деревянный стул и новое задание: каждого (вы бы поверили в это? каждого!) человека в Армии по завершении тренировочного курса следовало направить на место службы. При том, что он не был похож на трех ужасных ведьм, танцующих возле котла где-то на вересковой пустоши, они становились Элмером Палвером.

Этим зимним утром у него лежала стопка тех жестких перфокарт размером со старую фунтовую банкноту. У этих карт были зелены грани, а еще у Палвера была вторая стопка бесцветных перфокарт, на каждого солдата, где бы он ни был. Сидя на своем вращающемся стуле, Палвер взял с круглой подставки трубку из кукурузного початка, набил ее табаком, раскурил и стал перебирать свои карточки. Делай он это предписанным способом, он должен был бы взять первые попавшиеся зеленую и белую карточки и соединить их бумажной скрепкой: солдата и его назначение, и так далее, снова и снова. Но майор был добрым человеком, он знал, что в его руках личности со множеством характеров, хотя это и означало работу во внеурочное время: сегодня была суббота, Пентагон был странным и пустым, а он хотел направить каждого солдата туда, где он будет наиболее счастлив. И на карте каждого парня были буквенный код, обозначающий где на столь разной планете он надеялся служить.

Кто-то из М хотел сладкой жизни в Европе, Кто-то выбрал солнечные Гавайи или теплые воды Карибского Залива. Несколько авантюристов предпочитали Японию. Если верить перфокартам, никто из двух с половиной сотен служивших в М не желал попасть во Вьетнам, - но это было не так, перфокарты не были верны. Биглоу хотел отправиться во Вьетнам. Он хотел этого по заезженной американской причине: делать деньги, потому что во вьетнамских джунглях он бы получал 65 долларов боевых в месяц, которые, как он подсчитал, дали бы ему 780 баксов после двенадцати месяцев службы. Эти расчеты он внес в компьютер, где рассчитал, что за несколько лет экономии эти деньги будут оценены в 1000 долларов, которые...дальше Биглоу не рассчитывал. Но за свою армейскую карьеру Биглоу не дал знать о своих предпочтениях надлежащим должностным лицам, в чем нет его вины. Многими ночами ранее высокий рядовой первого класса из отдела кадров собрал М вместе в комнате развлечений, месте в котором солдат видел сияющие зеленые бильярдные столы и столики для настольного тенниса, видел, когда драил линолеум под ними, во всех остальных случаях комната была на замке. Однако, той ночью она была удивительным образом открыта, чтобы рядовой первого класса раздал всем маленькие серые отпечатанные на мимеографе формуляры. "Так-с", - сказал он. "Сейчас! Те, кто хотел бы направиться в Европу впишут "Европа", - никаких гарантий. Сам он взял формуляр и крутил его на указательном пальце, и пока он говорил, он болтал его как соломинку в стакане или карандаш, выделывая им круги, жестом, который мог бы значить, будто армия заставляет служащих бесконечно заполнять формуляры. М же заполнили формы столь привычно, что за несколько минут навечно забыли, что вообще их заполняли. "Так-с", - произнес рядовой первого класса Соломинка. "Те, кто хочет на Карибы..." - и то же самое про Аляску, Гавайи, Корею, Окинаву и вожделенный Вьетнам Биглоу. Потом он собрал бумаги и телеграфировал их в Пентагон. Но Биглоу тем вечером был в наряде на кухне, стоя в белых облаках пара, очищая кастрюли. Так что код на его перфокарте был X, что означало отсутствие предпочтений.

Пыхтя своей сигарой и перебирая вторую стопку карточек, Палвер выяснил, что в этом месяце есть вакансии лишь в Германии и Вьетнаме. Этой морозной субботой он привел своего восьмилетнего сына, светленького Дугласа в Пентагон (через неделю придет очередь Лизы), и удовлетворяя его любопытство, он показал ему перфокарты, объяснив, что солдат, который хочет отправиться в Европу будет служить там, а солдат, желающий служить во Вьетнаме, хотя желающих и не было, отправиться туда. "Что если он хочет в Японию?", - настороженно спросил Дуглас, и Палвер объяснил, что хотя в это месяце и нет открытых мест для службы в прекрасной стране гейш и лепестков сакуры, он сделает все возможное для солдата и отправит его во Вьетнам, раз уж, кажется, он интересуется Востоком, то может посетить Японию, скажем, по пути в отпуск или возвращаясь домой. "А если ему хочется на Гавайи?", - произнес Дуглас, Палвер ответил: тоже самое, он отправится во Вьетнам. "Папа! Можно я сделаю это сам? Пожалуйста!", - спросил Дуглас, но отец усмехнулся и ответил "нет". Пока Дуглас сидел напротив него с набором мелков и рисовал разноцветные реактивные самолеты, его отец начал соединять карты вместе, белые и зеленые. В полдень Дуглас подкрепился гамбургером за своим столом, Палвер съел сэндвич с говядиной на белом хлебе за своим.

В полдень рота М с опасением ожидала в своих чистых бараках визит капитана Амейкера. Амейкер же беззаботно ехал по магистрали в Нью-Йорк в своем белом автомобиле Триумф с откидным верхом. Ха-ха! Это была уловка, на самом деле капитан никогда не посещал тренировочный лагерь. Хитрец старина Милетт, этот лукавый сержант всего лишь заставил М почистить себя получше, взывая к удивительному имени Амейкера, который на самом деле планировал быть в Гарлеме в этот полдень, простаивая в пробке с другом, который получал 50 долларов в час за то, что сидел на стуле рядом с Оливетти в студии фотографов журнала Ebony и, глядя ему через плечо, говорил: "пока ты здесь, принеси-ка мне стаканчик Грант". Вместо этого, М заканчивали чистку, начатую этим волком в овечьей шкуре - сержантом Маккиавелли-Милеттом. Он приступил к осмотру бараков в два часа. У него было нормальное настроение до того момента, когда его пальцы прошлись по тумбочке первого солдата, чтобы открыть ее. И тогда Милетт ощутил почти неосязаемое сопротивление, которое оказало кончикам его пальцев вещество, борьбе с которым он посвятил большую часть своей армейской карьеры. Он выкрикнул: "Пыль!" - и растянув пальцы так широко, что мог бы удержать баскетбольный мяч, сунул их в лицо незадачливому владельцу тумбочки, чье имя было рядовой Скотт. "Черт побери! Это стыд!" - прокричал Милетт, Скотти с кающимся видом опустил глаза. А черный капитан, обычно он был веселым парнем,. За день до опроса рядового-соломинки он смотрел сериал "Гавайский глаз" и в формуляре написал "Гавайи", чтобы потанцевать с девчонками лулу.

"Пыль!..Пыль!..Пыль!..Кругом одна пыль!" - произнес Милетт, бросаясь от тумбочки к тумбочке и проводя по каждой кончиками пальцев, как неистовая рука Панчо Гонзалеса. "За это можно отдать под трибунал! Вы не готовы к проверке!" - кричал он, и внезапно его с лица сошел фиолетовый цвет, кожа перестала быть как натянутая простыня, сержант больше не злился. Он смеялся. Он понял, что все это было нелепо - нелепо, что человек должен проходить проверку с пыльной тумбочкой. "Вам ребятам... вам ребятам", - смеясь, достав носовой платок и вытирая грязь с пальцев. "Вам лучше бы уделить мне внимание, потому что если вы не сделаете это сейчас, то не сделаете этого никогда. Только с увольнением по причине плохого поведения. И", - он недоверчиво покачал головой, - "это всего лишь сержантская проверка, но считаете, что ее проводит сам капитан!" Сам-ка-пи-тан, так он произнес это, быстрыми маленькими четверть нотами. Милетт был родом из Пуэрто-Рико. Дом, где он вырос, трижды сносили, иммиграция в Гарлем, работа чистильщиком обуви, чтобы сводить свою девушку в кино и беспокойство о том "что если она увидит, как я чищу обувь", мытье рук с бурóй и мысли о том "что если я коснусь ее, она может почувствовать запах" - десять лет, и он идет в армию, где сама жизнь гордится тем, что она наполнена человеческими стремлениями, даже если этот человек пуэрториканец. "Я был рядовым первого класса", - сказал он, вытягивая каждый звук и обращаясь к роте. "Когда офицер открыл мою тумбочку, ему пришлось надеть солнечные очки! Потому что у меня там не было полотенца, но все изнутри было оклеено алюминиевой фольгой! И он сказал мне: "Ты достигнешь многого". Глаза Милетта сияли, пока он вспоминал это, словно за радужкой у него была серебряная фольга. Он не мог примириться и простить роту М за то, что они не проявляли инициативы, им в самом деле было безразлично.

Его наказание: никаких отгулов после полудня в эту субботу. С этими грустными словами Милетт отправился домой, в свою квартиру в армейском гарнизоне, где рассказал о прошедшем дне своей стройной жене, показав ей грязный носовой платок. Демирджян и бóльшая часть людей легли спать на своих коричневых армейских одеялах. Палвер закончил работу, отвез Дугласа домой и свозил свою гончую к ветеринару, сделавшему ей прививки от гепатита, чумки и других собачьих болезней.

"Я ненави-и-ижу смотреть, как садится вечернее Солнце..." (ориг. композиция The Beatles - прим. перев.) Озабоченно перебирал струны своего банжо лысый парень в мужском клубе военнослужащих, он перегнулся через него словно хотел распутать узел на одной из струн. Казалось, он думает... почти... почти. Сестры Барнес танцевали в расшитых блестками платьях на центральной сцене, а Прохазка, один из нескольких представителей М на складных сиденьях клуба, тихо пел, крутя свою шляпу с козырьком перед коленом. "О, я ненави-и-ижу смотреть..." В семь часов, тем вечером Милетт отпустил М, но Прохазка не мог никуда пойти: у него не было денег, ему не платили несколько месяцев. Что-то шло не так в бухгалтерии.

Ладно... все в порядке, подумал он. Он весело пел и думал, что сестры Барнес  вполне привлекательны. Досада, он хотел бы купить им гамбургеры после шоу, но у Ширли и Ванды были и другие парни, для которых им предстоит выступить. Прохазка поужинал без них, но все в порядке, думал он, ему нравились гамбургеры. Прохазке все нравилось, правда. Ему нравилось сгибаться над полями на их семейном кукурузном поле в Айове, ему нравились походы в Миннесоте, сплавы на каноэ в щелочных водах рек и запах жареной рыбы ночью. Верь он в Бога сильнее, он бы благодарил его за эти щедроты, но он верил в свою страну и именно ее благодарил. В благодарность Америке он пошел в армию, как другие люди могли отдавать десятину в свои церкви. Ему было восемнадцать; все еще можно было представить его искреннее лицо и очки в тонкой оправе, напечатанные на какой-нибудь дружелюбной бутылочной этикетке, знакомой ребятам по всей стране, Тоник Старого Дока Прохазки.

Короче говоря, он был солдатом, который бы бесследно умер в следующей главе посредственного военного романа. Прохазка знал, что может погибнуть во Вьетнаме, но говорил себе, что есть в одиночестве в темном ресторане Пэрадайз сразу после службы, прихлебывая Колу из стакана, слушая песню об одиноком солдате, пишущем матери из самого Вьетнама, играющую в музыкальном автомате - он говорил себе, что все в порядке. Пусть лучше я, чем кто-то, кого ждут жена или семья. Его мать уже умерла. Одним зимним утром, растапливая печь в их фермерском доме в Айове и не зная, что труба была закрыта льдом, она была смертельно ранена, когда печь взорвалась, а отец умер от ожогов в больнице через полгода. Прохазке тогда было семь. У него было предчувствие об этом - сон тремя ночами ранее. Прохазка часто что-то предчувствовал.

Песня в автомате стала его любимой:

Любимая мама, мне дали время написать,

Я так скучаю и мне нужно знать,

Что ты хотела мне в письме сказать,

Что с почтой получил сегодня я,

О людях марширующих по нашим улицам...

Прохазка знал о них. В рождественский отпуск у него был высокий веселый приятель по имени Мортон, они ездили в город, где дама на Таймс Сквер дала им белые листовки, которые гласили, что мы разносим азиатские деревни, убивая мужчин, женщин и детей. В другой её листовке была изображена маленькая камбоджийская девочка, сожженная напалмом американскими солдатами. Прохазка улыбнулся на это. Он знал американских солдат лучше - они любили детей. Вежливо он и Мортон вернули листовки даме.

...марширующих по нашим улицам,

На их листовках надпись "нам не нужен мир",

Солдатам в иноземье не нужна война,

О, мама! Расскажи, за что сражаюсь я.

Песня так и называлась "За что сражаюсь я." (What We're Fighting For)

Скажи, что мы деремся за красно-бело-голубой!

Или забыли о Корее и Японии они?

Над дверью нашей нации не взреет другой флаг...

Именно... именно, думал Прохазка. Потому он и служит - сперва Вьетнам, потом Тайланд, дальше Гавайи, Калифорния и Айова. Он хотел, чтобы дети тоже познали его радости: петь и рыбачить в Миннесоте, запивать гамбургеры Колой.

Над дверью нашей нации не взреет другой флаг...

О, мама! Расскажи, за что сражаюсь я.

С этим настроением у Прохазки снова появилось предчувствие, он знал, что его отправят во Вьетнам и был рад этому. А еще он был рад тому, что дал один тайный толчок мельнице богов: днем или двумя ранее, он сжульничал при зачетной стрельбе на рубеже, вложив в магазин на два патрона больше и выстрелив ими в цель. Сейчас он думал: "У меня высокий результат, я достаточно подготовлен, чтобы отправиться во Вьетнам". Он вложил еще десять центов в сверкающий музыкальный автомат, снова включив свою песню.

Холодало. М сейчас были на учениях. Это означало жить в палатках и продираться утрами, днями и вечерами по четырем квадратным милям учебных полей сражений, с оружием наготове, шлемами на головах, учась как вести себя в присутствии врага. И это значит - ух! Пачкать военные ботинки, это значит собирать капли воды во фляжку и жесткие круглые пятна засохшего соуса на мисках, это значит копоть на винтовках, это и еще то, что через двадцать четыре часа после того, как рота М закончит учения и вернется в свои пыльные бараки со всем грязным хламом, их проверит сам майор.

"Я бы не стал волноваться, - не думаю, что он вредный", - говорил парням Прохазка, - "у майора нет времени", - что было неверно. Потому что когда М закрепилась в холодных ростовых окопах, капитан, стоя в стороне говорил "угу... угу", пока майор перечислял свои ожидания с головы до ног. Он говорил капитану: "Первая вещь - это латунь", - имея в виду маленькие желтые пуговицы с маркировкой Соединенных Штатов, - "Я хочу, чтобы они были на пять восьмых дюйма", - считая от пряжки ремня, - "я действительно проверяю это. Дальше – шарф", - показывая на своем синем пехотном шарфе, - "он должен быть туго завязан. Спускаемся ниже. Медаль пехоты США - она по центру? Пуговицы на карманах...". Его звали майор Смолл. Хороший офицер, ветеран Вьетнама, он нравился солдатам, но его трагедия заключалась в том, что он был на неопределенной ступени армейской карьерной лестницы: уже не капитан, но еще и не подполковник, ему нечем было заняться, кроме как командовать батальоном, что и означало ничего не делать. Звание позволяло ему лишь такие малые проявления творчества, как рекомендации к маркировке пробирок для мочи "ПРОБИРКАМИ ДЛЯ МОЧИ" и замечания насчет того, что в ходе последнего посещения практического поля боя сержант жевал зубочистку. Получив письмо майора с замечаниями, окончивший колледж лейтенант, ответственный за зону учений, написал сдержанный ответ: "По-видимому, замечание было сделано человеку впервые",  - но потом дострочил - "я уверен, что рано или поздно в любом месте люди отдыхают от своих ежедневных обязанностей", - а потом нацарапал, - "Res Ipsa Loquitur", (дело говорит само за себя - прим. перев.) надеясь, что майор оценит это. В отличие от президента Линкольна, лейтенант ирландец воистину выстрелил письмом, хотя и знал, что армейская иерархия вздрогнет и выстрелит письмо в ответ раньше, чем его листок успеет прошуршать по столу майора.

Лучше было бы провести выходные в Торремолинос, ждать повышения по службе и писать "Мемуары младшего офицера", но устав запрещал это. "...Хорошо", - произнес майор, - "в самый низ. Ботинки начищены?" Майор резко развернулся на каменистой поверхности, с участием подмигнув капитану роты, остановился, чтобы сказать рядовому побриться и вышел с поля.

В это время рота М в своих окопах ждала учебной атаки. Под небом цвета дыма заводских труб тянулось вдаль пустое поле боя, казалось, человеку потребуется месяц, чтобы пересечь его, а встретятся ему только вороны.  У солдат было немного холостых патронов в магазинах холодных винтовок, а после того как они закончатся, им было предписано с энтузиазмом кричать "бах! бах! бах!". Молодой лейтенант, перебегал от одного холодного окопа к другому, дружески хлопал ребят по шлему и подбадривал парой слов, его манера хвалить и воодушевлять людей в разговоре позволила бы ему стать прекрасным вожатым в лагере бойскаутов на гражданке, хотя он работал страховым агентом. "Эй там!" - сказал он владельцу пыльной тумбочки - Скотти. "Я вижу твою позицию, знаешь почему? Твоя миска! Я издали слышу, как она гремит. Набей ее чем-нибудь", - произнес лейтенант. "Набей ее листьями, хвоей, парой перчаток, газетой, туалетной бумагой, тряпкой, ветошью", - кажется он продолжал, - "телеграфной лентой, перьями", - и Скотти обратил внимание, пытаясь вспомнить все, чем лейтенант посоветовал ему набить миску, чтобы она не гремела. Лейтенант хлопнул его по шлему и двинулся к другому черному солдату, который, казалось, замерз до смерти в своем окопе. "Эй, парень, ты замерз?" - спросил он. "Да, сэр." - раздались слова из могилы. "Откуда ты?" - "Ньюарк, сэр." - "Что ж, в Ньюарке так холодно не бывает?" - "Нет, сэр." - "Что ж, разве ты не играл в ба-болл в такой холод?" - "Что, сэр?" - "Не играл в баскетболл?" - "Нет, сэр" - "Что ж, и на улице не играли?" - "Нет, сэр, мы были в спортивном зале." - "Что ж, когда-нибудь вы играли на улице?" - "Летом, сэр." Лейтенант пожал плечами, не стал хлопать его по каске и двинулся дальше к Вильямсу, тоже черному, мирному мальчику из Флориды, чье воображение поражало своей невинностью каждый раз, когда армия давала понять солдатам, что от них нужно. "Молодец, прячься в окопе всем телом, чтобы ничего не выглядывало",- похвалил лейтенант. "Только твоя голова."

"Только моя голова, он шутит?" - сказал себе Вильямс. Возможно ли, чтобы изо всех-не-перечислить костей его тела, армия требовала бы выставлять ту самую, наиболее чувствительную к вражескому огню. Выходит, здравый смысл чужд службе? Вильямс верил, что он бы самоотверженно высунул из окопа руку или локоть, если того потребует долг, ночное испытание или что-то еще, но голову? "Они тебя сюда притащили, теперь ты их", - подумал он. Конечно, он бы предпочел получше устроиться и смотреть через... ну, перископ, как все идет само собой на ничейной земле. Перископ, он вспомнил, что купил его, когда ему было семь, он был синего цвета и, да!, на нем были желтые кометы. Он прокрался по Флориде и шпионил за тремя своими маленькими братьями и тремя сестрами, и никто из них не заметил. Перископ можно было бы закрепить на прицеле винтовки, винтовку можно было бы держать над окопом, хмм. Вильямс думал об этом, когда началась учебная атака, и Чоктоу - сержант индеец крикнул через громкоговоритель: "Американцы, сдавайтесь! Если вы не сдадитесь, мы отрубим вам пальцы!"

Той ночью на приеме пищи Вильямс говорил о перископах со своим более опытным другом из Филадельфии, Хофельдером. Они оба сидели на покрытом инеем поле, в их небольших мисках бледные овощи сливались один с другим, как подкрашенная вода. Ужин кроме ледяного привкуса ничем не отличался от обычной пищи роты М. По правде сказать, в этот момент, с учетом часовых поясов, вся американская армия получила одно и тоже блюдо. Это называлось главным меню. В роте М оно отличалось тем, что не подавалось тушеное мясо, его заменяли сосиски. Вильямс и Хофельдер поглощали это главное меню, когда Вильямс коснулся своей революционной идеи. 

- Да, но ты не сможешь видеть только перед собой, - сказал Хофельдер, - Не получится смотреть по бокам.

- Ну... - произнес Вильямс.

- Нет смысла смотреть вперед, если к тебе собираются прыгнуть в окоп сзади.

- Ну... может это и не сработает, но может и сработает, - ответил Вильямс.

- Я бы не стал использовать такую штуку, а выбросил бы ее, если бы мне ее выдали.

- Ну... может это не правильно, но может и правильно, - произнес Вильямс, задумчиво пережевывая свое овсяное печенье.

Вдали они могли слышать звон маленьких колокольчиков, обычно висящих на шее у коров, на самом же деле это солдаты заканчивали ужин и мыли свои миски в баках, стоящих в клубах пара. Конечно, во тьме слышались и другие разговоры. Обычные палаточные темы ("Не важно кто она, с любой девчонкой можно закрутить." - "Нет, если она христианка", - "Да мне без разницы, христианка она, еврейка или буддистка..."), но той ночью в холодной палатке отделения Вильямса, быстро вплетаясь в обыденные темы, зашел разговор о чем-то выдающемся. О Вьетнаме. Он возник, практически, сам собой. М вернулась назад в девять утра, столпилась у пузатой печки, а ветер бешено качал лампочку, так что ее тень металась по полу. Когда кто-то вошел, солдат из Техаса пробормотал: "Закрой дверь, или ты родился в сарае?" Второй солдат сказал: "Он родился в пещере, вот почему не закрывает дверь." а третий произнес: "Сейчас так холодно, а мы будем двенадцать месяцев, где ночью не холоднее ста градусов (около 38о С - прим. перев.)".

Речь шла о нем, тема изредка поднималась по ходу учений, Вьетнам был в далеком будущем - через недели. Последнее слово в разговоре было за Йошико, мальчиком с тяжелым характером, родом из Калифорнии, из семьи японцев, родители редко ему писали. Ему сообщили, что армия не отправляет азиатов во Вьетнам, потому что другие солдаты могут по ошибке выстрелить в них. Йошико сказал: "Дерьмо", - его любимый речевой оборот, идиома, которая в голосе Йошико скользила по наклонной вниз и закручивалась вверх, как хвост скорпиона или уголки его рта. "Меня туда не отправят: я азиат", - объявил он, и люди снова заговорили о холоде.

Излишне говорить, что Йошико в опроснике Соломинки просил отправить его в Японию: у него там была бабушка. Вильямс вписал Европу, где нет опасных окопов, а Хофельдер выбрал Корею."Нет! Нет, нет, нет!" - подумал Демирджян, они могут пытать его, отправить под трибунал, тра-та-та расстрельной командой, что угодно! Но: "Я...не...собираюсь...бриться!" Его товарищи выходили из парикмахерской словно безумные, раскидывали руки, пинали тумбочки, взывали к богам "как я отправлюсь домой на эти выходные" или "как я сейчас женюсь", один Демирджян оставался млекопитающим: он просто сказал "нет": "Нет!" При помощи болевого захвата сержант мог держать его в кресле, вжик! С электрической машинкой нужно было всего лишь пятьдесят секунд, но политика была такова, что солдата не подравнивали, и, определенно, не доставали из его кармана бумажник, чтобы отдать парикмахеру семьдесят пять центов, по общему тарифу. Демирджян вырвался на свободу, оставив парикмахера на четверть беднее при его поминутной оплате. Однажды, когда мастер выезжал из ворот на своем Кадиллаке, сам генерал пробормотал: "Мне стоило бы заняться этим делом».

Это было идеей сержанта - стрижка. Из-за того, что майор планировал завтра провести проверку, тумбочки стояли параллельно, туалетные принадлежности в каждой из них пребывали в гармонии, все еще сержант ощущал, что его чувство симметрии будет подорвано этими бесконтрольными башнями протоплазмы, между которых и пройдет майор: одни были брахицефалами, другие с прогнатизмом, некоторые другого цвета. Пожалуй, пластическая хирургия была бы нелепа, но он, по крайней мере, мог привести роту М в одно гармоничное состояние лысоголовости. Демирджян знал, завтра он будет торчать, как дикобраз на тыквенной грядке, он предвидел это, он представил, как майор подходит к нему, говорит: "Солдат, ты, что не знаешь, что волосы в присутствии офицера нужно удалять?" - или нечто столь же испепеляющее, холодно глядя на него. Демирджян думал, что если это случится, он не сможет сдержать себя, индивидуалиста, армянина, он думал, что прокричит майору ужасные вещи, его сердце сжалось, когда он увидел себя, срывающего форму, бросающего боевое снаряжение на пол, переворачивающего тумбочку...

"... Почему бы и нет?" Если уж это не вышибет его из армии, сможет ли вышибить что-то еще? Подумал Демирджян. И так, следующим утром Демирджян стоял рядом со своей зеленой тумбочкой, ожидая роковой вопрос майора, с намерением следовать своему естественному стремлению.

По правде сказать, майор сам по себе не хотел бы проверять М, то был неприятный долг. Для каждого солдата, к которому он подходил, это значило поднять винтовку в положение для осмотра, произнести: "Сэр! Рядовой такой-то, такого-то взвода», - и М была тем, что есть... что ж. Когда майор начал со Скотти, все прошло гладко, Скотти был спокоен, но когда он подошел ко второй тумбочки, солдат, стоявший там, громко прокричал: "Сэр! Рядовой Пэндер! Третий взвод!" - и покрыл майора маленькими каплями воды, которую он не мог стереть, потому что будучи одетым, как и полагается проверяющему офицеру, в армейскую зеленую униформу с радужными ротными планками, он считал, что будет выглядеть нелепо, постоянно проводя по лицу платком. "Тебе не обязательно говорить так громко», - сказал он Пэндеру, который был чемпионом лагеря по боксу в тяжелом весе, - "говори как обычно в разговоре». Но ему нужно было проверить еще две с половиной сотни солдат. Наконец, он подошел к парню с лицом парового котла, готового взорваться, обещающим более горячий прием, чем у большинства. Майор покорно стоял там, но и Демирджян ждал, ждал того особого вопроса. Казалось, прошли целые геологические эпохи, проявились каньоны, вымерли динозавры, пока одна из сторон, в конце концов, не нарушила ужасающую тишину, прошептав: "Мое имя - майор Смол».

Захваченный врасплох, Демирджян произнес: "Ух..." - а потом, - "Сэр... Рядовой Демирджян».

"Постарайся не забывать говорить это", - сказал Майор и зашагал дальше, оставив Демирджяна в конфузе... и в армии.

Сто пять человек из роты М должны были отправиться во Вьетнам, почти половина. Когда пришел небрежно набранный список их имен и порядковых номеров, добродушный первый сержант роты отправился в свой солнечный офис, открыл манильский конверт и побледнел. Он скачками и ухватами пробежался по именам, снова сложил листы вместе, закрыл конверт, обернув небольшие красные ленты вокруг двух коричневых картонных кнопок, запихал его в ящик стола, закрыл его и убрал маленький ключ в карман. Он подумал, что не сможет хранить ужасную тайну вечно, и придет судный день, когда ему, первому сержанту Догерти, придется сказать все роте М. Он знал о потерянных батальонах, японских маршах смерти, атаке легкой бригады, никто не становился солдатом, не понимая, что может произойти нечто, но никогда за всю свою карьеру трагедия так близко не подбиралась к Догерти. Он сказал себе: "если только, если только у меня были бы для них и хорошие новости!" - вроде как добрый семейный доктор может сказать: "У вас астма, вам стоит переехать в Аризону». А потом в глубинах разума Догерти взошел рассвет экстраординарной идеи. Нечто, что он мог сделать для несчастных ребят из М, и он поспешил к следующему солнечному офису, где произнес: "Сэр..." - и изложил свою мысль капитану, который, хотя и восхитился, сказал, что утвердить это не в его полномочиях и пришел с ней к майору, который с искренним чувством "я сделал бы, если бы мог" передал ее полковнику, который осторожно направил ее к генералу, посоветовав разрешить, пока в самом низу громадной пирамиды Догерти ждал, ждал, исполнения своих больших надежд, воодушевленный тем, что ни один первый сержант в истории лагеря, как бы он ни стремился попасть во Вьетнам, никогда не проводил столь фантастическую вещь.

Тем временем, у генерала были дела другого рода. Генерал Экман отдавал приоритет тому, чтобы теоретическая подготовка пехоты была более эффективной, он собрал своих исполнительных  полковников и майоров в конференц-зале и прочел им лекцию о его понимании слова "эффективный". Он сказал: "Класс - не место для сержантских "раз! два! три! четыре! живот втянуть! грудь колесом!", нет, когда сержант преподает, ему нужно быть расслабленным, разговорчивым, следует использовать жесты, чтобы донести то, о чем говорит, как в бейсболе, баскетболе, где угодно, лишь бы работало. Посмотрите на меня: у меня руки в карманах", - произнес Генерал, едва скрывая улыбку. "Есть человек, который не может понять меня, из-за того, что у меня руки в карманах? Если так", - подмигнув, - "то мне следует их достать", - и полковники с майорами усмехнулись, понимая, что он хотел сказать. В свою очередь, они изложили мысль своим капитанам, которые упростив, передали ее далее - своим лейтенантам, и так пока сержанты, которые собственно и вели занятия по теоретической подготовке, не выпили из этого кубка Пиерской мудрости последнюю оставшуюся каплю: будьте эффективнее. Это крепкие сержанты поняли как "стойте смирно и кричите громче". "Давайте", - скажет сержант Чоктоу, стоя непоколебимо, как пушечный ствол, - "Давайте начнем с! осмотра! линий на этой карте!" - его шея почти недвижима, - "это... поправка! это! новая виляя-улепетывая!", - мало кто сможет прокричать "вероятная линия развертывания", в яростном сержантском стиле, стоя по стойке смирно и втянув живот.

Но был и сержант, который посмел оставаться естественным - сержант Фолей. Лысый сорокалетний типаж ирландского рассказчика, в моменты, когда офицеры не наблюдали за ним, он расслабленно стоял у доски, держа руки в карманах, или иногда доставая кулак, чтобы показать что-то жестом. Слова, что он говорил, почти ощущались на вкус, старые кожаные слова, слова с дерна елового леса. Он стоял, держа глаз на двери класса, чтобы ни один полковник или майор, остановившийся перед ней, не увидел его в позорных немужественных позах. "Я знал парня в Корее", - скажет он, посмеиваясь. "Перед его окопом росло маленькое, едва заметное вечнозеленое дерево. Но когда пришло утро, это было просто вечнодерево, потому что он так о нем заботился, что сбил выстрелами всю зелень!".

Снежный день в открытой всем ветрам лачуге Клондайка, вот чем была классная комната Фолей, он обучал М кое-чему важному: выходам в ночной патруль. "Смотрите, если вы собрались проникнуть в корпус прачечной начальника хоз. снабжения", - начал он, улыбаясь, но, сохраняя серьезность, - "хорошо... можете оставить фонари включенными. Но если вы собрались в другой стрелковый корпус, вам следует быть осторожными и использовать каждую, малую, дрянную вещь", - неприятно для Фолей, еще хуже для ушей солдат М, - "Если ваша винтовка сломалась, вы будете стоять там с пальцем вверх? Если будете, то знаете как вернетесь назад в штаты? В деревянной шинели. Если вам больше нечем бить Чарли", - Чарли наши враги во Вьетнами, Виктор Чарли (VC, Vietnam Communists, - прим. перев.), - "ткните ему большим пальцем прямо в глаз и давите до дна черепа!" Фолей давал наставления с грустной сентябрьской улыбкой. Смешно, как два незнакомых человека выдавливают друг другу глаза, подумал бы Свифт или Брехт, но Фолей не начинал эту войну, он лишь учил как ее вести. "Вот так надо о них позаботиться. Схватите их за яйца, если вы схватили их, то больно не будет".

Сидя на холодной скамье, один из учеников Фолей внимал его каждому дьявольскому слову, его звали Руссо. Маленький, круглый, с дикими глазами, донкихотская жертва многих значительно более поздних телевизионных шоу. Руссом неожиданно солгал и пошел в Армию в шестнадцать, и он сидел, нашептывая героические вещи вроде "Аагрх!" вслед за Фолей. А за Руссо сидели два старших солдата и играли в крестики-нолики, третий прошептал им: "я знаю кто выиграет". Друг Демирджяна Салливан играл с инструментом для починки винтовки, размышляя: "Эта вещь могла бы быть смертоносным оружием. Крак-к-к! Выбить чей-нибудь глаз". Стоя, не сидя, Прочаска пытался не заснуть после ночи хождения кругами в карауле, еще один парень из караула сейчас медленно чувствовал, как ремонтный инструмент толкает его под ребра, а Салливан произносит: "Проснись". - Салливан тоже был в карауле. Демирджян, оттуда же, нагнулся над своим перекидным блокнотом, рисуя длинную зигзагообразную линию, его шариковая ручка не отрывалась от бумаги: стиль искусства, к которому они пришел в двенадцать, независимо от Пола Клее. Сперва он рисовал значок каретки "^", потом соединял его с другим под ним, пока его маленький набор кареток не начинал превращаться в сержантские шевроны. Вокруг них скребущая ручка Демирджяна очерчивала руку, с легкими поворотами вырисовывала пальцы, искривлялась по безволосой голове, спадала в отвратительную улыбку и после пути назад к животу проявляла себя в паре ног, прерываясь на левом боевом ботинке, где Демирджян заметил, что забыл нечто. Снова касаясь бумаги ручкой, Демирджян написал на рукаве, где находятся полоски, отмечающие время службы, слово "ТУПОЙ".

- Все одной линией, - прошептал он Салливану, показывая рисунок.

- Одной линией?, - и проводя по ней пальцем, - "Да-а, все одной линией. Капитан?"

- Сержант! - ответил Демирджян  с уязвленным чувством.

Против Фолей у него было то, что он продолжал твердить о Вьетнаме, Вьетнам, Вьетнам, Вьетнам. "Конечно, он должен мотивировать людей,  но хорошего понемножку",-  думал Демирджян, слово было выпито до дна. Как у большинства из М, у Демирджяна была мысль: "Какого черта, кто-то уже должен отправиться туда", и как большинство из М, Демирджян скорее отправился бы во Вьетнам, чем сидел и слушал, как сержант о нем рассказывает, проверяет его тумбочку, приказывает подбирать спички и чистить ботинки, - любое место будет лучше М, если там не будет так холодно. Все еще оставались и другие романтические места, когда рядовой первого класса Соломинка проводил опрос, Демирджян написал "Европа" на одном из формуляров, "Карибы" на другом и "Корея" на третьем, но это не прибавило ему шансов на успех.

"Вперед!" - Фолей и его ночной патруль шли в атаку. "Двигайтесь! Стреляйте от бедра, если увидите кого-то в норе, а он бросит гранату, прыгайте к нему в нору! Для этого вам и дан штык на конце винтовки!"

- Агррх! Примкнуть штыки! - выкрикнул Руссо себе под нос.

- Потом... вы... убегаете... и теряетесь в лесу так быстро, как только можете. Потому что старый Чарли пойдет за вами!

- Эй, - шепнул Салливан другу, - как твоя жена и мои дети?

Окончив лекцию, Фолей включил цветной фильм. Ведущий также рассказывал по ходу дела. Он сказал: "Я сержант Кроули и я выхожу в ночной патруль", - и продолжил, - "Я готовлю своих людей, они надевают камуфляж, я даю им грязь, землю, пепел и жженую пробку, они натирают этим ботинки, одежду, стволы винтовок, пряжки ремней, штыки..." Демирджян смеялся и смеялся, он не мог удержаться. Фолей тоже улыбнулся, он понимал, но другой сержант с тремя боевыми звездами и двумя пурпурными сердцами заметил легкомыслие Демирджяна и лишь огрызнулся: "Смотри и слушай!" - сказал он, имея в виду Демирджяна и Вьетнам. "Он из тех, кто погибнет в первую неделю! Смотри и слушай!"Темным ранним пятничным утром рота М, не ведавшая знакомства с тем, каким особенным будет день, была разбужена сержантом, как обычно проходящим через залы  Аида и трясущим кровати со словами: "Подъем... подъем... подъ..ем, джентельмены". В четыре утра с бараками было что-то не так, они были низкими, будто лампу без абажура подвесили в конце ствола шахты, на стенах которой спят большие коричневые гусеницы. Конечно же, снаружи было темно. Транзисторный приемник чуть слышно, игравший рок-н-ролл ночью, закричал некой невообразимой аудитории: "Пошли! Пошли! Пошли!" - а диктор объявил, - "Сегодня холодно и ветряно! И я скажу вам, что холодно будет весь день  -  не выше двадцати (около -5о С, - прим. перев.)". Кто-то из роты сказал: "Проклятье", - а остальные шептали из-под недвижимых коричневых одеял о двух видах ...зунчиков. Где бы ни находилась радиостанция, ее точно не было на планете роты М, где время шло медленнее. Из новостей, Джонсон встретился со своими старшими советниками, что означало кое-какие дела в Южном Вьетнаме.

Рота позавтракала главным меню, из него ничего не исключили, ничего не заменили суррогатом. Затем высыпала наружу на церемонию поднятия флага в шесть утра, построившись в темные порядки на снегу. Перед ротой стоял Догерти, первый сержант,  его дурное настроение еще не вполне улетучилось после двух черных кофе, которые он выпил под звук римских колесниц в столовой, хмуро водя большим пальцем по манильскому конверту с шепотом: "Плохой день в Блэк Роке... Плохой день в Блэк Роке". Из проигрывателя MX-39A/TIQ-2 в офисе адъютанта в полумиле от плаца прозвучал рожок. М отсалютовали. Где-то в ночи поднялся американский флаг, но солдаты видели лишь, как он растворяется во тьме над бараками среди Стрельца, Скорпиона и Весов. Когда музыка закончилась, Догерти убрал руку от козырька, и обернувшись к роте произнес: "Вольно! Следующие лица получили назначение во Вьетнам, - когда я назову ваше имя, отзовитесь и отправляйтесь в комнату отдыха. Аррингтон!" - в ответ - тишина. "Аррингтон!"

Кто-то ответил: "Он на кухонных работах", - и Догерти в спешке продолжил перечислять имена по списку.

Так рота М постигла свою судьбу. Позже тем днем пошли теории, почему тот или иной солдат был или не был выбран, фразы вроде "перетасовать карты", "имена в шляпе", "дротики на мишени" и "ты-ты-ты" слышались в шумных казармах, но рота М не предполагала, что избирающий перст принадлежал ей самой, потому что задолго до того, как были отпечатаны на мимеографе формуляры Соломинки, были найдены десятки причин. Есть теория, которой мы обязаны парню из Флориды, охотнику на аллигаторов по имени Ньюман, который не мог согласиться со случайностями во Вселенной. Заметив, что он сам,  Вильямс из Флориды, Мортон из Техаса и Йошика из Калифорнии получили направление во Вьетнам, он предположил, что армия посылает туда людей из южных штатов, которые скорее акклиматизируются на жаре, - правдоподобная гипотеза, у которой появится несколько сторонников. Конечно же, это было совпадением, Ньюман выбрал Японию, а с Вильямсом вышло несправедливо: он был внизу колоды зеленых перфокарт, и Палвер, покуривая свою сигару, достал карточку этого тихого черного оператора перископа и понял, что у него не хватит мест в Европе для каждого солдата, который бы хотел туда попасть. Наконец, он позволил своим пальцам подчиниться бессистемным электрическим импульсам мозжечка, пропустив Вильямса и дав назначение  в Европу следующему солдату, другому высокому негру, который уже стоял у двери своего первого сержанта с просьбой перевода во Вьетнам. Когда он писал "Европа", он не думал, что там бывает снег.

Демирджян пошел в телефонную кабинку и позвонил домой. "Жирьер", - тихо сказал младшему брату, засовывая окровавленный носовой платок обратно в карман. Его платок прошел этой дорогой после того, как из носа пошла кровь, когда он начал плакать, перестав смеяться, - первая из трех эмоциональных реакций на новости, которые он сейчас передавал Жирьеру: "Я получил назначение во Вьетнам". Его друг, покоритель женских сердец Салливан, который все еще мечтал о том, что он отправиться на Карибы, где будет встречаться с девчонками в желтых бикини, поспешил в шумную комнату отдыха, узнать предназначался ли крик Догерти "Салливан!" ему или другому Салливану роты М.

- Тот, что RA 1146..., - начал Догерти.

- Здесь, сержант, - произнес Салливан.

"Хорошо, другой Салливан может уйти". И Салливан подумал: "Какого черта?" С уязвленным видом, он откинулся на автомат по продаже мороженого. Биглоу, желавший отправиться во Вьетнам, но не предупредивший, из-за мытья кастрюль, об этом Пентагон, расплылся в улыбке, но он всегда улыбался, он выглядел как одно из тех лиц на баварской фарфоровой пивной кружке, которые улыбаются и улыбаются самоудовлетворенно, независимо от того, пуста или полна кружка. Не найдя ничего рядом с именем Биглоу кроме знака "Х", означающего отсутствие предпочтений, Палвер назначил его во Вьетнам. Хофельдер, парень из Филадельфии, который больше не думал о перископах, справившись с лихорадкой, с удовольствием покинул больничную койку, чтобы направиться с друзьями во Вьетнам, едва ли он предполагал, что часом позже отдел кадров получит телеграмму от Палвера, перенаправляющего Хофельдера в Форт Льюис, Вашингтон. Руссо, Лохинвар (см. В. Скотт. "Лохинвар", - прим. перев.), вступивший в вооруженные силы в шестнадцать стоял в шумной комнате и наносил быстрые решительные уколы штыком и удары прикладом воображаемого оружия. Он радостно отправлялся во Вьетнам, хотя ему еще и не полагалось служить в Армии. Были и дружеские рукопожатия, и хлопки по плечу. "Мы будем там все вместе", - рота М была счастлива этому, видя как комната наполняется знакомыми лицами, буквально вытесняющими остальную вселенную кроме одиноких туалетов и душевых стоек, которые еще восемь недель и в грядущем году будут уютно находится поблизости. Большинство ребят из М были счастливы отправиться туда, где будут их друзья, где сержанты не будут повсюду ими командовать, где не будет снега. Немного удивительно, но Америка почтила их тем, что сочла достойными выполнять основную задачу по своей защите.

Кто-то спросил: "Что случилось с Чаской?" У всех в роте М фамилия была нанесена через трафарет на карман рубашки, но, конечно же, звали всех по шутливым уменьшительным прозвищам от них: Скотти, Вилли, Салли, Демёрдж, Йошику - Йойо, а Прочаску, который сейчас стоял опираясь на свою кровать - Чаской. Он всхлипывал и устало двигал кепку по волосам, его плечи трясли железную станину кровати, голос запинался: "Это слишком. Мои не... мои нервы на пределе", - и, - "этой мой первый нервный срыв", - и, - "я хотел бы просто выйти наружу и замерзнуть до смерти", - и, - "я никогда не думал о самоубийстве, но сейчас эта мысль пришла ко мне". Он ничего не мог поделать с назначением во Вьетнам, по сути, он не отправлялся туда. В день опроса, вспоминая красивую семнадцатилетнюю шведскую девчонку в ресторане Пэрадайз, подававшую ему вкусные гамбургеры, он написал "Швеция" в опроснике Соломинки, Соломинка, зная, что Швеция сохраняет нейтралитет и американские солдаты там не размещаются изменил ответ на Европу, а Палвер назначил его в Германию. Нет, Прочаска впал в крайность из-за цепи событий, начавшуюся с того самого солдата, который спросил "Что с Чаской?". Несколькими ночами ранее, выглаживая свою форму, неосторожный парень обжог Прочаске руку, нанеся открытую рану. Так что естественно, Прочаска не хотел опускать больную руку в бак с горячей водой и пеной щелочного мыла, которое использовала морская пехота, когда он был в наряде на кухне роты К этим знаменательным пятничным утром. Однако, это случилось. Кухня роты К была той самой кухней, которой генерал выдал ежемесячную переходящую награду: деревянный диск с бронзовым щитом, на котором нанесен рисунок с намеком на геральдику: поварская шапка с половником справа от трех соусниц. Награду, которую начальник раздачи очень сильно хотел бы постоянно видеть на этом почетном месте над паровыми овощеварками. Его звали сержант Сода. Так что когда Прочаске сказали погрузить его поврежденный орган в щелочной бак с горшками и кастрюлями, он был вынужден вежливо возразить. Вы все еще с нами? Сода имел на кухне превосходство над наполовину искалеченным солдатом в наряде, и его поварской персонал беспощадно отомстил Прочаске, крича на него: "Поторопись! Быстрее! Вперед! Сделай это!", - пока тот вычищал узкие цементные полосы между кафельной плиткой на полу Соды. Неспособный больше выносить это, Прочаска бежал в дружелюбное убежище М, где сейчас опирался на кровать в слезах, пытаясь собраться. Он простонал: "Мне нравилось на кухне, там было весело, но сейчас... Я лучше бы отправился во Вьетнам, только бы выбраться отсюда!"

Ну конечно, он бы отправился. Потому что с одобрения высших эшелонов, всем отправляющимся во Вьетнам полагался отпуск на выходные с полудня того дня, это и было хорошей новостью от Догерти. Он изложил ее экспедиционным силам М, когда они собрались в сияющей комнате отдыха. Он сказал, что в восемь утра их ждет политинформация, в девять часов их ждут два часа армейской муштры: всякие налево-направо, последний урок их пехотной подготовки, в двенадцать они отправятся на обед, и когда серые казармы будут вычищены, они получат свои отпуска, у них будет две ночи, чтобы провести их с семьями перед тем как отправиться на войну, хотя это и означало пропустить проверку самого полковника. А в воскресенье они должны, - строго сказал Догерти: "Должны быть на месте до полуночи воскресенья". С понедельника по среду они заполнят необходимые формуляры, получат свое зеленое белье, в четверг покинут учебку, в пятницу отправятся во Вьетнам. "Сейчас! Нам нужно забраться высоко туда, где сидит бригадный генерал Экман", - произнес Догерти. "Парни, вы можете выразить свою признательность за этот трехдневный отпуск, вернувшись воскресной ночью!"

"Да, сержант!" - ответила М; отпуск был всем, о чем они думали.

"Если вы не вернетесь, то отправитесь под трибунал. Парни", - Догерти замедлил голос, - "это будет не просто самоволка. Это называется "самовольное оставление части". Парни", - медленнее и медленнее, как патефон с выдернутой вилкой, - "я думаю, потянет лет на шесть и УПП", - увольнение с лишением прав и привилегий. "Вам не стоит оставлять часть. Сделайте это", - его голос снова стал набирать скорость, - "и получите УПП на всю жизнь! И! Так как ни вы, ни ваши дети не получите нормальную работу! Потому что у них не будет приличного образования! И они не будут нормально питаться! Потому что у вас не будет денег! И ТАК! ВСЕ ВЕРНУТЬСЯ В ВОСКРЕСЕНЬЕ?"

"Да, Сержант", - ответила рота.

"Парни", - заговорил капитан, - "Парни, моя рота это подопытный кролик. Вы, ребята, можете быть эгоистичными и не вернуться в воскресенье или вернуться в состоянии нестояния. Тогда вы разобьете надежды командования и нам больше никогда не получить трехдневный отпуск".

"Помните о тех, кто пойдет после вас!" - вставил Догерти. "Пятнадцать тысяч парней, которых вы будете встречать всю свою жизнь. Пятнадцать тысяч парней, которые не смогут сказать "прощай", если вы не вернетесь в воскресенье! "

"Моя задница висит на фонарном столбе", - крикнул капитан. "Вы можете опустить меня или оставить висеть там! Так ВЫ РЕБЯТА ВЕРНЕТЕСЬ В ВОСКРЕСЕНЬЕ?"

"Да... сэр!" - хором ответила М.

"Отлично. Я буду ждать вас", - закончил капитан.

И М отправилась на занятия, а потом на строевую подготовку, где бочкогрудый черный сержант отмерял ритм своим воистину властным голосом! Из его рта шел пар, когда он кричал в утренний воздух: "Выше нос, грудь вперед! Мощный Майк строем идет! Прав ли я?"

"Ты прав!" - откликнулась М, их правые ноги выбивали барабанную дробь, ударяя по заснеженной земле.

"Медленнее ритм! Майк ритм! Рота ритм! Счет!", - кричал сержант.

И все отвечали: "М...А...И...К! М...А...И...К! Мо...щный Майк! Мо...щный Майк! Бей, бей,  БЕЙ!", - а поднятые ветром снежные хлопья кружились вокруг их марширующих ног. Субботняя ночь. Сладко-горестная ночь роты М. Не думайте, что солдат, в этом легендарном отгуле обнимал любимую, - нет. Девушка Салливана уехала в Стоу, выделывать параллельные повороты на лыжах, а Салливан мирно сидел на стуле в желтой кухне своей мамы, нашептывая в воображаемый телефон "Содружество 6-1234" и "Эдэмс 2-2000". Брекеты его младшей сестры сверкали счастьем, а она, хихикая, кричала Салливану: "О-о... быстрее!" - пока ее пальцы живо строчили значки на стопке жестких перфокарт - она практиковалась, собираясь стать телефонисткой. Подруга Вильямса безнадежно ждала его во Флориде, как банка любимого кукурузного пюре в торговом центре Фриджидейр: армейская бухгалтерия не дала им встретиться. Что-то пошло не так в бухгалтерии, Вильямсу не заплатили за несколько месяцев, так что в субботу он не мог уехать из лагеря и пошел с одиноким Йошикой из Калифорнии в кино. Фильм назывался "Пляжный мяч" ("Beachball" - прим. перев.). Биглоу встретил девушку на танцплощадке Ай-Эм-Си-Эй! Он проводил ее до пансиона и пожелал спокойной ночи. Его ступни окоченели на снегу, а дом с галереей под деревом зеленым был в Орегоне, в 141 долларе отсюда. А в Гринвич-Виллидж в тот зимний вечер, когда собралась эта компания из четырех кукующих монахов-расстриг, некий солдат  по-настоящему обрадовался. Это был рядовой первого класса, в чьи обязанности входило работать с восьми до пяти в бухгалтерии, распределяя деньги роты М. Однако, не этот счастливый рядовой был причиной долгой истории бедности М. Не по своей воле он занимался этим, его приставили к маленькому пыльному арифмометру помимо того, что он служил под началом двух сержантов. В первую очередь, он был морским пехотинцем и лишь потом клерком в бухгалтерии. В пятницу он был в наряде на кухне в лагере, в субботу он смотрел фильм о партизанских методах ведения войны, без преувеличения, в десятый раз, в воскресенье темный бухгалтерский офис был закрыт, в понедельник его ждал наряд по уборке снега, во вторник утром все системы были готовы, рядовой первого класса мог поработать над прокисшими платежными записями роты М, флуоресцентные лампы цвета дождевых облаков перестали мерцать уже за полночь, но в среду за ним уже был наряд в прачечной, в четверг ему покажут еще фильмов, в пятницу он... постойте, в пятницу М отправится во Вьетнам. И это впервые за много месяцев ставило рядового в затруднительное положение.

По настоящему, осязаемому телефону Салливан позвонил подруге своей девушки-лыжницы, Дебби, и позвал ее на ночной киносеанс, хотя по совести, ему не стоило гулять с ней. На другом конце города, в своем семейном особняке с безумной остроконечной крышей Демирджян сидел со школьными товарищами, которые играли в вист за круглым дубовым столом, в вист! Когда-то в моде были гимнастические обручи, Битлз, сейчас подростки в Массачусетсе играли в вист навылет и ели сардельки, беседуя о мирных временах. "Помните заместителя директора, мистера Сильвио? Мы звали его Слюнио? Мистер Тьфу? Помните..." - говорил Демирджян, одетый в мягкий желтый свитер, выкладывая трефу.

- Чему ты научился в армии? - прервал его друг, выигравший ставку, с шумом загребая карты. 

- Как ловить обезьян, - ответил Демирджян, и заметив повисшую неясность, объяснил своим растерявшимся друзьям, как выживать в джунглях на обезьяньем мясе. "Выдалбливаешь кокосовый орех", - произнес он, цитируя классический пример Робинзон-Крузонизма. "Привязываешь его к чему-нибудь, так что когда тупая обезьяна засунет туда лапу с мыслью "здорово, я достал себе отличный кусочек кокосового ореха", болван не сможет вынуть ее, сжатую в кулак, и ему не хватит мозгов, чтобы разжать ее. Ты же в это время прячешься за деревом, затем бьешь обезьяну дубиной по голове. Я имею в виду не то, что это жестоко или что-то в этом роде, а то, что тебе нужно питаться." Он горько рассмеялся, ведь ему приходится состоять в организации, настолько запутавшейся в приличиях, что она научила его бить беспомощных обезьян, у которых лапа застряла в кокосовом орехе 

Снаружи многолюдной комнаты Демирджяна, по телевизору ковбой скакал по стране Мальборо, под аккомпанемент неоригинальной музыки Дикого Запада. "Н-и-а-а-а-а", армянские духовые инструменты, музыка для танца живота, для заклинания змей, для темнокожей семьи Демирджяна, совмещающей удовольствие от просмотра фильма по телевизору с прослушиванием записей, а черный виноград с инжиром и кофе из маленьких китайских чашек. Мать Демирджяна была гречанкой, отец - турком, он занимался ремонтом ковров. Сам Демирджян был армянином, на то была генеалогическая причина, но стоит начать вникать в нее и... фьють, смысл ускользал, оставляя загадку. Значилось, что он родился в Яффе, его отец в это время был в Астрахани, работая сапожником, а его мать имела статус беженки в Стамбуле, акушеры приняли роды и созвонились с коллегами из двух других городов, или что-то еще непонятное вроде этого. В Америку Демирджян приехал, когда ему было десять, он был столь юн, что его восточное происхождение оставило за собой лишь три несовместимых признака: восточный акцент, уханье в произношении, звучащее для людей незнакомых словно с ними говорил обкуренный, и самый настоящий восточный базар сморщенных старых дядечек и грудастых тетушек, многие из этих несравненных родственников сейчас поглощали виноград его мамаши в гостиной, собравшись под предлогом проводов ее первенца. Тетка Демирджяна спросила собравшихся по-турецки, ее голос возвышался над все этой "отправляйся-со-мной-в-Касбах" музыкой, переходя в визг: "И где Варужан будет жить?" - Варужан, так звали Демирджяна по имени. "В барака?" - имея в виду французский бараки в 1939г. в Сирии.

"Не думаю", - ответила его мать, дикие свирели Еревана продолжали издавать своё "Н-и-а-а-а". "В тылу, может, и стоят бараки, но на передовой, думаю, он будет жить в истихкам", - вспоминая о глубоких турецких траншеях в 1914 в Чанаккале. "Да, будет жить в истихкам в батаклик", - в траншеях в болоте, изворот армейской инженерной мысли, который тетушка пыталась представить себе целые пять секунд, пережевывая фисташку, а потом сменила тему.

"И что Варужан будет есть? Я читала", - продолжила она - "что во Вьетнаме нечего есть кроме риса и рыбы".

"Варужан не любит рыбу", - произнесла мать Демирджяна. "Я объяснила ему, что можно есть траву, у которой водянистый сок, и нельзя есть ту, что с молочком".

"И что сказал Варужан?"

"Варужан сказал, что армия ему про это рассказывала. Я же ему объяснила, что нужно положить траву в воду, пока она не станет мягкой".

"Но!" - выкрикнула тетушка - "Я читала, что во Вьетнаме нет воды, которую можно пить."

"Женщина!" - вступился отец Демирджяна. "Ты сама сказала, что во Вьетнаме есть рис. Значит там должны быть и рисовые поля, а? Полям нужна вода, значит, во Вьетнаме должна быть вода!"

"Виктория говорила о питьевой воде", - мягко разъяснила мать. "Но вода есть во вьюнах и бамбуке, так Варужану сказала армия. А еще там есть обезьяны, Варужан знает, как их ловить. А еще кролики. И ящерицы со змеями. Так что Варужану будет, что есть кроме риса", - пауза для задумчивого глотка турецкого кофе - "я думаю, Варужану не нравятся змеи. Скажу ему, чтобы он ел их, если не нравятся". Милый семинар так и продолжался всю снежную ночь, и никто из родственников Варужана не заметил, что он сложил свой стол для виста и тихо пробрался на полночные проводы Салливана на другом конце Ньютона, штат Массачусетс.

Придет рассвет / И я уйду / Крепко обняв тебя (в ориг. Dick Haymes - In My Arms, - прим. перев.), - но Дебби нужно было домой к двенадцати, и Салливан, помня о хороших манерах, ехал с ней туда, где ее ждал длинный свитер. Тем временем, друзья Салливана собрались у него дома, захватив выпивку с собой, но, казалось, их почетный гость вошел в парадную дверь, упав духом. Это было после двенадцати. Неделями Салливан гоняли в армии как игрушечный драндулет на севших батарейках, беспрестанно давя на него, и этой ночью Салливан выдохся. "Эй!", - крикнул его друг, когда он ввалился в комнату, - "Тебя посылают во Вьетнам? Я думал, мы хотим победить в этой войне", - все засмеялись.

Салливан ответил "м-м-ф", опустил подбородок на грудь и утонул в кресле прямо в черном плаще, пока море усталости разливалось по нему, как вода из треснувшего бойлера. В дальней комнате он слышал звуки Чиллерамы, идущей по телевизору. Салливан предположил, что его мать того гляди заплачет и цепко смотрит фильм. Незнакомые люди пришли в ее дом без приглашения и увели ее дочерей, а сейчас армия похитит ее единственного сына, оставив с ней лишь черно-белого кота Джерома.

- Так скажи нам! Что ребята, вообще думают о Вьетнаме? - громко спросил парень со стаканом J&B в руке.

- ...Они отправятся туда, если потребуется.

- Но сами они не хотят?

- ...Нет, не хотят.

- Они боятся этого?

- ...Да.

- А ты боишься?

- ...Да.

- А мелкий парень, он тоже боится, а?

- ...Да.

- Поедете вместе?

- ...Да, собираемся делить один окоп, - устало ответил Салливан.

- ...Вместе навсегда, - пробормотал Демирджян, наполовину проснувшись, осмотревшись, и снова впадая в дрему.Дамы и господа, наш полет в Сайгон займет около восемнадцати часов. Обратите ваше внимание на знаки "Не курить" и "Пристегнуть ремни". Пожалуйста, выполните действия, когда знаки загорятся...

Рота М направлялась во Вьетнам на пассажирском авиалайнере, и она была недовольна стюардессами. Одна из этих невероятных девушек в синей униформе не могла понять разницу между словами "сахар" и "злаки".

- Мисс, можно мне злаков? - продолжал просить Салливан.

- Вот, - отвечала стюардесса, указывая крепким пальцем старой школьной учительницы в его сахар.

Еще одна из этих несовершенных ангелов сказала меланхоличному солдату по имени МакКарти, женившемуся двумя неделями ранее: "Посмотрите, на самолете есть еще люди кроме вас!" - когда тот попросил безобидный стакан молока. Стюардессы снова и снова приносили М завтрак и ничего кроме завтрака, потому что их протокол указывал, что время ленча наступает в полдень, в час, который никогда не настанет в мягком самолете роты М, пока его реактивные струи смотрят на запад. После Сиэттла земля потемнела, стала черной, когда они летели над Атлантикой и чернильной в Токио, ранним-ранним утром. В один час после полуночи всем, что видел Йошика над домом своих предков, была дюжина голубых взлетно-посадочных полос. Земля снова стала черной в Маниле, где огни взлетных полос оставляли бледные голубые полосы на штабелях армейских алюминиевых гробов стоящих напротив иллюминаторов.

- Эти стюардессы не так уж и претенциозны, - произнес Демирджян, проснувшись ночью размяться.

- Спроси меня, так они просто бестолковы, - вторил ему МакКарти.

- Пара СНРстюардесс, - вставил Салливан солдатское определение стажеров на работе.

"Уважаемые господа", - подумал МакКарти, вернувшись в свое синее откидное сидение, представляя письмо руководителям авиалиний. "Я - рядовой армии Соединенных Штатов, имел удовольствие летать на одном из ваших чартеров во Вьетнам". Ну... Едва ли это было удовольствием со столь жестокими стюардессами, думал он далее, это не повод быть невежливым. "Я очень разочарован полетом. Стюардессы были очень..." - в поисках слова, - "претенциозны и сложны в общении", - что-то здесь было не так, что же? Так были ли стюардессы претенциозны или нет? "Эти стюардессы не претенциозны", - сказал Демирджян. По существу, соглашаясь с высказыванием, МакКарти как-то не уловил негатив Демирджяна, этот парадокс. "Стюардессы были очень вспыльчивы", - еще раз, - "очень грубыми и сложными в общении. Лететь с ними было некомфортно, и я чувствую, что должен довести это до вашего сведения. Искренне ваш", - вот только и бумаги у стюардесс не было.

Тем временем самолет приземлился в непроглядной тьме аэропорта Сайгона, и вот, измятыми сидушками своих хаки брюк рота М почувствовала безошибочное гравитационное притяжение к легендарной вьетнамской почве, к корню самого существования М. "Господа", - начала стюардесса, все леди скромно оставили их еще в Маниле, - "температура за бортом 84 градуса (29 по Цельсию, - прим. перев.), местное время четыре-тридцать утра. Пожалуйста, оставайтесь на местах пока..." У М не было причин чувствовать себя попавшими на terra incognita, затерянную в неизвестной долготе этим утром. По правде сказать, неделей раньше Хофельдер мог перечислить все, что он знал о таком феномене как Вьетнам в трех коротких предложениях: "Это рядом с Китаем. Это не особо богатая страна. Люди там вынуждены есть рис, потому что там много рисовых полей." Но в перерывах между заполнением формуляров и получением зеленых стальных шлемов, М в своей большой бетонной классной комнате с невообразимо мелкими воробьями, сидящими на трубах отопления, посвятила два полных утра урокам практической географии. Армия назвала их "уроками ориентации" без всяких каламбуров. Сперва, М показали однокатушечный фильм, в котором мрачный диктор заметил, что вьетнамцы живут во взрывоопасной обстановке, в которой миролюбие не удовлетворяет текущим нуждам. После фильма в этом же туннеле материализовался лейтенант с картой, на которой крестом было отмечено место назначения М. Видимо, зоны занятые коммунистами были окрашены в красный, спорные - в розовый, а места, где народ Вьетнама получил свободу - в белый. Выглядело все это как грязная печень больного кролика, которых не советовали есть сержанты, преподававшие выживание в джунглях. Тот же отдаленный лейтенант показал несколько слайдов Кодахром, первый ряд развратно присвистнул, когда на экране появились шесть вьтенамских нимф в своих милых розово-голубых одеждах. Устный комментарий лейтенанта сообщал, что Сайгон был городом с неблагополучной венерологической обстановкой. Далее аккуратный, небольшого роста, капитан из медицинского корпуса рассказал об эндемических болезнях Вьетнама, что там они столкнуться с опасностями, исходящими от окружающей среды, и нужно будет внести индивидуальные корректировки, чтобы успешно с этими опасностями справиться. Капитан просто прорычал это как "а-р-р-р": поблизости дьявольская наземная команда истребителя Супер Сейбр с ужасным ревом тестировала свое дикое небесно-голубое чудо. Капитан быстро кричал, чтобы пройтись по всем опасностям за один летный час. Он предупредил М о том, что "холера, тиф и дизентерия могут вспыхнуть, когда фекалии попадают в пищу и воду". Заражение, "заражение туберкулезом особенно распространено среди проституток", - заметил он. "Клонорхоз и парагонимоз развиваются в печени и легких зараженных ленточными сосальщиками", - а, - "гепатит, малярия, тиф, лихорадка денге и чума", - это прочие болезни, которых стоит опасаться. Капитан объявил: "сделайте себе услугу, не гладьте собак, они могут быть больны бешенством". "Все говорили вам плохие вещи, я собираюсь сказать хорошие", - прокричал черный сержант первого класса, кому М позднее апплодировала, а один солдат кричал "ура", даже Салливан, лежавший в стороне с видом последнего выжившего пилота камикадзе проявил интерес. "Во Вьетнаме полно миловидных девушек", - толковал сержант. "Хочу, чтобы вы выбрались в отель Капитолий! Свернете налево! Квартал и налево! Полквартала, пересечете улицу, не попадите под такси и первый бар справа! Черная кошка! Спросите Джуди и скажите ей, что я послал вас", - будь прокляты опасности окружающей среды.

От красномордого мастер сержанта с квакающим голосом десятидолларового автоматического адресного справочника М услышала экстраординарную вещь: за два месяца начальной подготовки, два месяца пехотной подготовки ни один другой сержант не раскрыл им жизненно важный вопрос "как избежать смерти". "Не доверяйте никому! Никому! Мужчине, женщине или ребенку!" - прокричал сержант по имени Эдмайр - "Скажем, вы в Сайгоне, сидите там в баре Хэппи. Входит парень в гражданской одежде, кладет пакет вам под стул. Вставайте и бегите! Бегите! Или вы вышли за покупками. Парень бросает вам подарок - бросьте его назад! Или вы в отеле, а парень паркует свою развалюху и куда-то отходит. Будьте настороже! Или милый маленький ребенок на велосипеде прислонился к стене. Он может взорваться!"Далее после того как Эдмайр провел их по порту высадки, он обратился к слайдам Кодахром, касаемо грядущих опасностей в зоне боевых действий. Он начал: "Возьмем волчью яму пунжи. Каждая из этих бамбуковых палок заточена, заточена очень остро, и на каждой из них бычий навоз. В стране тысячи этих ям! Вы - их - увидите! Что я вам могу посоветовать? Не - вздумайте - в - них - падать! Дальше, на этом слайде капкан пунжи. Теперь каждая из палок с колючками. Я сказал, с колючками - занозами. Когда медик извлекает их, может быть немного больно! Совсем чуть-чуть! Во Вьетнаме тысячи таких капканов! Вы - их - увидите! Не наступайте на них!" Затем Эдмайр говорил о том, что нужно всегда быть начеку, но не дал никаких практических советов при внезапном минометном огне или минном поле, при укусе незаметным комаром, скорпионом или коброй. "Там есть одна букашка, ее называют Мистер Два Фута", - громко заявил он. "Если он ужалил вас в большой палец, не лезьте в карман за бритвой или ножом! Куда бы он вас ни укусил, ложитесь - вниз - быстро! Потому что вы мертвы!".

Выбрось. Не упади. Быстро пригнись. Каждый из дорожных советов Эдмайра становился еще одним откровением для Вильямса, чей невинный гражданский ум никогда не предвидел опасностей, которых не удалось бы избежать, просто передвигаясь пригнувшись. 

- Вам, ребята, не захочется, чтобы я был во Вьетнаме, я трус, - объявил Вильямс, преувеличивая состояние, в которое его привела лекция Эдмайра, когда она закончилась. 

- Что ж, все мы трусы. - сказал один философствующий солдат.

- Посмотри на это с другой стороны, - снова начал Вильямс - Двигаемся вместе. Предполагается, что тихо. Я вижу удава, вставшего на хвост, я собираюсь кричать...

... Когда Вильямс покинул самолет в черном аэропорту Сайгона, на трапе ему не встретился удав. М прошла по темному бетону, не столкнувшись с ямами пунжи. В какой-то мере, Демирджян был расстроен тем, что его иллюзии разбились. На нижнем краю Земли трава, кажется, оставалась зеленой, а пространство эвклидовым. Все зря! Гневные  стюардессы, 30 000 долларов на пилотов, вся эта растрата высокооктанового топлива и, некоторые еще могли сказать (и говорили) "там Большая Медведица". Демирджяну хотелось бы, чтобы вместо нее было что-то другое, Южный Крест или комета Галлея или что-нибудь еще, что сделало бы пересечение половины линий долготы чуть более притягательным. "Нет, я думаю, это оранжевая чашка", - сказал он, глазея на звездное вьетнамское небо. "А та штука там, должно быть Луна. Яркая штука в форме арбуза. В тропическом климате, она бывает только в форме арбуза".

К сожалению, Вьетнам был не для поэтов. Кровь в нем еще циркулировала. Гравитация действовала. Если вещи ронять, они падали, и, называйте это недостатком воображения, называйте это здравым смыслом, но М не испытывала тревог, по пути через черный как смоль аэропорт к низкому коричневому зданию. Американцы были повсюду, американцы в серой униформе, американцы в темных грузовиках и джипах. Настал день, маленький американский капитан проехал мимо на велосипеде, ведя его одной рукой, другой, отдавая честь, а Салливан сказал Демирджяну: "Что за грохот, что за стук", - построив предложение в точности также, как в Соединенных Штатах. М зашла в коричневое здание и заполнила там формуляры, затем съела главное меню, где печеная картошка была исключена, а картофельное пюре добавлено. Рота М прибыла во Вьетнам.

В течение нескольких часов она отправится в страну. Серьезный сержант предупредил М, глядя прямо в глаза, пока те закидывали свои вещмешки и самих себя в большие открытые армейские грузовики: "Будьте настороже! Если мы проезжаем мимо кого-то на дороге, и если у него есть что-то в руке, мне не важно, был он такого или этакого роста, парень, девчонка, не важно, посмотрите что в руке! И если не знаете, сообщите мне, быстро!".Может М и не проигнорировала бы это, видя они мужчин с густой бородой в зеленке или слыша странные паранормальные пугающие звуки, но в этом обычном армейском лагере совет казался параноидальным. И, откровенно говоря, пока М ехала по ухабистым улицам Сайгона, окруженная гудками трафика и запахами готовящейся еды, пока М ехала на своих легких грузовиках стоя, присев и сидя на вещмешках, они видели около пятидесяти тысяч восточных лиц слева и справа, и у сорока из них были всякие забавные вещи в руках: деревянные ящики, желтые плетеные корзины, бутылки с... чем? глиняные миски. Двадцать тысяч людей подозрительно проходили мимо маленькими шаркающими шажками. Еще двадцать тысяч неподвижно стояли, что было еще хуже. Тысяча персон припарковали свои маленькие грузовики Ламбретта и куда-то отошли, и пять тысяч жителей на потрепанных велосипедах и ржавых мотороллерах стояли, прислонившись к средиземноморского вида стенам. На одной заваленной мусором улице ребенок без штанов, который, кажется, играл с пустыми пивными банками, закатил одну под грузовик роты, и никто не задумался об этом. Сайгон или Севилья, видеть заговор в каждой сумке и велосипеде - это безумие, с тем же успехом можно вступить в общество Бёрча. Забавно, но М не были вооружены, у будь-настороже сержанта не было винтовки, которой бы он мог воспользоваться. Их стальные шлемы все еще лежали неясными выпуклостями в вещмешках, общие шлемы в грузовике ржавчина прочно соединила вместе, так что у Биглоу не было ни одного, а его друг русского происхождения, Дубицкий, держал, словно китайскую пагоду, сразу три. "Знаю", - сказал сержант с серьезным взглядом, - "Я знаю, что пейзаж вам не знаком, и вы хотите осмотреться", - в этом он был прав, единственным непокоренным человеком на этой автобусной экскурсии по Сайгону и окрестностям был тот шестнадцатилетний парень с дикими глазами, Руссо, он держал охотничий нож, достаточно длинный, чтобы сражаться им как мечем и кричал через плечо: "Не спите, ребята, катит еще одна повозка с сеном", - и другие не менее смешные вещи. "Я наблюдаю за тем парнем", - крикнул он своим беззаботным друзьям, когда молодой пешеход вынул из кармана своей черной пижамы цилиндр, размером не больше сигареты, поджег его и закурил.

Суетящиеся люди, желто-голубые такси, казалось, все в Сайгоне было в две трети от нормального размера, а цвета выбирались как в парке развлечений. "Гляди-ка! Это будто Кони-Айленд без аттракционов", - крикнул один солдат в экстазе отождествления, пока они проезжали мимо магазинчиков с красными и желтыми потрескавшимися вывесками. "Это, должно быть, пригород", - когда дома сменились зелеными полями, и, - "Там буйвол!" Будь здесь только Прочаска, М бы пела "Клементин", проезжая через желтые деревни, где старые беззубые женщины глядели на них, а дети махали в след, где пышные полупрозрачные пальмовые ветви были так близко, что их можно было коснуться. Серые деревянные рейки кузова грузовика гремели при езде, сползающие сумки давили на ноги солдат, колеса шуршали по дороге, песок взвивался в воздухе, а из высокой травы могли выскочить коммунисты. Группа попадет в засаду месяцем позже. Валторна, флейта и баритон будут убиты, барабанщик спасется невредимым, а М окружит лагерь колючей проволокой.

Вообразите все что угодно. Теперь раскрасьте в песочный цвет, в цвет красного песка, это и будет размещением М, размером с поле для учений. Старый борец с песком и пылью, свирепый Милетт, впал бы здесь в неистовство, потому что песок был на каждой палатке, красный песок на мешках с песком, на бутылях с водой, красный песок на каждом солдате, уже через минуту после того, как он прибыл сюда. Температура была, может, градусов 100 (38 гр. Цельсия, - прим. перев.). Спустившись с кузова и протащившись в назначенные им палатки, М сбросила свои вещмешки на узкие койки со звуком "в-ж-у-у-х!", столбики красного песка поднялись над полотном. М с опозданием отправилась наружу, где ждала и ждала. Руссо стал выглядеть словно маленький круглый человек в сауне. Он сел на пыльную землю со словами: "Собираюсь написать письмо. Дорогой сержант. Вы были правы. Здесь жарко".

Цвет лица Йошики стал напоминать кусок влажного хозяйственного мыла. Он повернулся к будь-настороже сержанту и спросил: "Есть какие-то действия поблизости?"

- О, нет, - ответил Демирджян. - Тут очень тихо.

- Дерьмо, - произнес Йошика свое любимое слово, сжавшись будто проткнутый воздушный шарик. - Откуда ты знаешь? Ты же только что приехал, - но рота М вскорости получила ответ.

- Стройся! - И пока М вставала в шеренги на солнце младший сержант оглушительно ясно дал понять, что прогулка закончилась. Его приказы били по М как артиллерийский огонь, один за другим. - Солдаты! Вни-мание! Первая шеренга, напра-во! Вперед ...арш! Напра-во! Вторая шеренга, нале-во! Вперед ...арш! Солдаты ... стой! Нале-во! - пока он не построил роту в линию шириной с городскую улицу. - Вперед ...арш! Строем ...арш! Солдаты ...стой! - приказал он, и М оказалась перед колючей проволокой ограждения лагеря, стоя там на 100 градусах, высматривая, один Бог знает, какие опасности, как беспризорники перед забором колонии, задаваясь вопросом "и что теперь?". И тогда сержант дал команду, которую Демирджян до смерти боялся услышать "кру-гом!".

Кру-гом! За два полных месяца основной подготовки у Демирджяна не было проблем с командами "направо", это было просто по-детски легко, или "налево", "разойтись", а "равнение направо" - парни бьют соседа в шеренге - биф! бах! - по веселой армейской традиции, просто забава! Но "кругом" была вещью мрачной и загадочной. Каждый раз, когда сержант-инструктор начинал команду "кру-у", Демирджян переносил вес на левую ногу, и по завершении "-гом", он заступал правой ногой за левую, затем поднимался на носках черных ботинок и  изящно поворачивался - ах, почему же так никогда не выходило? Сколько бы он ни пытался (а он пытался). Старый сержант Тисдейл, серолицый жилистый контрактник, непреклонный наставник Демирджяна на основной подготовке, проявлял терпение. Выпускник местной школы сержантов, он получил свое право носить шляпу медведя Смоки (персонаж агит. плакатов, - прим. перев.), зазубрив, что надо реветь "впер-е-ед марш" в три раздельных слога, а для "нале-е-во" правильно в два, чтобы ни один солдат с немытыми ушами не встал в нелепую позу "во-о-льно". На занятиях по "кругом" Тисдейл учил, что это "не трюк", требующий координации Нуреева, нет, самый неуклюжий армейский увалень сможет повторить его, если запомнит одно содержательное слово. Бледный сержант твердо решил поразить своего самого бестолкового пня (полностью невменяемого армЯнина) этим "сезам, откройся" одним осенним вечером. Бедный старый косолапый Демирджян прибыл, Тисдейл поставил его на ярко-синий коврик, купленный за $2.98 в Сирс, чтобы Демирджян не оставил уродливых черных следов на линолеуме его кабинета, пока он будет корчится в "налево", "направо" и "кругом". И вот сержант произнес своим скрипящим голосом волшебно слово. И слово это было "берешь-значит-правую-ногу-и-ставишь-ее-примерно-на-четыре-фута-позади-левой-ноги-и-чуть-левее-твоей-левой-ноги-и-крутишься-на-сто-восемьдесят-градусов-на-левой-пятке-и-правом-носке-через-правый-бок". Демирджян внимательно слушал, затем встал на носки словно петух и... "Нет-нет-нет," - произнес Тисдейл - "слушай снова". Совесть вещала ему: "Бэмби, твоя дочь, она в пятом классе и у нее проблемы с домашней работой, не может разобраться в дробях", - но сейчас он был здесь, вместо того, чтобы помочь ей дома, - по вине Демирджяна. Отчаявшись, Тисдейл разбил свое кабалистическое слово пополам, разломил его на две запутанные половины, прокричал его со счетом "раз! два!" - все напрасно. Демирджян так и поворачивался как неуклюжий штатский. Он возненавидел сержанта. Демирджян хотел его убить, спустить с черной лестницы бараков, это было бы не сложно. "Или штык, штык в его тощем пузе, агрррх!" Когда Демирджян окончил базовый курс, когда он вступил в пехотную роту М ничего не изменилось, да, выключатели в этих бараках были черными, а не тошнотворно-зелеными, на рамах кроватей стояли другие имена, но команда "кругом" была одна: раз! два! - обратный отсчет перед судорогой, готово, взял и запнулся! Однажды Демирджяну показали фильм по строевой подготовке, диктор, Марроу, назвал его символом дисциплины. Демирджян видел недисциплинированные армии, изображения шли одно за другим: бельгийские гражданские на перепаханной снарядами земле, китайцы, которые не смогли бы выполнить "кругом", потому что валялись как карандаши мертвыми на улицах Шанхая. Демирджян не понимаю всего этого, но Марроу продолжал твердить: "дисциплина, дисциплина, дисциплина, нужно быть дисциплинированным, если хочешь стать сол..." - и тут пленка кончилась. И вот Демирджян стоял в жаркий полдень в зоне боевых действий, и сержант кричал ему "кру-гом!".

Демирджян повернулся.

- Хорошо - проревел сержант, - выдвигаемся! Подберите это! Вбейте себе в голову один раз, так чтобы не пришлось повторять! - и М отправилась на свое первое профессиональное задание на красной почве Вьетнама. Минутой раньше своих товарищей по оружию Демирджян поднял пару маленьких окурков, Йошика-  старую спичку, а Салливан не вставая потянулся к своей палатке.

Той ночью М лежала на туго натянутом брезенте коек и прислушивалась к звукам: у-у-у-у-у - что-то подошло к концу; бум - взрыв; тра-та-та-та - пулеметы, автоматические винтовки и пикирующие бомбардировщики; а-р-р-к - тропические птицы, львы и тигры, сирены воздушной тревоги и сферы в небесах, накатывающиеся друг на друга как пустые бочки, звезды, падающие и скачущие по самолетам. М не были напуганы. Опыт стал снотворным, дал понять, что это те же звуки битвы, что были на зимних учениях. Предполагалось, что все эти ракеты были американскими и не нацеливались в их палатки, а значит, предназначались вон тем врагам. Догадка была верной. "Это миномет", - без паники объявил Руссо - "А это артиллерия."

- Ну, я хотел бы, чтоб они прекратили. Я хочу спать, - произнес Вильямс.

- Что это? - спросил Салливан. Под этим он понимал не отдаленные звуки фильма про войну, а приятный гражданский запах, таинственно поднимающийся из кровати Демирджяна.

- Джейд Ист (одеколон, - прим. перев.) - мне нравится. - объяснил Демирджян.

У-у-у-у-у! Бум!

- О, мне нравится Каноэ, - сказал Салливан.

- А мне нет, - ответил Демирджян - пахнет вялыми розами.

- Еще люблю Олд Инглиш.

- Не нравится, как не нравится и Инглиш Лезер.

- Да, я хотел сказать Инглиш Лезер, он неплох.

- Нет, последнее время встречаю его слишком часто.

- Обычно, я использую Брут.

И... БАХ! Палатка зашаталась, а Руссом спокойно объявил: "И это миномет". Дивизия, к которой относилась М начала выдавливать коммунистов с ничьей земли, где-то в сотне ярдов от чернильно-черной зоны отдыха М.

- Господи, - не особо обеспокоено сказал Салливан. - Полегче на моей кровати.

- Некоторым нравится играть в индейцев против ковбоев, - добавил Демирджян - А мне нравится играть так,- говорил он чуть громче чем требовалось. По правде сказать, Демирджяну становилось страшно: чтобы видеть реальность со стороны нужно быть умным, спокойным человеком, видеть, что уравнения параболы полета снаряда сходятся в равенство, что свистящая банка тротила может полететь и туда и сюда, и что однажды у-у-у и бах могут звучать по эту сторону колючей проволоки. Скоро Демирджян будет освобождать себя от тревог как поэт, на картонных коробках от индивидуального рациона он попробует писать катартические строфы, один из его стихов закачивается так: "Почуял страх, еще не проронив слезы ты этим утром... каждым утром... каждым утром". Но этой ночью Демирджян сделал глоток J&B из пинтовой бутылки и просто включил транзисторный приемник, музыка оградила его от чуждых вьетнамских звуков, а одеколон от пыльных вьетнамских запахов.

"Блю-юз - проходящего - поезда-а,"- слышал Демирджян на радиостанции вооруженных сил в Сайгоне - БАХ! "Боже, боже, боже, слышу его кончиками волос..."  БАХ! Доходы от рекламы шли на казначейские облигации и церковь.

Не бывает ли тебе...

Одной...

Одиноко без него...

- Пре-е...дыдущая, - воскликнул ведущий - представлена-а... со-о-оветом...ка-а-апелланов вооруженных сил! - БАХ! Так все и продолжалось в первую ночь М на войне: радио, звон жетонов, когда солдаты ворочались во сне, храп и разное барахло, которое, в конце концов, издавало БАХ! в ночи.

В четыре утра М разбудили, чтобы направить в наряд на кухню. Демирджян отнесся к этому с недоверием, спрашивая себя, когда же сержант остановиться на своем пути в жерло пушки. Впрочем, он не остановился и приказал М двигаться на мрачную кухню, вопя разъяренным голосом: "Закройте это! Обойдете вокруг стены из мешков! Надо было надраить ботинки до блеска! Отполируй пуговицы! Ночью будет плакат, как укладывать ваши сумки! В барак! Два, три, четыре..." БАХ!Вообще, М не задержалась в громыхающем лагере: они заполнили желтые формуляры, а потом отправились вертолетами глубже в глушь, куда был назначен их батальон. Рота все еще была в, так называемом в армии, "трубопроводе", и на одном из резких поворотов трубы Биглоу просочился оттуда. Его вызвали по внутренней связи в пыльную палатку кадровиков, откуда поторопили на собеседование на должность писателя в палатку отделения занятого представлением информации общественности. Биглоу, улыбающийся солдат удачи, чьим стремлением в Азии было сорвать банк, осознал, что он стоит на распутье. За год в линейной роте он мог стать сержантом, хотя капрал и получал 163.50 доллара в месяц, сержантам выдавали 194.10. Полтора года такого заработка, больше акций IBM. С другой стороны в том, чтобы всегда катиться за орудийным передком, были и недостатки. Во-первых, Биглоу тренировали как минометчика, а не пехотинца. Его задачей было доставлять взрывчатку коммунистам в паре миль от него из штуковины, напоминающей по размеру и форме канализационную трубу. БАХ! Но если Чарли подойдут ближе, скажем, в тот же уютный окоп, где будет Биглоу, на расстояние удара его же канализационной трубой по голове, придется защищать себя пистолетом. Тем самым маленьким пистолетом, из которого он еще ни разу не попал в цель. В один печальный день пехотной подготовки, Биглоу стоял со своим причудливым пистолетом на рубеже, сквозь струи дождя косясь на еле различимые за ними мерцающие, словно муаровый узор, мишени. Но каждый раз, когда он поднимал свой крохотный мокрый пистолет, чтобы поразить эти призрачные видения, его пончо надувалось как парус, вытянутую руку тянуло в подветренную сторону и водянистая цель оставалась неоскверненной пулевыми отверстиями. Промокший до нитки худощавый лейтенант, ответственный за это фиаско, доложил майору, медведеподобному человеку, чье прозвище было Железный Майк.

- Сэр, - произнес лейтенант, салютуя, стоя в кабинете Майка, а точнее, в уютном дверном проеме, который, кроме прочего, привлекал к нему все внимание. – Сэр, эти люди не могут ухватить пистолет.

- Что вы понимаете под «не могут ухватить»?  Ваша задача их научить!

- Я пытался, сэр, но люди не могут ухватить то, что я им говорю…

Настоящий выбор, Биглоу разыскал своего серьезного «всегда настороже» сержанта, чтобы спросить совета. 

- Я не знаю, почему каждый хочет на фронт, - сказал тот с удивлением. Он провел здесь много месяцев. – Ты не беспокоишься о том, что ты промок, потому что ты не высыхаешь. Твоя одежда гниет. Ты снимаешь майку, выжимаешь ее и выбрасываешь. В тебя стреляют, тебя ранят. А когда рана заживает, то есть наполовину заживает, тебя посылают обратно на фронт.

- Да, но вы же получаете звание? – Спросил Биглоу.

- Я вот что скажу, лучше быть живым капралом, чем мертвым сержантом. Подумай об этом, подумай.

Биглоу продолжил медитировать над этим, вот только когда он вошел в палатку «общественной информации» и протянул свой желтый бланк капитану, сидящему за пыльной печатной машинкой, капитан просто крикнул: «Ты из Аризоны! Я из Невады!» - и Биглоу оказался публицистом прежде чем смог дальше медитировать. Но судьба колебалась над тем, что приготовить для лучше друга Биглоу, Дубицкого. Такой же выпускник колледжа (Скрэнтон), такой же кандидат на должность в отделе общественной информации, на его досье молодой капитан остановился.

- Так. Так кадровики отправили тебя сюда, - произнес он задумчиво, будучи не очень уверенным, что в отделе есть место для человека, который изучал философию с Иезуитами, бегло говорил по-украински и еще на четырех языках, но не мог печатать. – Э-э-э… Видишь что-нибудь особенное в нашей палатке? – спроси он.

Что-нибудь? На чем мог остановиться Дубицкий, если вся палатка, можно сказать, была сделана из особенностей! – Вижу множество подружек месяца Плейбоя, – выпалил Дубицкий.

- На какой месяц обратил внимание?

- Я смотрел на Ноябрь, сэр.

- Ноябрь. Ух, и во что же одета Ноябрь? – Хорошо, что бы вы спросили у человека, чья последняя письменная работы была по прагматизму Дьюи?

- Сэр, Ноябрь носит что-то вроде кружевного неглиже. Оно прикрывает одну из ее ног, но не другую.

- И какую ногу оно прикрывает или не прикрывает?

- Сэр, Я думаю, что оно прикрывает правую ногу.

- Что ж, нам здесь нужно быть точными. Мы не хотим, чтобы ты писал, будто генерал говорил, что неглиже не прикрывает ей не ту ногу.

- Дьявол! Прервал их полковник по общественной информации, смотревший на игровую доску Ремик Мичиган (разновидность карточной игры, - прим. перев.), которую ему только что прислала мать. – Дьявол, писать же он может!?

Несколькими минутами позже, двое счастливых бывших минометчиков снова появились в палатке, где остальная часть роты М запихивала свои вещь мешки в темнозеленые сумки. Биглоу глупо улыбался, говоря за обоих. – Эй, вы слышали? Мы будем корреспондентами армейской газеты.

- Трусы, - ревниво произнес необращенный минометчик, продолжая упаковывать мешок.

- Спросим, мы получим больше медалей чем вы!

- Ага, желтую за то, что желтопузый.

- Враги были повсюду вокруг меня! Глумливо закричал Демирджян. Его пристыдило, что пара друзей так невосприимчивы к скуке, что согласились обосноваться в метности, где все, что им придется делать, это время от времени собирать сигаретные бычки и заступать в наряд на кухню. – Повсюду вокруг меня! И все, что у меня было, это шариковая ручка. Они рванули ко мне…

- Прижали меня к стене! – продолжил другой парень. – Я обнажил мою шариковую ручку! Я колол! Колол! Колол… - а потом М забрались на борт своих вертолетов, сгрудив мешки в проходе, словно хрящевые сосиски, и оглушительно полетели на север, в то время как Биглоу, Дубицкий и МакКарти, любитель эпистолярного жанра, которого провидение направило на место бармена в офицерском клубе, остались позади в относительной безопасности.

Кто вслед за Фергусом готов // Гнать лошадей во тьму лесов… Место дислокации батальона напомнило М об этом стихотворении. Высокие деревья вроде платанов выстраивались в едва уловимые линии, посаженные в какое-то безмятежное время, а жилища выступали темными и невозмутимыми нефами то тут, то там, куда бы ни посмотрели солдаты. Кричали кукушки, и посреди этой идиллии М слушала своего батальонного командира, сидя полукругом на пестрой земле. Лейтенант-полковник, светлокожий негр с сияющими глазами, приветствовал их в конце их путешествия, в их доме на 1966 год. «Я знаю, вы слышали об это батальона, так что вы слышали?» - спросил полковник, наклонившись вперед в ожидании ответа. Одна рука напряженно лежала на кобуре пистолета, другая на подсумке с фляжкой, поза, не мотивирующая к честному ответу – ответь неправильно, и, кажется, он мог выстрелить от бедра: бах! шмяк! Скорейшее разрешение спора на Востоке, и глупый оппонент падает замертво. «Сейчас я точно знаю, вы слышали о нас, так встаньте и ответьте!» - произнес полковник, известный среди своего батальона как полковник Смоук.

Что его ответить? Всего одни выходные во Вьетнаме, и М должна столкнуться с Чарли повсюду, куда бы их ни направили; их процент потерь был чем-то диким: это был батальон, рожденный в понедельник, так говорили из уст в уста. Больше того, в те самые выходные, внимательные уши М слышали и о самой Операции: их проклятый батальон получил приказ, в следующий понедельник в полном составе погрузиться на серо-зеленые вертолеты и отправиться в самое сердце позиций Чарли, в их тыл. Семь дней М будет бродить по каучуковым плантациям Мишлен, по тому самому огненному аду, где целое подразделение вьетнамцев было уничтожено тем утром, когда М изучали повороты на строевой подготовке. Не удивительно, что М стало известно об Операции, несмотря на то, что отпечатанный на мимеографе приказ имел гриф «СЕКРЕТНО».

- Ты! – крикнул полковник, обратив свой пламенный взгляд на одного из минометчиков роты.

- Я слышал, сэр, я слышал, что вы были в самом пекле.

- Ты слышал, что нас убивали и ранили, не так ли? Но еще ты слышал это, а? То, что мы убили кучу ВиСи! И во Вьетнаме нет другого батальона, уничтожившего столько ВиСи, сколько мы! И это наша работа во Вьетнаме, бы здесь, чтобы убивать их! – М слушали тихо, ни одно из лиц не показывало, убедили ли их слова полковника.

- Сейчас этот батальон очень хорош, знаете почему? Потому что мы помогает друзьям. Мы не бросаем друзей. Я хочу, чтобы вы говорили «если где-то на свете меня ранят, я хочу быть раненным в этом батальоне. Потому что мои друзья вынесут меня, они меня не бросят» - М и бровью не повели. – И это касается не только поля боя! Даже в наряде на кухню! Кто сделает дело, если вы не можете? Ваш друг! Если вы халявите, если вы подхватили венерическое, если вы заболели, кто сделает вашу работу? Друг!

«Где?» - спросил себя Салливан, практически слыша визг покрышек своей души, свернувшей с пути, по которому вел полковник. «Где в этом первобытном лесу кто-нибудь может подхватить венерическое?» - думал он,  с удивлением вглядываясь в жилища. Полковник, тем временем, уже описывал Салливану их уютную диспозицию. Батальон был частью железного круга, неизмеримого радиуса и даже больше, с витками колючей проволоки по периметру, изобилием растяжек «Чарли, опасайтесь мин» и мощной прицельной артиллерией, Фантомами, Супер Сейбрами, Фридом Файтерами с заданными координатами. Салливану оставалось сидеть в укрепленном бункере из мешков с песком со всем арсеналом Америки на кончиках пальцев и вглядываться в ничейную землю через бойницу. Винтовки, пулеметы, безоткатные орудия длинные, как пушки, лучи смерти, что угодно, пусть только подумает, и Салливану это поднесут, хоть атомную бомбу. И все же «где девчонки?» интересовался он. Полковник же подбирался к этому. Как он объяснил, в самом центре этого американского бастиона стоит маленькая чудная вьетнамская деревушка с населением в тридцать две тысячи душ, многие из которых, большинство из которых, почти все из которых, кто знает? - Являются коммунистами, некоторые столь убежденно красными, что пробираются через темные леса, стреляя в спину американским солдатам. С месяц назад, они убили другого лейтенанта-полковника. Странная война.

«Сейчас в деревне есть шлюхи», - продолжил он. «И они – коммунистические шлюхи. И, со стопроцентной уверенностью, у них есть венерические. А вы приехали сюда молодыми и здоровыми, и хотите вернуться домой в Штаты такими же. Вы не хотите привезти женам или подружкам эту мерзость. И кое-что еще насчет шлюх! Я сказал, вы здесь, чтобы убивать коммунистов. Так вот, есть еще причина: вы здесь, чтобы завоевать сердца и умы вьетнамцев, сделать их лояльными к правительству, и сделать это не получиться, если станете гоняться за шлюхами, если униформа измята, если низ рубашки не заправлен», - полковник подбирался к теме, наиболее близкой его сердцу, к жажде, за которую он был назван Смоук – «если пуговицы не застегнуты, если вы не бриты, если вы не пострижены, вьетнамцы назовут вас именно теми, кто вы есть: жопами, самыми жопными жопами на всем белом свете, особенно на Востоке, и…» - еще пять минут в таком же проповедующем русле, после которых полковник исчез, пуф! В огненной вспышке, оставив М стоять  в очереди перед опрятной палаткой адъютанта, чтобы заполнить очередные формы. 

Никто особенно и не разговаривал. И дело не только в речи полковника об «огне и сере», подавившей М, дело еще и во внезапной тишине, что осталась после него в этом райском уголке. Салливан всматривался в кроны деревьев, потом на часы, думая «стоит найти новый ремешок, этот прямо разваливается». Демирджян стоял, спрашивая себя, сколько, «сколько еще закостенелое армейское сознание будет испытывать его терпение». Демирджян еще немного поиграл с резинкой, и, в конце концов, легонько щелкнул ей по шее Мортона.

«Да где ты это взял?» - дружелюбно спросил его Мортон, повернувшись, посмеиваясь,. Это было свойственно ему, быть милым, несмотря ни на что, погрузи Демирджян стилет в его шею, ответ Мортона будет все тем же: «Да где ты это взял?» - выстрели Демирджян ему в позвоночник, накинь петлю на шею и дерни посильнее, можно быть уверенным, Мортон вежливо кивнет – «Ладно, ну хватит, хватит» - прежде чем скончаться с улыбкой на губах. Обида просто не была одним из его чувств, он не чувствовал, что нужно как-то защищаться, стоять за себя, потому что не верил в существование столь подлых человеческих черт, которые бы заставили других нанести ему вред. Возможно, он был блаженным, и, определенно, он был славным. Достойный друг Прочаски, сопровождавший его на Таймс Сквер в отпуске, и с той же учтивостью вернувший даме-пацифистке ее листовки. Несколькими пятницами ранее, когда их первый сержант в последний раз с сочувствием желал счастливого пути, он не сказал этого Мортону, вместо этого с грустью в глазах он сказал: «Сынок, ты не отправишься в Техас, не на три дня!» - и Мортон безропотно лег на свою железную кровать, вокруг которой собрались друзья и даже сержант, поторапливая его уехать в Филадельфию, Рай (ориг. Rye), куда угодно, а оттуда в Техас. Но Мортон просто усмехнулся, сказав, что это будет неправильно. Этажом ниже на диване в комнате отдыха капитан, первый сержант и сержант по операциям с напряжением обсуждали, может ли человек и вправду успеть сгонять в Техас и обратно за трехдневный отпуск.

- У нас выходило за тридцать шесть часов, - говорил им сержант по операциям, подходя к кульминации своей невообразимо ошеломляющей истории: седан Mercury, визг колес, кофе в бумажных стаканчиках, «и мы по-настоящему гнали!»

- М-м-м, - отвечал капитан роты М, пока загружал число тридцать шесть в мозг.

- Двадцать лет назад, это было невозможно, - сфилосовствовал операции сержант — а через десять лет, появятся самолеты, они будут пролетать две тысячи миль за час!

- Вау!, - произнес первый сержант М, доверившись тому, что планета и вправду становится меньше, трое руководителей позвали Мортона к себе вниз после обеда, дав ему трехдневный пропуск в Форт Уэрт. Прибыв туда к обеду, он отправился со своей мамой на вечернуюю прогулку и сообщил, что он отправляется во Вьетнам, похоронить его нужно в серебряном гробу с бархатной подкладкой горохово-зеленого цвета, если он умрет.

- Да что ты говоришь! - ответила его мама, но Мортон вежливо продолжил, упомянув, что не имеет ввиду, будто он, как подросток, может разумно рассуждать о своей смерти или постоянно думает о ней.  Он попросил, чтобы пришедшие его помянуть сняли обувь (индуистская традиция, - прим. перев.), но похоронить его в черном одно-пуговичном континентальном костюме с черной гвоздикой в петлице, белой рубашке со сборками и черном галстуке бабочке на шее, о которую сейчас Демирджян шлепал двухфутовой резинкой.

- О! Да что ты говоришь! - снова сказала его мама.

- Так ГДЕ же ты это взял? - спросил Мортно Демирджяна.

- А ГДЕ ты думаешь? С каучукового дерева, - ответил Демирджян, указывая на ветку, с которой подозрительно сочилась жижа цвета шпатлевки, потому что «платаны» были каучуковыми деревьями, а новый, заросший кустарником, дом М — каучуковой плантацией. Вьетнамцы из деревни неподалеку сверлили деревья, поставляя американским водителям резиновые шины, а по вечерам убивали их лейтенант-полковников.

В этом и любом другом армейском батальоне было три роты, и М прибыла во Вьетнам, чтобы укрепить все три. Завещав свои десять тысяч долларов пособия отцу, Мортон был отправлен в одну роту, а Демирджян в другую, Вильямс, которому не нравились удавы или края окопов — в третью. М, в чьей теплой плазме каждая из этих клеток вечно чувствовала заботу, М была разорвана на части как какой-нибудь шарик из жвачки равнодушным офисным клерком. Новые ребята в военных школах, девчонки на танцах-знакомствах, сидящие на старых скрипящих стульях, чужие в стране чужих, тихие рядовые роты М один за одним отправлялись в тусклые бункеры . Старые вояки смеялись, как же они смеялись, они скрючивались, хватались за животы, смотрели на именные жетоны М и гоготали.

- Эй, Салливан! Ты ирландец?

- ...Да.

- Конечно ирландец, с таким имечком как Салливан! Га-га-га! А тебя значит зовут Демон?

- ...Демирджян.

- Девствиннян? Так тебя зовут Девствиннян? Га-га-га!

Над ними со звуком, хлопающего паруса пролетал серо-зеленый вертолет с красным крестом на брюхе.

- Эй, смотрите! Еще несколько тел прибыло! Га-га-га.

- Га-га-га. По мне так это снабжение!

- Задницы моей снабжение! Га-га-га!

«Теперь, когда смеюсь над чем-нибудь, смеюсь, чтоб не заплакать» (Байрон, Дон Жуан, - прим. перев.). Старослужащие не были жестоки нарочно. Полгода. Они были во Вьетнаме половину года. Они шли, они шли, там была мина, рядовой из Оклахомы, которому они отдали свой паёк был мертв, а они шли дальше, и именно эти (конечно же эти) пустые армейские ботинки теперь заполняла М. Этим полднем старослужащие позволили себе отдохнуть. Они ушли во вьетнамскую деревню и пришли в состояние безудержного веселья, забывшись под рифлеными крышами. Они не привезут домой никакой пакости, напротив, они пошли забрать белье из прачечной, но они сидели с пивом Bamouiba за фанерными столами и убегали от реальности, разыгрывая кавалеров перед гражданскими: перед вьетнамскими девушками, которые, возможно, были шлюхами, с чернозубыми от бетеля дамочками в прачечной, со сборщиками арахиса, с продавцами пива, но больше всего с гладкокожими вьетнамскими детьми, которые хихикали и двигали ушами, передавая мысли о войне. Источник невинного, но опьяняющего веселья.

- Девочка-сан, это пиво теплое. Не хорошо! Номер десять! - разговор между двумя великими культурами Вьетнама проходил ни на вьетнамском, как представляли американцы, ни на английском, как думали вьетнамцы. Эти двое беседовали на ломаном японском, где «сан» означало «мистер» или «мисс», а «ичибан» - «номер один», «лучшее».

- Девочка-сан, пиво номер десять!

- Пиво номер один! Это ты номер десять!

- Ну а ты - дочь-сан Хо Ши Мина

- Нет Хо Ши Мин! Он номер десять! Номер тысяча! Ты дьен кай ду, - уже по-вьетнамски, что значит «взял верх».

- Девочка-сан, я не какаду! Ты какаду! - веселые старослужащие возвращались в будничный мир ранним вечером в непривычной эйфории, которую М ощущала как издевательство.

- Понедельник вы приходить прачечная? - спрашивали их некоторые из девушек во вьетнамской деревне.

- Нет. Понедельник мы идем плантация Мишлен, - ответил кто-то из ветеранов.

- Номер один! - объявил кто-то из девушек. В понедельник утром на тридцать радостных минут, в первый раз за их общую историю, М испытывала на себе приятную погоду. Температура на их высоте была 70 (21 по Цельсию, - прим. перев.), и, несмотря на закрытые борта их быстрых вертолетов, дул один из этих лето-в-кабриолете, ерошащих волосы бризов. М вместе со своим и еще тремя батальонами были в боевой форме и летели к каучуковой плантации Мишлен, лесу, где коммунисты, как маленькие трудолюбивые бобры, затачивали бамбуковые палки несколько дней, окунали их в бычий навоз, ссали на них, устанавливали в ямы пунджи, в ловушки для ступней, в безумные маленькие капканы в стиле Бэтмена на деревьях, так-то! Из кустов - треск! Из зарослей - крик! Закапывали мины, прятали гранаты и растяжки, и "берегись!" - говорил старина Фолей на пехотной подготовке двумя неделями ранее, "берегись!" Вот и они! Пять галлонов горящего топлива! Какими-то дьявольскими способами коммунисты на плантации Мишлен узнали об этой операции неделю назад, хотя она и была помечена грифом "секретно".

У М в её удобных вертолетах тоже были карты в рукаве, преимущественно, новые черные опасного вида винтовки с пулей, которая являла собой настоящий ужас: в полете она кувыркалась и крутилась. В полдень воскресенья, сержант отделения Демирджяна держал ее между большим и указательным пальцем, пристально вглядываясь в нее долго и философски - Гамлет, в некой ненаписанной сцене, созерцающий свой обнаженный клинок. "Это..." - сержант произнес сам себе - "это всего лишь старая добрая вещица. Но она не несёт ничего кроме смерти," - покрутил ее большим пальцем, думая, что ведь это настоящая ощущаемая пуля, думая о тощей енотовой гончей, с которой охотился его дядя в Луизианне, о настоящей ощущаемой гончей, если уж она загонит енота, то будет кружить вокруг пня, так что еноту не уйти.  "Вещица эта", - продолжил сержант отделения - "она может сделать два или три оборота у вас в голове прежде чем выйдет наружу. Попадет в живот, а вылететь может через макушку. Чарли. Они сделают все что могут, чтобы заполучить это оружие. Они рискнут сотней, чтобы получить одну из винтовок."

"О да. Это просто сладкий персик." - Подумал Демирджян, хотя еще он поймал себя на мысли - "Да? Пусть только попробуют." Все дикое воображение Демирджяна не смогло предвидеть, что сержант выйдет в таком виде. Это был негр, низкого роста, но грудь его была как сузафон. В его зубах всегда была зажата половина сигары. Сами зубы были позолочены, а через звездочки и сердечки в позолоте кокетливо проглядывала эмаль. Демирджян никогда не видел, чтобы его сержант появился с целой нетронутой сигарой. Рядом с его спадающими черными усами на левой щеке был пучок жестких волос. "Береги их, они счастливые", - шептала бабушка, когда тому было три, и хотя другие дети звали его "мохнатой мордой", а в армии они поседели, невероятный сержант Демирджяна ни за что не сбрил бы их. Его настоящее имя было Месилово - сержант Месилово.

"Хорошо," - сказал они отделению Демирджяна в полдень перед операцией. "Что вам нужно знать о высадке с вертолета. Бегите пять метров и падайте, потому что мы не хотим, чтобы кого-то ранило лопастями. Вываливайтесь и разбегайтесь. Первые пять минут не услышите ничего кроме "пок-пок-пок" над головой. Если кого-то ранят, не паникуйте и не вскакивайте, потому что тогда ранят уже вас и еще хуже. Просто кричите "медик". Будьте хладнокровны, хладнокровны, как только можете, хладнокровны и спокойны, не тряситесь и не трещите." Салливан грыз ногти, Демирджян своими трудолюбивыми пальцами сосредоточенно ткал циновку из восьми желтых соломок. "Так, кое-что еще. Сейчас поговорим с полковником Смоуком. Он говорит, что пехотинец как кролик. Если поймаете кролика, не отпускайте его в терновый куст, потому что это его дом. Как и мы когда в лесу, Смоук говорит, это наш дом. Так что мы берем с собой нашу зубную пасту, мы берем наш крем для бритья, бреемся как и дома. Когда вернемся. Когда мы вернемся, Смоук прикажет нацепить звания, потому что всем из М присвоено звание рядовой первого класса. Ну, а что до меня, то я, пожалуй, поищу себе другие нашивки, потому что эти желтые Чарли видят и наверняка скажут "пойду-ка я заполучу этого младшего сержанта."  Так что, когда вернемся, займемся шитьем.

Деревья становились больше, коричневый грунт ближе, вертолеты М медленно опускались. Несмотря на то, что М не нужно было нести свои черные винтовки, у них была серьезная проблема с багажом: каждый нес все свои подсумки для патронов, две фляжки, лопатку для окопов, противогаз, рюкзак на лямках, ручные гранаты, как бутоньерки, в то время, как каждый из ветеранов имел под резинками на шлеме еще и туалетную бумагу с сигаретами, чтобы не намокли при переходе вброд. Йошика, по воле божьей, помощник пулеметчика тащил три невообразимых пулеметных ленты, которые свисали у него с шеи и болтались до колен, так что выглядел он как Вонга - король Тонга в бусах из медвежьих зубов. У Демирджяна была огромная кружка, которую он получил после того, как неделю пил кофе из котелка. Его не особо беспокоило то, что она мялась, а ее поверхность выглядела как странное темное лунное море. Он подвесил ее за пряжку ремня, так что выглядел как нищий, направляющийся в Армию Спасения. В рюкзаке у Демирджяна лежала баночка с кремом для бритья Old Spice. У Салливана был Rise с ментолом и зубная паста Maclean. Ни у кого не было Jade East или Brut. У Мортона был Palmolive и "садимся!" - крикнул сержант Месилово. Вертолеты улетели, и Демирджян обнаружил, что лежит на полоске твердой засохшей грязи на плоском поле. Он подумал, что это, должно быть, несобранный рис, который он видел в первый раз, но уж никак не каучуковая плантация. Ха-ха! Вся секретная операция была уловкой, уверткой, и сам Смоук не знал об этом до прошлого вечера. М не были и рядом с веселой плантацией Мишлен, их цель держалась в настоящем секрете, и находилась в двенадцати милосердных милях к югу. Ура американской армии! 

"Проклятье! Проклятье! Проклятье! Я взвод потерял." - обычно спокойный капитан Демирджяна спешил и бормотал что-то, он имел ввиду, что поставил его не на то место, ничего страшного. По правде говоря, коммунисты были так удивлены внезапным возникновением Операции в стиле Панч и Джади (Punch and Judy - популярное кукольное шоу, - прим. перев.), так захвачены врасплох, что их здесь даже не было, так что Демирджяну не в кого было стрелять, да и в него никто не стрелял. Светило Солнце. Кружили амбарные ласточки. Вообще, место вторжения было довольно уютным: теплая болтовня, масса высохших рисовых стеблей, лежащая в квадратной сетке поросших травой каналов высотой один или два фута. Демирджян сидел в углу на пересечении двух таких каналов и думал: "и так...? Когда же мы чем-нибудь займемся?" Брошенный ребенок Судьбы, он был прямо там, где пересекаются абсцисса и ордината, где Х = 0 и Y = 0, где все силы и случайности войны просто превратились в ничто. Со всех сторон Демирджяна, включая некоторые места, которые стоило вписать в анналы истории, окружала полумиля пространства незначительного и изолированного. Кто-то спросит: "Что и полмили под ним тоже?" - может и под ним какие-нибудь маленькие красные черти тыкали вилами в настоящих коммунистов. В полумиле над ним Смоук, черный командир батальона, сидел в персональном вертолете и кружил по часовой стрелке в поисках потерянного взвода. "Да его черт подери!" - слышал Смоук, как капитан Демирджяна прочертыхался по полевому радио, имея ввиду молодого штабного лейтенанта, - "они угодили не на тот рейс!"

"Вот сукин сын," - ответил Смоук. "У него голова в заднице, да еще и булки сжаты," - повернувшись налево, он сказал своему пилоту, Фу Манчу, продолжать кружить. Что ж, пилот вертолета и вправду выглядел как Фу: его голова была выбрита налысо, черные усы свисали со щек. Он был зауряд-офицером.

На полмили позади оазиса спокойствия Демирджяна штабной офицер батальона сидел на картонной коробке от пайка и крутил ручки радио, чтобы спросить об ужасающих звуках, что неслись по обжигающим плантациям от солдат разведки направо в полумиле от Демирджяна. Наконец, офицер радировал Смоуку, в полумиле над Демирджяном: "Вся эта активность, это разведка боем," - имея ввиду, что ковбои из разведки воздушной кавалерии прискакали в какую-то удивительную вьетнамскую деревню на своих тридцатипятитысячифунтовых лошадках и палили в нее из пулеметов пятидесятого калибра, ну а пули, здоровенные как хот-доги, здоровенные как поп-арт Класа Ольденбурга, - это был кавалерийский ревущий способ удостовериться, не сидят ли там какие-нибудь коммунисты, ведь если они там, то без сомнения откроют обратный огонь. Все другие благоразумные вьетнамские домовладельцы уже уковыляли бы прочь. В полумиле от Демирджяна налево, в деревне, где десять или дюжина семей беженцев преуспели в споре с ротой Мортона, Биглоу, с черно-белой повязкой PIO на руке, отдел по связям с общественностью, сидел под тенистым пончо и угощал ланчем девушку, чью камуфлированную каску украшало гнездышко красных бугенвильских цветов. Биглоу предложил ей несколько пайков.

- Нет, спасибо, я пока не буду, - мило ответила девушка, не желая есть пока не наступит прохлада. Температура была 100 (38 по Цельсию, - прим. перев.).

- Ну... где ты живешь? - спросил ее Биглоу.

- В маленькой вилле в Сайгоне, - ответила она, одарив Биглоу сестринской улыбкой. Она сказала, что ее имя Беверли Диипи из Нью-Йоркской Herald-Tribune.

Неподалеку Мортон по приказу сжигал вьетнамские дома. "Прекратить жечь эти дома!" - прокричал Смоук в радио, ударив крышу кабины (правда из плексигласа) в полумиле над каской Демирджяна. Фу так и летал кругами по часовой стрелке, его бездвижная рука покоилась на рычаге, его усы сбивались под бризом, а мысли летели, ух: "Мне нужно смазать их мексиканским воском для усов этой ночью." - и это было лучше чем бензиностойкая вертолетная смазка, которой он пользовался четыре месяца. "Прекратить жечь эти дома!" - орал Смоук своим капитанам. "В домах нет коммунистов!" Капитаны передали лейтенантам "не жечь дома, если там нет коммунистов", лейтенанты передали сержантам "если сожгете эти дома, лучше бы там были коммунисты", сержанты передали рядовым "лучше сожгите дома, там коммунисты", и Мортон продолжал чиркать своими спичками из пайка. Так или иначе, скоро там не осталось вьетнамских фермерских хижин, которые бы не были слоем тлеющей черной пыли. 

Старый скучающий Демирджян всё ждал приказов. В полумиле перед ним в роте Вильямса произошло нечто экстраординарное, это был выстрел! Бах! И молодой парень по имени Хидждон стал истекать кровью. "Сержант, я выстрелил в себя," - сказал Хидждон лидеру своего отделения - он и вправду побледнел. 

- Что ты сделал! - крикнул сержант, но Хидждон с пистолетом в неопытной руке почти упал в обморок.

- Сдуваем! Это три-ноль! - кричал взволнованный штабной офицер в рацию со своей коробки от пайков, в полумиле за расслабленной спиной Демирджяна. "Сдуваем!", - что значило вертолет с красным крестом. "Сдуватели на месте!" "Принял!" Вертолет с шумом приземлился в полумиле прямо перед глазами Демирджяна, добрый медик погрузил Хидждона на борт, а корреспондент Stars and Stripes взял интервью у штабного офицера.

- Снайпер?

- Ну, это пулевое ранение.

Несколькими секундами позже и на тридцать градусов прохладнее, уже без кровотечения, бледный Хидждон был доставлен в полевой госпиталь, а его распечатанный на мимеографе формуляр отправился в пыльный лагерь дивизии. Там факты и цифры, касающиеся этого несчастного случая будут переданы в кондиционируемый армейский трейлер, темный как холодильная камера и будут переведены в нововавилонскую клинопись на белых перфокартах IBM, которые, в дальнейшем, будут принесены в жертву единственной счетной машине IBM в мире, которая находится в горячей точке, - гордости дивизии роты М. Хранитель этого вагончика нажимает голубовато-ледяную кнопку "СТАРТ", машина IBM начинает мурлыкать, прожевывая двадцать пять ранений каждые десять секунд и печатая каталог их дел в алфавитном порядке на бумаге широкой как клавиатура пианино. Маленькая карточка Хидждона была всего в двух секундах от мурлыкающих зубов машины, а она печатала: 

ХИКМАН ДАЛЛАС Е СЖТ

за этим следовала бледная строчка кодовых цифр, которые сообщали, что Хикман был легко ранен, холост и жил в Огайо. Затем карточка Хидждона была второй в очереди, а бесстрастная машина печатала: 

ХИКМАН ДАЛЛАС Е СЖТ

эта версия неудачи Хикмана настаивала на том, что он был убит, женат и жил в холмах Западной Вирджинии. "М-р-р", - издала IBM и зажгла холодную надпись "Рассмотреть конфликт!". "Да хоть раз будет у тебя безумный день, когда все идет по порядку?" - "М-р-р" и она заглотила Хидждона за один леденящий укус.

ХИДЖДОН ФРЕД С МЛ РПК

вывела машина вместе со строкой ломаных цифр, сообщающих, что Хидждон был ранен в часть тела, не являющуюся его головой, торсом, рукой или ногой (это была его ступня). Затем эта усиленно охлаждаемая машина выдала РВБ - ранен врагом в бою, и еще до окончания мощной операции, Хидждон, все еще в госпитале, все еще в белых бинтах, был награжден пурпурным сердцем по указу президента Джонсона.  

И! И там, в тихом центре кампании, в спокойном глазе шторма, на пупе земли и всех событий сидел Демирджян и чистил ногти. В конце концов Демирджян чувствовал себя немного глупо на этом месте, потому что все несоответствия, все отличия между этой операцией и еще одним  тупым тренировочным упражнением были случайны, принципиальное отличие, если оно и было, не показывалось. Сунув руку между своей грубой рубашкой и футболкой, Демирджян достал субботний номер Stars and Stripes, и облокотившись на канаву стал читать: "На расстоянии около мили от штаба грузовик военной полиции, чтобы избежать столкновения с такси, свернул в сторону и въехал в магазин, убив женщину и ранив двоих детей." 

Демирджян читал: "Я верю, что уже слишком поздно обсуждать, должны ли мы быть в Южном Вьетнаме," - произнес Стэннис в Сенате.

Демирджян читал: "Выходит, что Ки лучший премьер чем в США." -  А вьетнамские официальные лица все чего-то ждут. 

Демирджян читал: "Дагвуд, угадай что - Паулина хочет выйти за Ричарда."

Демирджян читал: "Но по общим правилам, вдовушка, стоит тебе поплакать по мужу хотя б неделю!! Но ты шли к черту эту правила!! Ужас, таракан!!"

Затем среди всего этого возник Сержант Месилово. "Пошли," - сказал он, и Демирджян встал на затекшие ноги, говоря себе - "Это армия, торопись и жди!" Демирджян прошел милю и выкопал себе окоп, все это случилось в понедельник.

Во вторник Демирджян лежал под прорезиненным пончо перед окопом и прислушивался к ворчанию двух друзей.   

- Проклятье, - сказал специалист четвертого класса, парень, чье современное звание было бы капрал, - придется пришить эти полоски назад, когда вернемся.

- И, - произнес сержант, - нам нельзя их пришивать, надо будет пристрочить. 

- Что ты имеешь ввиду, в чем разница? 

- Ну пришивают руками. А строчат на машинке.

 - Чего? Где мы возьмем машинки?

- А мы и не возьмем, в том-то все дело. Мы пристрочим их руками... 

В этот же вторник Салливан был назначен в наряд на кухню, на приготовление полковнику слабопрожаренного ростбифа и грейпфрутового сока. И это был вторник.

В среду Демирджян попал в засаду. Нет! Никто из этого батальона никогда не попадал в засаду, Смоук доказал это силлогизмом. Во-первых, засада неожиданна; во-вторых, в нашем батальоне мы готовы, что произойдет все что угодно; в-третьих, выходит, что никто из этого батальона никогда не попадал в засаду! И все же, когда одна свирепая рота коммунистов открыла по Демирджяну огонь из винтовок, карабинов, пулеметов, безоткатных ружей и  гранатометов из-за каких-то вечнозеленых деревьев, а люди стали умирать и падать раненные, Демирджян мог бы спросить "готовы ли мы?" И правда не готовы. Демирджян начал день с бритья, чистки зубов водой из фляжки и поездки на бронетранспортере. В бою бронетранспортер едва ли был тем же, что на обучении в Штатах. Там то была пилюля, аспирин-фенацетин-кафеиновая пилюля, многоцелевая капсула, которую ваш мудрый медик мог прописать Скотти, когда тот пожаловался недомогание с температурой 108 (42 по Цельсию, - прим. перев.). Медик диагностировал жалобы Скотти, как случай удержания сигареты Винстон на термометре в надежде быть освобожденным от тренировки в холодный зимний день, и он со смехом выписал Скотти медицинского рода бронетранспортер. По случаю, Скотти никогда и близко не оказывался к бою. Отчаявшись в своей мечте танцевать с гавайскими девчонками, он выбросился из армейского самолета в то самое утро, когда началась операция. Скотти отправился в Джорджию, чтобы стать парашютистом, вместо того, чтобы быть пехотинцем на Дальнем Востоке.

Нет, конечно, бронетранспортер не был пилюлей, это была бронированный транспорт пехоты, безумный танкоподобный грузовик, который кавалерия использовала для перевозки пехотинцев через рисовые поля. Бездельничащий взвод Демирджяна, шестеро из которого были из М, был присоединен к невероятным стальным крытым конным фургонам воздушной кавалерии. Они ехали на восток, в джунгли, которые кавалерийцы в шутку называли Шервудским лесом. Тем самым лесом, где, по глупому совпадению, линейная рота Чарли лежала в засаде. Температура была 100, облаков было совсем немного, вода на некоторых полях изящно их отражала как на картинах Фрагонарда. Как только их бронетранспортер проехал мимо нескольких желтых вьетнамских домиков, где могли непостижимо рыскать один или два снайпера, осторожные разведчики остановились и сожгли эти маленькие трогательные хижины. Действие, которое любой американец горячо осудит, пропорционально расстоянию от него до этих самых домов. Демирджян присоединился к пирушке, бросив гранаты в соломенную крышу. Он совсем не считал это бессмысленным, напротив, у Демирджяна была неизменная точка зрения морского пехотинца "наконец-то!" Наконец-то он мог сделать что-то с ясным военным усилием, ясным как в физическом плане, так и в плане большой стратегии. Демирджян сейчас мог быть, как и волком в хлеву, так и ярым фанатом Микки-Мауса, каким он, к счастью, не был. Его патриотический долг был выполнен, Демирджян читал номер Stars and Stripes, пока его бронетранспортер катился. У его колесницы была стальная шкура и гусеницы из черной резины, крепкие как копыта старого слона, в маленьких трещинах виднелась желтая солома. Хмурый водитель сидел среди стали и смотрел на поля через, подумать только, перископ, а у его щеки стоял старый пулемет Ольденбурга, на рукоятке которого покоились две коричневые руки с пальцем на курке. Подъезжая к Шервудскому лесу, солдаты сказали Демирджяну выйти вперед с черной винтовкой, чтобы прикрыть транспорт. 

Следуя со своим взводом к мрачному лесу, пока бронетранспортер полз за ними, как жук через ковер. Демирджян вспомнил стих Роберта Фроста: "Дороги две идут в лесу, по той, что меньше хожена, пойду". Хорошая пехотная тактика. Честь и хвала белому щенку, что спас Демирджяну жизнь. Напуганный беспокойными солдатами разведки и дорогой через лес, подпрыгивая на длинных нога, сержант, что не любил строчить и вышивать крикнул: "Эй! Взгляните на чертову собаку!" - и весь взвод Демирджяна целиком состоявший из подростков открыл огонь из всего что есть. Бах, в ногу, прыгнул, приземлился на другие три, бах-бах-бах, песик умер. Коммунисты, что были переведены в тыл, в бедную азиатскую деревню, где выбросить означало голодать, никак не могли подумать о том, чтобы не покормить тем, что имеют с лучшим другом человека. Так что, решив, что мощная очередь предназначалась им, коммунисты открыли ответный огонь еще до того, как Демирджян перешагнул последнюю канаву перед смертельной зоной. Когда пули полетели к нему со шлепающими звуками, Демирджян был поражен. С ним такого раньше никогда не случалось. О, арабские мальчишки в Ливане бросали камни, а грязный Даг в классе математики промазал по Демирджяну железным стулом, иногда он дрался, но винтовки? Пулеметы? Шлеп? Шлеп? Шлеп? Ни разу. Демирджян еще не видел самых, что ни на есть коммунистов, вообще он еще не вглядывался в плотный лес - источник инфернальной какофонии. "Пригнись, болван," - крикнул строчевышивальный сержант, а Салливан, лежал за канавой и думал, вовсе не исступленно - "увижу ли я Пэм снова? Или Дэбби," - в один и тот же момент отстранено размышляя и дергая противогазную сумку Демирджяна, пытаясь склонить его к земле. Но тот крепко стоял среди шлепков и ударов хлыста, звучащих так будто Вашингтон пересекает Делавэр, удивленный, с желанием увидеть хоть какую-то цель в этих джунглях, чтобы выстрелить в нее из своей черной винтовки. Демирджян знал, что некоторые солдаты, кажется, уже были мертвы: медик был мертв, другой друг смертельно ранен, оба были не из М. Лейтенант разведки лежал, пуля, которую призрачные коммунисты выпустили ему в грудь, попала в звезду Давида с силой удара тарана - заступничество достойное романа. Иные из этих воюющих полтергейстов выпустили пулю сквозь каску сержанта со звенящим звуком "бинг-г", туда, оттуда, каска раскалывается на части, словно мокрая бумага, пуля же, весьма странно, не попадает в голову сержанта. 

Шлеп! Шлеп! Шлеп! Будто жестокие аплодисменты или безжалостный шлепок газетой по мухе. Демирджян был совершенно отстранен. М лежала на животах за канавами глубиной по колено. Из огня да в полымя. Но здесь, в травянистом убежище М, знаменитые эффекты крещения огнем: холодный пот, сердце как литавры, ненадежный сфинктер, сжатие нервов, как щупалец у медузы, - все эти легендарные симптомы проходили удивительно мягко. По правде говоря, М никогда не представляла, чтобы кто-то из них был мертв, дефицит воображения, который должен быть частично возмещен еще одним месяцем во Вьетнаме. Избыток воображения у Демирджяна привел к тому же: среди всех этих опасных шлепков, он уносил его за пределы страхов смерти, к фантазиям о чудесном спасении. Не обращая внимания на крики сержанта "пригнись!" врожденная упертая любознательность Демирджяна обернулась направо, на пурпурные облака, которые таинственным образом вылетали из его взводного сержанта, что по-отечески о них заботился. По случайности, пуля, попавшая сержанту в плечо, подожгла фиолетовый сигнальный флаер на разгрузке, и пока сержант пытался сбросить горящую разгрузку. Шлеп! Другая пуля прошла через его сердце и он умер. Солдат, который к нему полз крикнул: "Эй! Док!" - но тоже был убит. К тому времени, Демирджян понял, как несочетаемы отвага и благоразумие, и залег в своей канаве, как хороший солдат, который подчиняется приказам и все еще не видит коммуниста. Время от времени он поднимался, чтобы взглянуть или выстрелить из винтовки в сторону леса с обнадеживающим "бах!", не зная, попал он или нет.

Демирджян, в своем роде, стал ценить жутковатую природу войны своего поколения. У многих, у большинства ветеранов Вьетнама заметно тяжелое выражение глаз или нерешительное подергивание в уголках рта, оно демонстрирует, как они год сражались с тенями, поднимали оружие на море невидимых эссенций, сходились в смертельной схватке с нереальными духами. Это была та смертельная битва, акт, единственной целью которого было превращение обычных католиков в героев, не маленьких смущенных Воццеков (персонаж одноименной оперы Берга, - прим. перев.), а героев, которые могут вызвать поддержку с воздуха. Когда серебристые самолеты начали заходить в пике на деревья, Демирджян мог лишь лежать на краю канавы и наблюдать, как колония черных термитов поедает серого жука. Достав репеллент от насекомых из кармана штанов, Демирджян направил добротную струю спрея на одного из этих видимых, в конце концов, врагов человеческих. Термит прекратил свою отвратительную трапезу и взглянул своими насекомыми глазами на Демирджяна. Его душ продолжался, так что термит развернулся и побежал направо от Демирджяна, очевидно, испугавшись Супер Сейбр, что заходили с другой стороны, чтобы сбросить бомбы со сферическим гулом на испуганные вечнозеленые деревья. "Ты глупышка," - сказал Демирджян термиту, - "пытаешься убежать от дряни, которая повсюду на тебе," - ошеломленная букашка, наконец, запаниковала и свалилась с двухдюймовой кручи, закончив свои страдания. Бум! И пока серебристые бомбардировщики продолжали безжалостную атаку на растительный мир, любопытная серо-зеленая гусеница ползла неподалеку. Демирджян раздавил несостоявщуюся бабочку коричневой веткой, произнося: "Что ж, выживает сильнейший, ты не особо-то сильна." Бум! Бум! Бум! Далеко позади Демирджяна из-за стога сена возник вьетнамец в черной пижаме. Он бежал, в панике задрав руки к небу, сигнализируя "Я сдаюсь!". И когда разъяренный солдат разведки попытался обрушить ненависть в форме своего стального мачете на это антропоморфное сырье, другой, более собранный парень, пришел на помощь. Взятый в плен, вьетнамец не представляли из себя ничего более страшного, нежели напуганный человек преклонных, шестидесяти четырех, лет. Звали его Нгуен Ван Манг. 

К этому времени ужасная линейная рота Чарли растворилась, словно первый сочный взрыв пикирующих бомбардировщиков был петушиным криком. Необыкновенный черный сержант Демирджяна встал на ноги со словами: "Вернемся в лагерь." - и в ту среду самым худшим звуком, что дошел до ушей М был единственный хриплый, но весьма преувеличенный крик, - "Я ранен!" Он раздался от парня, чья неолитическая челюсть, будто контрподвес некоего невидимого подвесного моста, держала его рот непоправимо открытым, так что когда он прыгнул из бронетранспортера и споткнулся о канаву, то прикусил губу.

"Кровь хлещет?" - кричал он, пока М неровным прыжками блаженно понеслась к своим окопам. Салливан ел фруктовый пирог из пайка, Демирджян возился со страницей головоломок в Junction City Union. "А-а-а?" - показывал парень им свою безынтересную рану. 

Той ночью в своих уютных окопах стойкие ветераны роты М здоровые, вполне энергичные и счастливые оттого, как слабо они напуганы, слушали свое транзисторное радио, когда радиостанция вооруженных сил впервые упомянула Операцию: "Контакт был спорадический, потери Соединенных Штатов легкие." А потом диджей включил джаз, и то была среда.

Четверг. Вильямс, добродушный любитель перископов из Флориды в этот день коснулся вечности: он видел настоящего коммуниста, огромного как мир и храброго вдвойне. То был опыт, которым не наслаждался ни один солдат из всего настороженного батальона М в течение операции. Этот особенный коммунист вперился в Вильямса из кустов, не дальше чем через столик для пинг-понга. Вообще, он смотрел на него вдоль ствола винтовки. "Хо!" - вскрикнул Вильмс в ужасе. Но начнем сначала.

В четверг взвод Демирджяна радовался заслуженному отдыху, пока роты Вильямса и Мортона шли через темные джунгли Шервудского леса. Путь затрудняли всевозможные лианы, маленькие красные муравьи. Их миссией было уничтожение источника силы Чарли - рисовых схронов коммунистов. Каждый раз, когда торопливые, словно улитки, друзья Вильямса приходили к одному из них в поросли, они сжигали его. Идея была в том, что две или три тонны этого коричневого вещества могли поддерживать батальон Чарли на марше неделю. Вертлявый маленький вьетнамец шел с ними, для утверждения всех поджогов и взрывов. Солдат был обучен мистическому искусству проверки, что рис в каждом тайнике был воистину коммунистическим. Однажды, когда их мачете прорубались через растительность, медленные товарищи Вильямса вышли к штабелям чего-то похожего на кленовую карамель из Вермонта в брусках, напоминающих хозяйственное мыло. Но все это лежало в пещере и просто так не сгорело бы. Находчивый сержант стал бросать сладости муравьям, но нет, это было слишком долго. Ручные гранаты? Теперь перед ними был кленовый сахар с дырками. Слезоточивый газ? Не стоит пробовать, возможно, он запрещен Женевской Конвенцией. В конце концов, терпеливый сержант радировал армейским инжинерам, и они взровали карамель тринитротолуолом. Биглоу присутствовал на этом сафари со своей повязкой журналиста. "История!" - сказал он себе, но предположил, что не сможет написать об этом: сержант офиса по связям с общественностью сказал ему, что столь хищнические дела не пройдут мимо армейской цензуры. "Так не найдешь друзей среди вьтнамских фермеров," - объяснил он. 

Движение сквозь джунгли, даже с мачете, было похоже на поиски чего-то важного на большом захламленном чердаке. Старые недосушенные халаты лезут в лицо, ржавые вешалки норовят схватить за волосы, а разваливающаяся колода карт ползет под ногу. Больше того, в этом диком лесу были и снайперы, стреляющие в людей. Шорох в листве и шлеп! Но что в самом деле терзало роты Вильямса и Мортона, в то время как они продирались сквозь джунгли, были не люди, а муравьи. Маленькие красные муравьи, которые четверть века не видели таких сочных людей с Запада. Даже французские войска не решались зайти в это коварное место. Мортон скажет себе: "О! Вот еще один," - когда очередной ворошащийся муравей бросится с листвы на его шею, а Мортон скатает его потными пальцами, держа винтовку в другой руке, и задавит муравья насмерть. У него будет чувство вины, от этих выдающихся актов самоутверждения. Будучи баптисом, он считал, что Бог создал все на земле, имея на то свои причины. Он добродетельно верил, что, может, эти маленькие рыжие муравьи содержат в себе лекарство от малярии, рака, которое доктора когда-нибудь найдут. Ночью он оправдает эту непрекращающуюся бойню, сказав себе: "Ничего страшного, там их еще так много." Он покажет Руссо, шестнадцатилетнему отчаянному мальчишке, который клялся, будь он в том заполненном насекомыми лесу (а он не был, получив тепловой удар), кричал бы "умри! каждому муравью, которого он прикончит, а потом смеялся как Мефистофель. Мортон покажет ему свою веру, улыбнется с терпением и скажет, что божьи муравьи должны быть убиты с добротой. 

Биглоу. Сейчас Биглоу был, в первую очередь, солдатом, только потом репортером. Он сжимал мурьавьев между большим и указательным пальцем, механично сбрасывал их безжизненные тела на землю. Но пока Биглоу, дюйм за дюймом, продвигался вперед, он думал, не получится ли из этого какой-нибудь статьи. Как убивать мурьавьев. Автор Воугэн А. Биглоу. Он думал, первый способ - задушить муравья, забив ему в глотку песчинку зубочисткой. Второй способ... Микроскопическая яма Пунжи, беззаботный муравей страшно подыхает на острие кола. На практике же Биглоу убивал муравьев вполне конвенционально: безразлично, не обращая внимания на агонии умирающих, пока он шел рядом с другом, которые однажды тыкал в него шариковой ручкой со словами: "Я колю!" Я колю! Я колю!

 - Биглоу, - припомнил парень в этом неуместном месте, - Скажи Дубитскому, он должен мне пять долларов. 

- Хорошо, - сказал Биглоу, давя муравья.

- И Биглоу. У тебя пара моих хаки.

- Ага, - ответил Биглоу, бросая мертвого муравья вниз.

- И Биглоу? Если капитан не вытащит нас отсюда, можешь взять и вторую пару.

- Но Вильямс! В кроткий разум Вильямса и не пришла мысль убивать этих муравьев, если один из них кусал его, он просто смахивал его, без всякой мрачной мести. Таким мирным был его нрав, когда он внезапно столкнулся с коммунистом, вьетнамцем в белой рубахе с черными волосами, Вильямс никогда не забудет его всклоченные волосы. Он лежал в маленькой ямке среди джунглей, в вымоине, и услышав хруст веток, обернулся. Вильямс увидел этого захватчика и крикнул "Хо!", инстинктивно пригнувшись к земле. Пуля задела его лопатку, и Вильямс выдохнул "О..." и зарылся лицом в грязь, держа свою черную винтовку высоко над собой, как африканское копье. Он палил по деревьям. Бах! Бах! Бах! И кричал.

- Сержант! Сержант! Сержант! Сюда! - полцарства за перископ! 

- В чем дело? - крикнул сержант и поторопился к шумной сцене.

- Стреляйте! - заорал Вильямс, делая именно это, пока его лицо перепахивало землю. Я видел одного! 

- Где? 

- Вон там! Он меня подстрелил. Дернул головой, проследил за вечнозелеными деревьями, но там больше не было черноволосого коммуниста.

- Куда?

- Здесь, в плечо!

- Ничего нет. Может, рикошетом задело.

- Сержант, это был не рикошет! Я ранен! Я знаю, ранен!

- Стой смирно! - произнес сержант без тени волнения. - Ты не ранен, не о чем беспокоиться, ты в порядке. - Держись.

Вильямс ошарашенно взглянул на свои ноги и осмотрелся. - Хорошо, я постараюсь. - Сказал он сержанту.

- Сможешь идти через джунгли?

- Постараюсь.

Но когда Вильямс продолжил свой марш смерти через путающиеся лианы, а усики цепляли его за плечи, тянули за ноги, он боялся увидеть, как черноволосый человек смотрит на него из каждого куста, он представлял, что лозы это черные волосы, волосы, материализующиеся прямо из тенистого воздуха. Рыжие муравьи упали ему на рукав, и Вильямс механически смахнул их. "Выберусь отсюда и никогда не вернусь. Никогда!"

Его черноволосая Немезида или кто-то еще стрелял по американцам по всему их тернистому пути через лес. Шлеп! Шлеп! Двое мертвы, несколько ранены. Наконец, выйдя на освещенные Солнцем рисовые плантации, товарищи Вильямса были довольно злы на коммунистов, уж поверьте! В своей дикой мести неукротимые рядовые прошли через желтую вьетнамскую деревню как Визиготы, как армия Шермана, сжигая дома, раздирая одежду, ломая челюсти, рис струился на грязный пол. "Я его не оставлю этим чертовым гукам!" Один из солдат пристрелил собаку, а сержант воскликнул: "Ты и вправду отличный, черт тебя подери, солдат!" - они лишь рассмеялись. Кто-то достал зажигалку: "Лейтенант не хочет, чтобы мы... - Нахер лейтенанта," - и дом был объят черными языками пламени. Кто-то выстрелил из гранатомета, ничего не осталось. 

Следующим утром Вильямс пошел вдоль окопов поговорить со своим сержантом, моложавым парнем с Востока. - Не хочу казаться добромысленным возражателем, - начал Вильямс, когда сержант отвел его чуть в сторону. 

- Имеешь в виду сознательным возражающим?

- Не хочу казаться ни одним из них. Я сделаю все, что прикажите, кроме убийства.

- Ну, - ласково произнес сержант. - Не думаешь ли ты, что сдаешься слишком легко?

- Нет, серж, я пытался, пытался, я определился. Во мне нет чего-то для убийства, я обнаружил это вчера.

- Послушай, никто из нас не хочет никого убивать. Но если есть что-то, что нужно сделать, кто-то должен это сделать, вот и все. 

- Серж, от меня нет толку в джунглях, если я никого не могу убить. Я просто не вернусь в джунгли, я просто не вернусь.

- Ну, кто-то должен вернуться в эти джунгли, Чарли сами не выйдут. - закончил терпеливый сержант.

Через несколько недель после того, как М действовала на той заросшей каучуковой плантации, когда мягкий свет просачивался через высокие деревья, птицы пели в листве, а обезьяны там скакали, - через несколько недель после того, как сержант Вильямса мягко с ним переговорил, он стал ужасно угрожать ему: трибунал, шесть лет принудительных работ, позорное увольнение; но ни кнут, ни пряник не могли изменить простую веру Вильямса в то, что закон джунглей - убей или умри - не для него. "Чудо бесхребетное", - назвал его лейтенант на обеде в офицерской палатке, думая - "он эгоистичен, он непатриотичен, он говорит, что боится - ну так все боятся, здесь вообще-то война, но Вильямс не играет на ней свою роль." Лейтенант мог вытерпеть все это во вьетнамцах, но Вильямс, он был американцем. 

Вызвали скорую помощь, Вильямса доставили на яркую посадочную полосу резиновой плантации. Потом вертолет с красным крестом и еще одна армейская скорая помощь отвезли его в пыльную, невыносимо жаркую маленькую палатку, где сидел психиатр его дивизии. Он увлеченно вытер носовым платком вспотевшие руки, тщательно сложил его в четверть, потом в шестнадцатую часть перед тем, как убрать в карман брюк.

 - Ну, Вильямс? В чем твоя проблема? - начал психиатр. Это был рыжеволосый капитан.

- Не хочу участвовать в убийстве, - ответил Вильямс.

- Как это случилось? - отрешенно психиатр думал "аутизм, ассоциации, амбивалентность, аффект" - четыре признака шизофрении, которым его научили в Колорадо. Одна такая сказка и... никто не идеален. Две - ух, три - вжик! Увольнение по медицинским показателям для бедного психотического Вильямса. 

Вильямс сидел на стуле рядом с маленьким столом доктора, такой же кошачий набор мебели, за которым он одно время работал в VC, Шахтерская корпорация Каролина, Вирджиния, платили $1.97 в час. Все знания о психиатрах Вильямс почерпнул из телевидения: он верил, что его рыжеволосый врач даст ему несколько ярких цветных блоков, которые нужно собрать вместе. Шизофрения? Никогда он о ней не слышал. Три из четырех признаков звучат для него как тарабарщина. Ассоциация? Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения или Рыцари Пифии (Knights of Pythias, секретное общество в США, - прим. перев.) - ни к одной из них он не принадлежал. Во всей своей невинности он сидел в этой изнурительной палатке и отвечал на дружелюбные вопросы доктора. Отец Вильямса утонул. Месяц после этого у него были головные боли. Он жил с матерью, но у него есть подружка. Ее звали Кэтэрнелл. Он хотел бы на ней жениться и когда-нибудь сделает это. Через десять минут врач написал "болезней не обнаружено" на формуляре Вильямса и отправил его назад в линейную роту, где капитан назначил его поваром, и он научился смешивать воду, муку и темно-коричневую жировую основу, получая соус.

Но вернемся к пятнице и к операции.

В пятницу случилось то, чего давно ждали: батальон М кого-то убил, наконец-то. - Для чего нам штык? - кричал сержант с дикими глазами роте М в учебке в Америке. - Убивать! - научилась орать М в ответ. - Враг решителен, он не сбежит в ужасе, - говорил М с горящими глазами командир батальона Смоук. "Вы должны убить его." И в пятницу утром М неминуемо убили. Они делали свою работу со смешанными чувствами: одни понимали, других тошнило в присутствии навощенной смерти, кто-то был безразличен. М думали так в тренировочном лагере. Хофельдер думал: "Что если коммунист дико побежит на него, я правду смогу его убить?" - спрашивал он себя. Но его друг просто смеялся, говоря: "Ерунда. Я это я, он это он," - имея ввиду, что если уж он кого убьет, то это проблемы убитого, не его.

Эпизод снова случился с взводом Демирджяна, снова они забрались на раскаленные бронетранспортеры и вприпрыжку поехали в Шервудский лес и дальше, сжигая еще больше желтых домов по пути. Вообще, большой-босс лейтенант-полковник воздушной кавалерии дал капитанам приказ: убедиться, что есть явные признаки, если снайпер в доме - разрушить его, иначе - оставить. Но в повторяющихся императивах, исчезающих уточнениях и мудром понимании того, что полковник не мог это говорить всерьез, его приказ стал почти неузнаваемым, когда добрался по каналам сержанта Месилово. Месилово слышал следующий приказ: "Убить всех. Разрушить все. Убивать коров, свиней, кур - все."

- Но, сэр. Вы не можете все разрушить, - сказал Месилово хмурому второму лейтенанту, передавшему это. 

- Так сказала кавалерия, - с энтузиазмом ответил лейтенант.

- Сэр, я не стану убивать женщин и детей, - ответил ему Месилово.

Но когда их транспорт катился по обреченным деревням, там не было ни женщин, ни детей, ни мужчин - сбежали все. Крепкие кавалеристы и взвод Демирджяна путешествовали с семи. "Мерзко," - думал Салливан, пока утро становилось жарче, а его стальная машина всегда была на Солнце, и ни разу не попадала в тень, несмотря на то, что в небесной синеве над ним было множество маленьких белых перьевых облаков. Чудо вьетнамской погоды. Но настоящим чудом из чудес был Демирджян. Вокруг него, казалось, кружилась непривычная атмосфера: его взгляд, готовый к атаке наклон винтовки, он прямо напоминал какой-то образец пехотинца, которые были повсюду на плакатах, словно неистовые львы. Они были расклеены в тренировочных лагерях, даже внутри чайных чашек в офицерской столовой. Среда удовлетворила романтичное сердце Демирджяна, подтвердила его веру: если бы он остался в пехотных подразделениях, а не в отрядах разведки, если бы он держал винтовку на плече для салюта, а не для стрельбы, то американская армия лишилась бы грандиозных моментов своего существования. Улавливая дух свирепых приказов, Демирджян стрелял в водяного буйвола и от души поливал трассерами желтый стог сена, чтобы поджечь его. Ньюман, старый философствующий охотник на аллигаторов М выбрался из своего бронетранспортера, чтобы поджечь один из желтых фермерских домов, но коль скоро он видел женщин и детей, бегущих оттуда минуту назад, у него были серьезные сомнения в своей задаче. Он спросил сержанта: "Зачем делать это? Они завтра же построят еще один," - но на самом деле Ньюман думал - "Сейчас я сожгу их дом, и это просто сделает из них коммунистов, не так ли?" Смоук говорил тоже самое. Как бы то ни было, Ньюман подчинялся приказам, используя свои армейские спички, он закрыл упаковку с надписью "Мой дом там, где свобода - Бенжамин Франклин", апокалипсис продолжался.

Там и произошел инцидент. Разведчик нашел какое-то подобие бункера: сверху хижина, под ней дыра, в которой слышатся голоса. Он сказал Демирджяну бросить туда гранату. Демирджян медлил, тогда солдат, упомянутый ранее, хотя и не по имени, прыгнул с брони и кинул гранату сам. Она вкатилась через дверь, ударилась о какую-то земляную перегородку прежде, чем взорваться, и... он ахнул, когда десяток или дюжина женщин и детей с визгом выбежали в своих мятых пижамах: ни крови, ни видимых повреждений. Он забрался на машину и поехал дальше. Следующая БМП в колонне с Йошико на борту подъехала к этой лачуге. Специалист четвертого класса, негр, держа в руках свою черную винтовку, осторожно вытянул шею, вглядывался в тьму секунду или две и закричал.

- Боже мой! 

В чем дело, - спросил специалист второго класса, мальчишка, у которого Йошика был в помощниках. 

- Они ранили девчушку, - и в черных мускулистых руках первый специалист вынес семилетку с длинными черными волосами и маленькими сережками. Изумленные глаза, ее глаза, что застынут в памяти М, кажется, в этих глазах совсем не было белков, только черные эллипсы, словно черные рыбки. Из носа у ребенка шла кровь: в задней части черепа была дыра.

- Сэр, - произнес сержант разведки, нажав большим пальцем на кнопку оливково-серой рации. На связи был его капитан, - сэр, здесь маленькая девочка, гражданская, она ранена. Можем "сдуть"? - Сержант надеялся, на вертолет, который доставит таращащуюся девочку в один из забитых вьетнамских гражданских госпиталей, где пациенты лежали по три на койке с роковыми ранениями, вроде отсутствующих рук, ног или дыр в каких-то частях своего тела.

- Принял, - ответил капитан разведки, но спустя мгновение девочка вздрогнула и умерла.

"Сэр", - сказал сержант, и транспорт продолжил движение, остановившись лишь по просьбе стрелка Йошики, который дал другим детям жевачку и постарался поддержать мать девочки. "Нам жаль," - мать смущенно трясла головой, словно хотела сказать "пожалуйста, с каждым может случиться", в ее плече застрял осколок шрапнели. Медик перевязал его прежде чем уехать.

Без сомнения, в последующие месяцы М увидит операции с большей долей славы (и увидит много таких операций, армии потребовалось бы пятнадцать сотен подобных маневров, чтобы покрыть всю территорию коммунистов, а Чарли могли вернуться этим же вечером) - больше славных операций, но эта первая Операция М подошла к своему меланхоличному концу. Усталому батальону больше не пришлось убивать, ранить или брать в плен, ни коммунистов, никого другого, по подозрению или явного, в грядущие полтора дня. Большинство М искренне стыдилось случая с семилетней девочкой. У лейтенанта разведки не было опасений, он говорил себе: "Эти люди не желают видеть нас здесь, чего о них беспокоиться?" - мысль, которую он горько и свободно высказал в разговоре. В своем невинном прошлом, лейтенант прошел через вроде бы пустые вьетнамские деревни, не разрушая их по пути, не убивая мужчину, женщину, мальчишку, который потом стрелял по ним, убивая одного или двух американцев, людей, за чьи жизни отвечал лейтенант. Во искупление грехов лейтенанта, Вьетнам показал ему черту, где жалость должна смениться осторожностью. 

Йошика стоял у убежища и смотрел, как умирает девочка. Он не чувствовал особого участия в проблемах Азии, хотя и был азиатом, а его мать жила в Хиросиме, но будучи американцем, он любил детей. Он отвернулся, его лицо застыло, словно восковая маска. Жизнь не научила его выражать мысли с особой точностью, и Йошика просто сказал про себя любимое слово и пообещал думать о других вещах. Но именно это он и не мог сделать. В течение трех последующих пятниц, он прыгал из пыльного армейского грузовика, видел блестящую проволоку между двух кустов, флегматично говорил: "Там мина," - сержант предупреждал солдат, расставляя руки, касаясь его руки. Три пятницы спустя в черном взрыве Йошика был ранен также, как девочка с широко открытыми глазами. Сержант, коснувшийся растяжки погиб, негр, обнаруживший девчушку погиб, старый охотник на аллигаторов был пронизан шрапнелью и эвакуирован, и "Йокасока мертв" - говорили солдаты на резиновой плантации той ночью, все еще не произнося его имя правильно, не зная, что Йошика лежит едва живой в госпитале в Сайгоне. На его бритой голове красуются огромные шрамы, как у Франкенштейна, прыщи покрыты спекшейся кровью, в горле проделана дыра, через которую он дышит, на губах пузыри, ступни ног странного бледно-желтого цвета, голова болтается влево-вправо, словно желая крикнуть "нет-нет-нет", рука шлепает по бедру, будто он услышал какую-то сумасбродную историю, вокруг кровати натянута простыня, чтобы он не свалился, в него капает прозрачная жидкость из бутылки, буро-желтая жидкость капает из него, рядовой первого класса отгоняет мух и чистит дырку в его горле всасывающим устройством, скромная медсестра Навахо укрывает его ноги простыней, доктор склоняется над ним, шепча: "Боб? Ты в госпитале. Полежишь немного на носилках. Тебе предстоит небольшое путешествие. Сначала на самолете...

Случилось так, что кровать рядом с Йошико была детская, внутри лежал щенок в красный горошек и вьетнамская девочка двух лет с большими глазами. Маленькие белые пластыри опутывали ее как обеденную свечу, не давая ей коснуться влажной верхней губы, на которой нежный доктор - добрый самаритянин прооперировал трещину, страшный дефект от рождения. 

Суббота. Последний день в плане операции и пятидесятый с того дня, когда Милетт сказал М: "У меня дома жена и три ребенка." Суббота, и М ничем не были заняты, кроме того, что гоняли маленькие матерчатые квадратики по стволам винтовок. Демирджян произнес: "Я вчера ее чистил," - и сел на траву у окопа, скрестив ноги, рядом со специалистом четвертого класса разгадывать кроссворд в Stars and Stripes. Повернулся к коммунистам, если таковые были, согнутой спиной.  

- Имя Афины. - Вот это хороший вопрос, - пробормотал Демирджян. 

- Комната в гареме, - мягко продолжил специалист. 

- Десять по вертикали?

- Девять. 

- Десять это имя девчонки Энн.  

- А девять? 

- Девять это комната в гареме.

- Спальня чтоль?

- Так что там девять? - спрашивал Демирджян.

Салливан сидел и читал "Неразгаданные загадки убийства Кеннеди." Руссо валялся: его любимый длинный охотничий нож пропал в джунглях, словно Эскалибур в озере. К тому же Руссо хватил тепловой удар, и он прошептал друзьям свой настоящий возраст, надеясь, что его сдадут властям. Мортон сидел в окопе и ел паёк, вежливо интересуясь у друзей, зачем они сожгли вьетнамские дома. Он находил это забавным. В пятницу утром Мортон спросил лидера отряда: "Сержант, мне сжечь эти дома?" - "Да, вот тебе в помощь," - ответил сержант, дав ему канистру керосина с кухонной полки. Отлично, приказ есть приказ, Мортон смирился с этим, но позже сержант сказал: "Достаточно," - а непослушные друзья Мортона остались позади и сожгли всю деревню, превратив ее в маленькую копию Лидице. И сейчас Мортон добродушно выяснял, почему. Напарники, все старослужащие во Вьетнаме, гарантировали Мортону, что он не будет таким чувствительным после того, как вьетнамцы попытаются прикончить его пару раз.

- Все эти люди, коммунисты пришли и забрали их братьев и отцов, так что если у них семья среди коммунистов, конечно, они будут им симпатизировать. - сказал один.

- Взгляни с другой стороны, - ответил второй, - ты сжигаешь их дома, если они и не коммунисты, то все равно ими станут, - он имел в виду, иди и жги, сужающееся кольцо причин заставило Мортона моргнуть.

 - Я сжигаю, потому что ненавижу, - просто ответил третий. Ненавижу Вьетнам. Ненавижу потому что я здесь. Ненавижу каждый дом, каждое дерево, каждую кучу соломы, когда я их вижу, то хочу сжечь. - Кажется, он был удивлен тем, что остальные напарники имели разумные причины.

- Что ж, - смеясь произнес Мортон, - полагаю, через пару месяцев и я стану сжигать дома! - Но этому не суждено было случиться. Потому что две недели спустя, шагая по пыльной дороге, Мортон услышал щелчок и умер, подорвавшись на одной из коммунистических мин. Его ноги валялись, словно лохмотья в грязи, казалось, у него три или четыре ноги. "Мы провели мемориальную службу в его честь," - написал капеллан отцу и матери Мортона в Техас. "Его праведные дела отразятся в пролитых слезах. И нет большей любви, чем у человека, отдавшего свою жизнь за друзей. Возможно," - писал капеллан в обыденном письме, - "вас согреет память о том, что Билли сражался за благородную цель, он помогал добрым людям жить в свободе здесь и во всем мире. Вы пребудете в моих молитвах," - написал капеллан родителям Мортона, которые похоронили мальчика в его однопуговичном костюме. 

- Местоположение Тадж-Махала, - спросил специалист четвертого класса. 

- Индия! Индия! - крикнул Демирджян. 

- Слишком много букв, - прозвучало в ответ. Закончив с кроссвордом, они взялись за новости и обнаружили статью об операции на передовице, датированную несколькими днями ранее.

- Ты посмотри, - сказал Демирджян, - не думал, что они напишут об этом так много.

- Дивизия, - громко прочел спец, - провела самую большую кампанию за все время вьетнамской войны. Ну надо же! Я и не знал. После того, как тысячи солдат наводнили проросшую местность...

- Заросшую! - крикнул Салливан, подняв взгляд.

- Закаленная в боях дивизия...

- Закаленная в боях! Ха! 

- ...полагаясь на элемент неожиданности, планировала захватить громадные силы Вьетконга, которые, как считалось, скрываются в районе. Военная машина двигалась с молниеносной скоростью с утра понедельника. Солдаты и танки вместе с бронетранспортерами бросились в указанную местность, сжимая кольцо. Другие силы двигались через джунгли с востока...

- Попали под перекрестный огонь! - воскликнул Салливан, и веселье продолжалось, пока сержант с тремя полосками и двумя плашками не подошел к периметру, и не приказал взводу Демирджяна прекратить дурачиться и отправиться на патруль вдоль окопов. Демирджян шагал на ничейную землю, говоря про себя, что армия есть армия. Но думал он об этом с откуда-то возникшей невозмутимостью. Он достал старую крышку от арахисового масла из пайка, банку курицы с лапшой и пустую рваную упаковку от Мальборо. И несколько месяцев спустя он... 

Несколько месяцев спустя, по милости божьей, Салливан отбыл по приказу в Сайгон, где охранял какой-то бордель. МакКарти смешивал сухое мартини в дивизионном лагере, а Вильямс готовил соус на каучуковой плантации, гадая, почему Кэтэрнелл не пишет. Ньюман все еще ловил воображаемых аллигаторов в госпитале. По аннонимному обращению, Руссо был уволен без сохранения звания и уехал в Йонкерс, став церемониймейстером на параде в День Памяти. Биглоу отправился в Алабаму, где учился летать на вертолете, $298.20. Прохазка проводил трехнедельный отпуск на Ривьере. Йошика с изумлением обнаружил, что жив и в Калифорнии, а Мортон в Техасе, мертв и похоронен. Но Демирджян? 

Демирджян остался в своем подразделении, по словам генерала, лучшем в батальоне. Демирджян вот-вот должен был получить специалиста четвертого класса и, наверное, станет сержантом в 1966. Он по-прежнему не видел ни одного коммуниста, да и не встретил ни одного вьетнамца, которому было бы дело до них. На вылазках, он летал по джунглям, будто Тарзан на лианах, смотрел на высокое желтое пламя и думал, что американская армия не так уж плоха. Без всяких угрызений совести он сказал себе: "Вместе с американцами, я бы сжег целую страну и принялся за следующую." Четверть его армейского турне благополучно завершилась.

- перевел Владимир Самойлов специально для Альманаха "Искусство Войны"

Социальные сети