Миниатюры

Автор: Лисовой Владимир Рубрики: Кавказ Опубликовано: 16-10-2009

Ханкала. Чечня. Март девяносто пятого. Стойкое ощущение нереальности происходящего. Там, в Афганистане, наши крошечныеостровки-гарнизоны не позволяли нам забывать, где мы находимся. Война была повсюду. Время от времени она могла напомнить о себе шальной пулей, а то и реактивным снарядом. Даже когда мы находились внутри модулей, было ощущение, что она заглядывает в окна.

А здесь все наоборот: сама Чечня — крохотный островок войны. Мы базируемся на аэродроме

Беслан, это аэропорт Владикавказа.

Аэропорт живет своей жизнью: рейсы, авиакомпании, нас как будто не замечают. Впрочем, мы и сами не горим желанием лишний раз кому-топопадаться на глаза.

Особенно не любим вездесущих журналистов. О них, любимых, я ещё попытаюсь рассказать, а пока… В буфет аэропорта купить сигарет и минералки ходим, озираясь, ни к чему нам лишний раз светиться в объективах.

Два десятка наших вертолетов базируются в дальнем углу перрона. Мы стараемся не доставлять хлопот хозяевам. Живем в самом городе Беслан, в гостинице аэропорта. Ресторан при ней превращен в летную столовую. Комфорт. Даже неловко перед теми, кто постоянно находится там. Распорядок наш прост: с рассветом мы на аэродроме, как стемнело — возвращаемся в гостиницу.

Мы каждый день летаем на войну, как на работу. Это очень непривычно — летать на войну.

Взлетаем, ложимся на курс 70 градусов, наша высота не более 20 метров. Справа проплывает село Ольгинское, это ещё Северная Осетия, слева Калтышево, это уже Ингушетия. Маршрут я могу рассказать до мельчайших подробностей, не потому, что память хорошая — она, как раз, порой и подводит. Просто я сохранил полетную карту. Вот позади уже Назрань, Троицкое — мы в Чечне. Включаю вооружение. Мы идем над Сунженским хребтом, он невысок и не покрыт лесом, а значит, меньше риск быть обстрелянным, негде укрыться боевикам. Справа, на таком близком горизонте, тянется цепочка снежных вершин Кавказа. Я ловлю себя на мысли, что постоянно ищу аналогии с Афганом. Вот разве только Сунженский хребет и похож. Тем, что лысый. А Кавказ зарос лесом до самых снегов. А все же, прости, старина Кавказ, но далеко тебе до Гиндукуша.

Впрочем, разглядыванию гор я уделяю минимум времени. Все мое внимание подозрительным местам. Пока все спокойно, но я знаю: за нами наблюдает множество недружественных глаз, как в Афгане.

Чем ближе мы подлетаем к Грозному, тем больше примет войны. В селениях все чаще попадаются разрушенные и сожженные дома. А дома и селения здесь основательные, русские избы и деревни Нечерноземья — карлики в сравнении с ними.

Наша точка назначения — аэродром Ханкала. Он примыкает к восточной окраине Грозного. Когда-то здесь проходили обучение курсанты ставропольского училища.

А вот и Грозный — он неожиданно вынырнул из-за сопки. Внешне совсем не похоже, что здесь были бои. Хотя нет, вот этот нефтезавод пострадал. Огромные емкости, смятые и ржавые, — так бывает после пожара. Мы по дуге огибаем город и заходим на посадку.

Садимся на окраине аэродрома рядом с военным городком. Бывшим городком. Покрытые копотью пятиэтажки смотрят на нас пустыми глазницами окон.

Мы выключаем двигатели. Сегодня наша задача — действовать по вызову. Ханкала для нас сегодня служит площадкой подскока. Покидаю кабину, чтобы, воспользовавшись свободной минутой, осмотреться. Ведь ещё совсем недавно здесь были дудаевцы.

Едва я оказался на земле, как чувство нереальности накатило на меня с новой силой.

Я как будто попал в 1941 год. А как иначе сказать о том, что я увидел. Предо мной — рабочее поле аэродрома. На нем не менее сотни самолетов. В основном Л-39. Эх, Элки, Элки! Как же вам досталось! Как же вы похожи своими прямыми крыльями и зеленым камуфляжем на Лаги, Ишаки, Яки! Вот кучка белого пепла да пара чудом уцелевших крыльев (скорее, из-за отсутствия в баках керосина) обозначает место, где когда-тостоял самолет. Прямое попадание. Красные звезды на крыльях больно режут глаза. Его соседу повезло больше: он не сгорел. У него подломились основные стойки шасси, и от этого машина задрала нос. Как будто пыталась взлететь, чтобы вырваться из того ада, который бушевал здесь.

Спросите любого летчика, есть ли у самолета или вертолета душа. Вам посмеются в ответ: «Что вы, это всего лишь машина, железо. Материалисты мы».

Только не удивляйтесь, когда встретите подобного «материалиста», обнимающим после трудного вылета свой борт: «Спасибо, родной, не подвел!» Когда у прожженного «воздушного волка» вдруг на глазах заблестят слезы при виде того, как со стоянки утаскивают на разделку отлетавшую свой ресурс машину.

Вот и сейчас… Я не могу отделаться от мысли, что искалеченный самолет смотрит на меня с укором и мольбой: «Зачем вы бросили нас здесь? Заберите меня, ведь меня ещё можно восстановить и я снова буду служить вам».

Чуть подальше стоял совершенно нетронутый самолет. Солнечные блики играли на фонаре, казалось, машина радовалась, что удалось уцелеть, что снова на аэродроме люди в летных куртках, что снова к ней прикоснутся заботливые руки техников, займут места в кабине пилоты.

Меня окликнули: пора на вылет. Я повернулся и пошел к вертолету, спиной ощущая, как мне в след с надеждой смотрят самолеты. Мне не дает покоя одна мысль: а ведь среди пилотов, атаковавших этот аэродром, наверняка были те, кто получил здесь путевку в небо. Каково им было?

А через несколько дней по приказу одного большого начальника, для которого самолет — не что иное, как энное количество алюминия, была дана команда раздавить самолеты саперным танком. Цветмет… Ротация Ненавижу дежурство в третьей готовности. Можешь спать, читать, смотреть телевизор, но все это быстро надоедает. Можно погонять друг с другом в нарды, но они осточертели тоже. Тем не менее, мы спим, смотрим телевизор, читаем всякую хрень и режемся в нарды. Только потому, что делать больше все равно нечего. Дежурство. Кажется, начинаю понимать цепных псов. Хоть бы вылет на удар по какой-нибудь «дежурной» цели.

Здесь, на аэродроме Беслан, помещение для дежурства находится прямо в здании вышки управления, или, как говорят в авиации, КДП. Восьмой этаж.

Я выхожу на балкон: аэродром и окрестности как на ладони. На перроне несколько «тушек». Прилетел военный Ил. На таком сюда прилетели и мы. Кажется, это было совсем недавно, а уже прошла половина срока нашего пребывания здесь. Ещё столько же — и мы улетим домой, и, быть может, именно этим самолетом.

Тем временем, Ил начал разгрузку: из его чрева выходят одетые в новое обмундирование солдаты. Пополнение. К самолету подъезжают несколько грузовиков. Вот и груз на обратный путь. Из тентованных кузовов извлекают характерные ящики. Я насчитал восемь. Поражает, с каким равнодушием все это проделывается. Как будто это какой-нибудь обычный груз. Вот она, ирония, «груз 200». Именно груз. Там, в частях, они были солдатами, сержантами, офицерами. Было построение, прощание товарищей, скупая мужская слеза, третий тост. А где-то далеко они вновь обретут имена, станут сыновьями, мужьями, братьями. Будут рыдать женщины и закусывать губы мужчины, будут прощальный салют и поминки. Но это все там, ещё впереди. А сейчас они просто — «груз 200».

Обратно Ил уйдет «черным тюльпаном». Грузовики увозят пополнение. Вот такая ротация личного состава.

Простите, если вдруг окажется, что я невзначай повторил чьи-то слова. Ведь не я один мог прийти к подобным выводам. Приметы Между Бесланом и Грозным — асфальтовая дорога. Её очень удобно использовать для навигации. Мы называем подобное линейным ориентиром. Да и тем, кто стоит на блокпостах, кто по делам службы движется по этой дороге, спокойней, когда мы над головой.

Как мрачно шутили в Афганистане те, кто ходил в составе колонн: плохая примета — отсутствие вертолетов, к обстрелу.

Я все пытаюсь понять, в чем корни того, что происходит здесь. Сталинская депортация? Может быть. Вот только мне не больно-то в это верится. Сытые не помнят долго обид, не бунтуют. А народ здесь зажиточный.

Непонятно.

Спустя несколько дней мы дежурили на площадке подскока под Хасавюртом. Странное поле: на земле полно каких-то полуистлевших корней, веток, что-то знакомое. Сверяюсь с картой — так и есть, когда-тоздесь был виноградник. А может, в этих полуистлевших корнях лежит корень всех бед этого края? Бездумно вырубая виноградники, нарушили микроэкономику. Сколько людей лишилось любимого дела. А все эти дома, коттеджи — лишь остатки былого величия.

Вот у меня получилась ещё одна примета: рубить виноградник — к войне. Пленные Не хотел говорить про это, но из песни слов не выкинешь. Раз это было, значит было.

Допрос пленного боевика. Часть лица закрыта плотной повязкой, но все равно видно, что славянин.

На вопрос, кто по национальности, отвечает — русский.

Почему пошел в боевики? — Нужны деньги.

Есть ли подобные ему в банде? — Есть. Есть украинцы, есть русские.

Знает ли, что его ждет? — Знает.

На все вопросы отвечает каким-то обреченно-равнодушным голосом. Как будто это касается не его, а чего-то такого, о чем он сожалеет, но, по большому счету, ему все равно… Не пытается выторговать себе жизнь. Если это и не вызывает уважения, то хотя бы нет чувства брезгливости.

А вот другой допрос. На этот раз — местный. На вопросы отвечает с готовностью. В целом выходит, что он ни в чем не виноват, его заставили. Он-то и стрелять не умеет. Такой вот он «защитник родной земли», как называет их свободная пресса. Не знаю, но почему-то этот боевик вызвал у меня одно презрение. Я подумал, что такие как раз и стреляют в спину.

А потом был Буденновск и женщины в окнах… Журналисты на первой чеченской — это особая тема. В двух словах не рассказать. Со времен Горбачева у меня к большинству этой братии свое отношение. К большинству, потому что, не смотря ни на что, все же сохранились порядочные журналисты, но их почти не слышно.

Перестройка, гласность, идет негласное соревнование — кто больше нагадит на армию, новые журналисты делают себе имена. Их «творчество» уже приносит плоды, электорат уже косо смотрит на военных — нахлебники! Я сознательно не употребляю слово «народ», поскольку только электорат мог забыть, что ещё несколько лет назад именно эти «нахлебники» укрощали Чернобыль, первыми пришли на помощь пострадавшей от землетрясения Армении. Электорату это неинтересно. Читать о том, что кто-то лучше тебя, его не вдохновляет. А вот что-нибудь жареное — другое дело. И зарождающаяся демократическая пресса не отказывает ему в этом удовольствии. Вот идет полемика о предстоящем сокращении армии. Кто-то из пишущей братии вдруг спохватился: а куда девать оставшихся без работы офицеров? И тут же «великодушно» предлагает: а пускай дослуживают до пенсии на рядовых должностях! Эту идею подхватывают — и вот уже в прессе на все лады смакуется это предложение. Электорат это проглатывает, представляя майора, стоящим на посту, капитана в наряде по кухне. И никому в голову не пришло спросить, а что думают об этом в армии, найдутся ли среди офицеров желающие служить на подобных условиях.

Один деятель, кажется, из «Сельского часа», набрался наглости и приехал к нам на аэродром. Начал агитировать нас бросать авиацию и заняться фермерством. Я его слушал и мне хотелось ответить: уважаемый, а ты знаешь, сколько у нас вертолетных училищ? Всего два. А сколько сельхозинститутов? Не счесть. Так может, тебе лучше пройтись по различным конторам, управлениям, учреждениям, уговорить профильных специалистов лично поднимать сельское хозяйство? А я уж, так и быть, тоже брошу тогда службу и пойду в сельхозавиацию. Внесу посильный вклад в «битву за урожай».

Но ничего я ему не сказал: незачем, все равно бы мои слова повисли в воздухе. Разве это сенсация: агроном стал фермером, а вот уговорить боевого летчика — другое дело! И кому какое дело, что в силу незнания специфики вряд ли летчик добьется лучших результатов, чем агроном.

К декабрю девяносто пятого демократическая пресса достигла расцвета. Возникла масса желтых изданий, да и официальные немногим от них отличались. Куда девалось искусство журналистики, умение подать материал, правдивость, непредвзятость? Все заменили сенсации, снимки, произвольные комментарии к ним, домыслы.

Новогодний штурм Грозного. Бездарное руководство Министерства обороны. Войсковые группы, наспех сколоченные из обескровленных сокращениями частей, несут огромные потери. И вовсе не потому, что они плохо обучены, а потому, что танк — не воин в городе. А сейчас за рычагами боевых машин гибнут профессионалы. Экипажи многих танков состоят из офицеров и прапорщиков. Радуйся, демократическая пресса, сбылась твоя мечта — офицеры на должностях рядовых…

Конечно, это событие не прошло мимо наших СМИ. Ещё бы, война в прямом эфире! Панорама горящей техники, в голосе комментатора плохо скрывается восторг. Крупным планом фото безногого солдата. Режет слух слово «федералы», его употребляют даже центральные СМИ. Желтая пресса откровенно сочувствует боевикам. Единственная польза от этой истерии — что все же можно увидеть, ЧТО там происходит. Очевидно одно: обещанного Грачевым блицкрига одним полком не будет. Значит, дойдет очередь и до нас.

Долго ждать не пришлось, уже в конце февраля команда: укомплектовать эскадрилью. Укомплектовать потому, что безденежье, неуверенность в завтрашнем дне обескровили полк. И это в московском округе! А что делается в отдаленных округах и представить страшно. Вот так, без всякой войны.

Никто не испытывает восторга от предстоящей командировки, но куда деваться? Близкие с тревогой и надеждой смотрят телевизор — до нашей отправки ещё полтора месяца, вдруг все закончится. Но новости не внушают оптимизма, СМИ продолжают охоту за сенсациями: опять на экране разрушенные дома, сгоревшие танки, искалеченные солдаты, а вот эксклюзивные кадры — падает сбитый вертолет.

Нет! Я не за то, что это нельзя показывать. Но я не могу понять эту позицию государственных СМИ, которые «объективно» освещают конфликт. С двух сторон. Челночат туда-сюда. Просто добывают информацию, или ещё и делятся?

Вот мы и в Чечне. Войска, наученные уже горьким опытомжурналистов-челноков и странными совпадениями, которые порождают эти челночные (между войсками и бандитами) рейды, попросту гонят этих деятелей подальше. Тем более, что к аэродромам и летчикам у них особый интерес, мало похожий на профессиональный.

Первый вылет. Вот она, первая полуправда. Сколько крику о трагедии чеченского народа, а как же вот это? Под нами Троицкое, Слепцовское, Серноводск и другие — разве это чеченские названия? Разве чеченцами основан Грозный? Я не сею межнациональную вражду, но, простите, какое население проживало здесь? Почему Чечня в независимых изданиях фигурирует как республика с мононациональным населением? Почему стыдливо, или ещё как, замалчивается трагедия русских, украинцев, казаков, проживавших здесь? Ведь их трагедия началась гораздо раньше, чем первые бомбы упали на Грозный.

Вам это неинтересно, господа журналисты. Хотя, простите, вас больше интересует цена репортажей. Кто же вам их заказывает?

Хотя, вот такой, момент. Звену ставится задача обстрелять НАР (неуправляемые авиационные ракеты — прим. ред.) какие-то развалины в Гудермесе. Непонятно, но приказ есть приказ. А вечером по центральному каналу узнаем, что в результате «ожесточенного боя с применением авиации» вновь уничтожено здание вокзала в городе Гудермесе. Которое только недавно заново построили. Ну, здесь, конечно понятно: кто-то в Москве списал деньги, а СМИ помогли. Думаю, не за бесплатно, в дураках остались только мы.

Первое освобождение Бамута. Помощь от нас наземным войскам скорее психологическая: противоборствующие стороны в тесном соприкосновении, пыль ухудшает видимость, рельеф не позволяет долго находиться на боевом курсе. Крутимся, больше имитируем атаки, чем стреляем. Во время одного из разворотов на боевой курс, в стороне замечаю вспышку — ДШК? Нет, телекамера на треноге, а вспышка — отражение солнца.

«Извини, друг, но не могу отказать себе в удовольствии! — Поворачиваю в его сторону ствол пулемета. Шарахнулся в кусты, — не забывай, что здесь война!»

Напугал хорошо, хотя имел полное право и уничтожить. В данном районе находиться было нельзя.

Тут вспомнился другой случай, когда судили солдата за убийство журналистки. Прокурор доказывает, что солдат не мог, залезая в башню, случайно нажать на гашетку. Дескать, обмундирование не могло сильно мешать ему. Пресса единодушно поддерживает обвинение. Уроды, вы забыли, как солдаты были обмундированы в Чечне, во что были обуты? И почему-то никто не подумал: что это за умышленное убийство — не целясь, нажимать ногой на гашетку? А что такое стоять на блокпосту в постоянном ожидании? Но солдат все равно был осужден.

И как насмешка: во время захвата Багдада американский танк стреляет по гостинице, зная, что там журналисты. Американцы отделались извинениями.

Даже не знаю, как завершить, хотя, что хотел, сказал. Пасха — уже официальный праздник. Но на войне свой счет выходных, праздников и рабочих дней. У летчиков все просто: нет погоды — значит, выходной. Но когда на Пасху была плохая погода? Опять дежурим. Неожиданно нас вызывают на постановку задачи.

Ничего особенного, дежурный удар по дежурной цели. Сухопутчиков можно понять: активные боевые действия приказом «сверху» остановлены, боевики начали приходить в себя и нам нужно поработать по подозрительным местам. Пехота тоже хочет провести ночь спокойно.

Вылет не срочный, готовимся основательно, без спешки. Запуск, взлет. Идем очень низко, так меньше шансов «поймать» зенитную ракету, да и просто быть обнаруженным. Не хочется, чтобы о нас знали. По этой же причине стороной обходим станицы, аулы. Держимся подальше от уже позеленевших лесополос.

Вот впереди мост через небольшую речушку. От него и будем заходить на цель. Ложимся на боевой курс. Я не верю своим глазам: цель неожиданно оживает. Судя по красным вспышкам, работают по нам обычной стрелковкой.

— Ага, так вы нас и достали! Перепились там все в честь праздника? Кто боевому вертолету в лоб стреляет? Но за целеуказание спасибо!

Раз пошла такая пьянка, будем работать управляемыми ракетами. Зверская это штука, мощная и точная. Правда, и стоит, как автомобиль «Жигули». Но для «хороших» людей не жалко.

В десятикратном увеличении прицела все как на ладони. Я с удовлетворением жму на гашетку. Чихнув, ракета выскочила из направляющей, крутанула полтора витка и заняла место на траектории. Через несколько секунд взорвалась точно в «десятке». Дальность позволяет, и я пускаю другую. Пока не убежали. Накануне здесь ночью забросали блиндаж гранатами, нужно как следует отомстить.

Идущие следом вертолеты работают точно так же. Два захода, управляемые расстреляны, и цель не подает признаков жизни. Но мы вдобавок обкладываем её из НУРСов: (неуправляемых реактивных снарядов — прим. ред.) они не так точны, зато много. Для надежности. Отработав, ложимся на обратный курс, на базу.

На аэродроме представитель сухопутчиков жмет нам руки: отлично поработали, ребята!

День удался. Подстава Вот как бывает: что-то врезалось тебе в память, мучает, не дает покоя. Ты хочешь об этом рассказать, поделиться. Наконец, решаешься, печатаешь пару строк, и с ужасом обнаруживаешь, что кроме сухих стандартных фраз, ни на что не способен. Злишься на себя и свой скудный словарный запас. Удаляешь безжалостно все, над чем трудился несколько дней. Потом, вот, кажется, нашел нужные слова, страница, другая и… А через день перечитываешь все и опять в корзину. Особенно досталось этой теме. После нескольких безуспешных попыток я впал в депрессию и напился. Так что, простите, если что не так.

Весной девяносто пятого я уже поверил, что х…я, которую творили с войсками, закончилась. Ну не хотелось верить, что там, в Кремле, все продажные идиоты настолько, что не понимают очевидного. Не может государство без армии. Да мы же гарантия их капиталов, наконец!

Первые же полеты в Чечне вселяют некоторый оптимизм. Что мы вновь армия, а не стадо нищих вооруженных людей. Я видел, как воюет пехота, как она месит грязь и живет в сырых окопах. Но она гнала этих сволочей. Гнала сплошным фронтом. Я видел это все. Мы низко летаем. Мы ближе всех к пехоте. Иногда братья Ми-8 садятся прямо в боевые порядки, в эту грязь. Кого-то высадить, кого-то забрать. Тогда мы становимся вокруг них в круг, моля Бога, чтобы-то, что предназначено им, досталось нам. Мы бронированные, у нас есть шанс. А стеклянную веранду Ми-8пробивает даже пистолет.

Интересный момент: когда у нас набирали экипажи в Чечню, многие были готовы даже уволиться из армии. Командование даже применило хитрость, чтобы не «разбежались» летчики. А здесь… Нет, мы не герои, но среди нас нет никого, кто отказывается летать. Вот она, загадка русской души. Воевать, так воевать. Я долго думал, что движет нами. Ведь благодаря старанию демократов и их прессы у нас никаких идеалов не осталось. Честь, родина, патриотизм — уже ругательные слова. У многих из нас есть уже квартиры, выслуга для пенсии. Штык в землю — и пошло оно все…

Тем не менее, мы воюем, и воюем хорошо, как будто делаем какую-товажную работу. Потому что у нас все же есть мотивация.

Нами движет месть. У нас у каждого уже есть за кого мстить. Друг, сосед, однокашник… И это у нас, летчиков. А что у пехоты…

Но все это подсознательно. Мы не думаем о мести, вернее, не говорим о ней откры-то. Мы шутим, смеемся, позволяем себе выпить после вылетов. Нет, мы считаем «духов» уродами, но…

Хотя, не об этом сейчас речь. В один из дней пришел приказ о сокращении группировки. Мы не придали этому значения. Мы, по советской привычке, верим командованию. Мало ли что. Грозный взят, может, действительно нужно убрать излишние войска.

В течение последующих дней у нас задача — прикрытие колонн. Знакомая до боли по Афгану задача. Ползаем на минимальной скорости туда-сюда, чтобы кероса наподольше хватало. Отработала одна пара, ей на смену приходит другая. А войск идет много. Удивительно много. Неужели это все из Грозного? Худшего варианта я тогда не мог даже представить.

А через пару дней опять задача на штурмовку… Опять под нами знакомая линия фронта…

Знакомая… А вот это сюрприз! Сокращены войска на передке. И как! От них осталась одна треть. Это было легко понять по пустым танковым окопам. Сплошная линия фронта превращена в пунктир. Цепочка одиночных очагов обороны. Злой умысел или результат головотяпства, парадных рапортов о победе над боевиками? Хочется верить в головотяпство, но уж больно оно продуманное.

Последствия не замедлили сказаться. Боевики-то полезли. Осмелели. В одну из ночей расстреляли блиндаж из подствольника, в другую…

Армия ещё воюет, но уже как-то по инерции. Ясно, что все смерти ребят — псу под хвост. Просто мы спешим побольше убить этих гадов, пока нам не прикрыли эту возможность. Настроение гадливое, ясно, что нас попросту кинули.

Вот так рассеиваются иллюзии. Да, мы и не армия, мы — федералы. Пешки в чужой игре, исход которой уже не зависит от нас.

В начале мая мы заменились. А потом был прорыв боевиков в Грозный, Буденновск, Кизляр…

Социальные сети