Почему я пошел на войну

Рубрики: Эксклюзив, Северная Америка, Переводы, Судьба, Ирак Опубликовано: 20-11-2015

Стивен Уилбенкс

Для меня все началось 11 сентября 2001 года — день, когда по радио передали о теракте в Нью-Йорке. Первое, что я сделал — сел за руль и приехал в контору, занимавшуюся набором добровольцев: мне хотелось разузнать о возможности вновь поступить на военную службу. Однако, узнав о том, что два месяца назад я серьезно повредил лодыжку, меня попросту забраковали. Так или иначе, ещё через полгода эта травма привела меня на операционный стол, и затем ещё целый год я был не в состоянии безболезненно совершать пробежки и, следовательно, поддерживать себя в хорошей физической форме. Потом мы с женой решили, наконец, завести детей и, надо сказать, это внесло в мои планы ряд изменений.

Так как я оказался в стороне от военных операций в Афганистане и Ираке, мне ни минуты не давала покоя мысль, что наши ребята исполняют там свой долг, а я — пригодный к несению службы — попросту прожигаю здесь свое время. Каплей, переполнившей чашу моего терпения, стала фотография, присланная мне по электронной почте моим братом, прослужившим 15 лет в морской пехоте и получившим там травму спины, которая поставила крест на его дальнейшей службе. Он был сфотографирован как раз в тот момент, когда давал присягу — на этот раз уже в качестве резервиста. Это для меня было уже чересчур…

В конце концов, я оторвал свою задницу от стула, привел себя в порядок и созвонился с рекрутером. Опуская кошмарные детали сбора всевозможных документов, скажу сразу, что через год с небольшим, 10 июля 2005 года, я, тридцатипятилетний капрал-резервист, уже второй раз в своей жизни давал присягу перед лицом 4-й дивизии морской пехоты, её капитана и моих родных.

Несмотря на то, что я был на гражданке уже около десяти лет, в тот момент, когда мы вышли из штаб-квартиры Военно-морского резервного корпуса, я, одетый в старую добрую военную форму, чувствовал себя так, как будто в ней и родился. А когда нам повстречался старший по званию, я привычным жестом отдал ему честь. Затем выпрямился, выпятил вперед грудь и энергично зашагал вперед. Бог ты мой, как же здорово вновь стать «зеленым»!..

Вообще-то, все вышесказанное призвано ответить на тот самый вопрос, который так и вертится на языке у множества людей, в том числе и у моего близкого друга Ланса: зачем? В конце концов, я ведь уже успел послужить, так сказать, «отдать долг родине» и, наконец, «все хорошо в свое время»…

Поясню, что служба своей стране — это совсем не подписание четырехлетнего контракта. Служба — это обязанность, которую несешь всю свою жизнь и у которой нет ничего общего с неким «долгом», который надо «отдать», будто речь идет о некоем членском взносе. Служба — это ещё и глубокая личная ответственность, которая не имеет временных рамок, ведь речь, в конце концов, идет совсем не о тюремном сроке… Лично для меня это честь, это самая высокая награда, которой только я могу быть достоин, и я должен оправдывать это каждый божий день.

Услышав о моих планах, многие недоверчиво — а иные, возможно, и вовсе с презрением — качали головой: зачем записываться в добровольцы, когда есть семья? Зачем мне это надо, когда, того и гляди начнутся настоящие боевые действия? Как же так — получается, что я совсем не думаю о своих близких?

Бесспорно, для меня самое главное в этой жизни — мои родные. Но достоин ли я — муж и отец — своей собственной семьи? Достоин ли я того, чтобы моя жена посвятила мне всю свою жизнь? Кем я буду для собственных детей, когда они вырастут?

Скажу одно: я хочу, чтобы моя любимая жена прожила всю свою жизнь, не испытав и тени сомнения в том, что рядом с ней человек, готовый в случае необходимости принести себя в жертву во имя великих дел, человек слова и чести. Я хочу, чтобы она знала, что в этом мире, полном разочарований, фальши, неверности и зла, она полностью может на меня рассчитывать.

Я хочу, чтобы у моих детей был достойный примера отец. Я хочу объяснить им, что далеко не всегда надо говорить «Пусть это сделает кто-нибудь ещё…», а вместо этого спрашивать самого себя «Если не я, то кто?» Я хочу, чтобы они выросли ответственными людьми, людьми с чувством долга, а не с ощущением вседозволенности. Я хочу стать самым лучшим отцом для них, и не могу представить себе ничего более важного, чем воспитание на примерах чести, силы духа, стойкости и бескорыстия. Лучшего примера и не найти, если именно таким человеком стану я сам.

Именно это и есть образ жизни наших морских пехотинцев в добавление ко всем существующим клише вроде патриотизма, борьбы за свою страну и т.д. Да, это все для меня не пустой звук — так же, как и для любого, кто помнит об этих понятиях. Однако, в последнее время эти слова звучат настолько часто, что набили оскомину… К этому списку лично от себя я добавляю ещё одно слово — месть. Я не чувствую ни малейшего сожаления из-за того, что хочу уничтожить тех ублюдков, которые хотят уничтожить нас.

Я не питаю иллюзий, будто бы я спасаю человечество, не становлюсь в собственных глазах героем и не меняю что-либок лучшему в этом мире. Просто никогда в своей жизни я не был так горд и доволен, чем когда проходил службу. Вообще, если бы мне выпала возможность попасть в прошлое и снова встать перед выбором увольняться со службы или нет, я принял бы совсем другое решение, и сейчас, пока я ещё достаточно молод, я хочу хотя бы частично исправить эту ошибку. Я люблю это дело, мне нравится быть среди своих и делать то, что делают все они: тренироваться, драться, вкалывать до седьмого пота, ругаться, выживать, импровизировать, преодолевать, выполнять поставленные задачи и заботиться друг о друге.

Сейчас для моей страны, а значит и для нас, морских пехотинцев, наступило воистину историческое время. Для меня это одновременно и время принятия решения: сидеть на задворках и быть простым наблюдателем или встать и принять в этом участие.

Я сделал свой выбор.

Всегда верен — Semper Fidelis (девиз Корпуса морской пехоты США — прим. переводчика)

***

Письмо родным от "Кайлитиса"

Что ж, пришло время подняться и исполнить свой долг. Сегодня я отправляюсь на войну уже в третий раз и, так или иначе, мне есть, что вам сказать. Возможность сделать все, что в моих силах, для того, чтобы помочь нашим ребятам и девчонкам, находящимся там, для меня как глас Божий, как самый настоящий подарок свыше. Я пишу также и своим родным, ибо не все они понимают причину, по которой я — вот уже в третий раз — отправляюсь в Ирак. Итак:

«Дорогая моя сестренка, ты — самая лучшая сестра на свете, какая только может быть. Несмотря на наши перебранки в детстве, ты была рядом всегда, когда я в этом нуждался. Мы с тобой по-разному смотрим на политику, ведь ты выступаешь за вывод наших войск оттуда. Я очень люблю тебя, но должен сказать, что здесь ты ошибаешься.

У тебя растут трое ребят, и если мы не разрешим эту проблему сейчас, то в свое время все равно придется возвращаться, чтобы доделать начатое, и — кто знает — может быть там окажется кто-нибудь из них. Будучи в Ираке, я постоянно думаю о трех моих племяшках и, если бы ты только знала, как же мне не хочется увидеть их однажды в военной форме…

Я хочу уничтожить нашего врага на его же территории, бить его до тех пор, пока он не сдастся или, на худой конец, будет попросту не в состоянии нам угрожать. Я не хочу, чтобы мои племянники участвовали в войне, которую я не смог закончить; пусть лучше они поступят в колледж, станут футболистами или, в конце концов, будут бездельничать на пляжах. Ну, а если они вдруг надумают пойти в армию, я лишь буду гордиться, что стал звеном той самой цепи, которая связывает все поколения военных в единое целое, и тем самым объединяет между собой всех американцев.

Так или иначе, я очень не хотел бы, чтобы они увидели то, очевидцем чего довелось быть мне, я не хотел бы, чтобы они теряли своих друзей, как это было со мной и, наконец, не дай им Бог убить когда-либо человека…

Война выжимает из людей всю душу и меняет их самих до неузнаваемости, причем, почти всегда в худшую сторону, а я не хочу, чтобы твои ребята проходили через то, через что прошел я. Надеюсь, что в один прекрасный день ты поймешь, что я делаю это совсем не ради денег, что Буш — совсем не Гитлер, и что иракцы заслуживают права на лучшую жизнь не меньше, чем мы сами. Ты с мужем и мальчишки — я все время буду думать о вас.

Мам, в нашей семье я был самым маленьким, и я знаю, что ты до сих пор видишь во мне того самого малыша, который не хотел есть на завтрак бобы и все время просил дать ему орехового масла. Знаешь, я все ещё чувствую себя тем самым мальчишкой, хоть и давно вырос. Я женат, обзавелся собственной семьей, побывал на войне и, вобщем-то, считаю себя успешным мужчиной.

Но на этот раз я принял решение вернуться в Ирак из-затого, что верю в лучшее.

Самое интересное, что в свои тридцать я стал ещё большим идеалистом, чем был десять лет назад: я верю, что один человек может сделать очень многое. Знаю, что все мое время пребывания там ты будешь за меня волноваться, однако, даже не намекнешь мне на это. Я всего лишь хотел сказать тебе, что все хорошо, что я выбрал том самый путь, который делает меня счастливым.

Я делаю то, что предназначено мне самой судьбой и мне неважно, что будет со мной дальше. В нашей семье было много военных: военные были и в твоей семье, и в семье отца — и они жили и чувствовали точно так же, как и я. Наверное, благодаря их службе на благо нашей страны я и стал именно тем, кем стал. Поверь, мной совсем не движет страсть к приключениям, деньгам или некое стремление к собственной смерти — отнюдь. Я чувствую лишь то, что поступаю правильно.

Все иракцы — мужчины, женщины и, самое главное, дети — все они заслуживают того, чтобы за них бороться. Каждый раз, когда я смотрю на них, я понимаю, что готов пойти ради этого на любую жертву.

Интересно, каков бы я был, если бы отказал в помощи нуждающемуся? Как бы я жил, зная, что рядом со мной кого-то пытают, а я стою и попиваю кофе, не шевеля и пальцем? Мам, я и вправду не знаю, сможешь ли ты когда-либо понять то, что движет мной, но ты пойми, что возможность помочь хотя бы одному иракцу уже стоит всей моей жизни. Вообще, люди настолько озверели в своем желании преследовать себе подобных, делать все возможное, чтобы показаться — лишь показаться — сильнее, что стали загонять слабых и беззащитных, как дичь.

Мам, понимаешь, раньше иракцы и были теми самыми беззащитными, фактически уничтоженными этим своим гитлеровским клоном людьми, а теперь там, где была сплошная чернота, перед ними блеснул лучик надежды. Вся эта заваруха в Ираке и вправду сплошная неразбериха, однако, свобода требует жертв: чего стоит одна наша Гражданская война, забравшая больше шестисот тысяч жизней.

А ведь это та цена, которую принесли мы сами ради того, чтобы стать свободными. Что касается Ирака, то ради того, чтобы найти свой путь, эта страна уже начала борьбу фактически сама с собой. Как же мы можем бросить этих людей в таком хаосе?

Я не оставлю это дело вплоть до нашей победы, поражения либо моего выхода из этой игры. Я попросту не смогу считать себя мужчиной, если вдруг оставлю этих людей на произвол обезумевших мясников. Мама, я сделал свой выбор. И знай, что ты будешь в моем сердце каждый день.

Пап, знаешь, я хочу сказать тебе, что ты — мой герой. Не знаю, говорил ли я тебе когда-либо об этом, но это так. Ты прошел Вьетнам и, вернувшись, смог наладить жизнь себе и своей семье: ты делал для нас с сестрой все, ты пропадал на сверхурочных, никогда не брал больничных — лишь бы мы ни в чем не нуждались. В моих глазах ты пример того, каким должен быть настоящий мужчина, и я очень надеюсь, что когда-нибудь стану хотя бы наполовину похожим на тебя.

Думаю, что ты понимаешь, что движет мной, и почему я делаю то, что делаю. Я никогда не забуду тот день, когда ты приехал сюда, чтобы проведать меня и сказал, что ты мной гордишься.

Я не могу бездействовать, оставив иракцев без помощи. Я прекрасно понимаю, что я — всего лишь отдельно взятый человек, который не может радикально повлиять начто-либо, но и ты был один, однако, сделал в своей жизни столько всего хорошего. Вот и я хочу быть таким, как ты, и сделать даже ещё больше, чем ты успел сделать. Знаю, что не "спасу человечество", однако каждый день, когда я могу совершить что-нибудь хорошее, неважно где — в Ираке ли, на Гавайях — это тот самый день, когда я чувствую себя мужчиной и американцем. Пап, я знаю, что ты меня понимаешь!

Джен, моя любимая, жизнь моя, я знаю, что тебе сейчас сложнее всего, ведь уже в третий раз я попросил тебя набраться веры и надежды на то, что в Ираке со мной не случится ничего плохого. Я покидал тебя и наших малышей уже трижды, одержимый просто какой-то донкихотской верой в то, что могу хоть чуточку изменить мир в лучшую сторону. Трижды я оставлял тебя один на один со всеми этими повседневными проблемами — оплатами счетов, домашним хозяйством — в общем, с той самой ерундой, которой ни один человек не будет заниматься добровольно.

Три из семи наших с тобой годовщин я был вынужден провести вдали от тебя из-за того, что выполнял свой долг.

Спасибо — вот все, что я могу сказать тебе! Я всегда буду любить тебя за твое терпение и поддержку. Знаю, что этими командировками я лишь усложняю твою жизнь, и прошу у тебя за это прощения. Мне очень сложно быть вдалеке от тебя, однако иначе быть не может. Знаешь, с каждой новой командировкой мне все сложнее говорить тебе "до свидания".

Сейчас мне приходится оставлять здесь и друзей, но я не могу бросить то, что я делаю, и ты — больше, чем кто-либо ещё — понимаешь, почему. Ведь мы вместе с тобой верим в то, что наша с тобой судьба — делать все, что в наших силах ради того, чтобы сделать этот мир лучше.

Ты и я — как две крошечных рыбешки в огромном вселенском океане, однако мы оба знаем, что от одного человека уже зависит очень многое. Когда я в Ираке, я непрестанно думаю о тебе, и твоя любовь для меня самая лучшая защита. Я свято верю, что у Провидения есть ещё планы на наше с тобой будущее, ну, а мы — всего лишь инструменты для того, чтобы улучшить этот мир. Я делаю то, для чего я предназначен, и, поверь, никогда в жизни я не был более счастлив, чем сейчас. Так что ты не волнуйся, ну, а на прощанье пощекочи от меня дочку за ушками.

Всем, кто это читает: да, в свои тридцать я самый настоящий идеалист. Когда мне было двадцать, я был циником, однако теперь в моей жизни есть цель. Я пришел к Богу, мягко говоря, не будучи помешанным на религии. Я нашел Его, вдохновляющего меня на добрые поступки просто ради добрых поступков, я чувствую Его присутствие во всем вокруг меня: в закате солнца, в волнах, разбивающихся о гавайский берег, и даже в дуновении вечернего бриза, пахнущего плюмерией…

Я бы назвал себя воином света, но совсем не из-за того, что это сулит мне благоволение свыше или удачу, а попросту потому, что я выбрал служение добру в этом мире. Добро — это не только, когда твоя дверь всегда открыта для странника, или когда ты помогаешь соседям выносить мусор, это также и когда ты отправляешься в Ирак, движимый желанием помочь людям говорить в полный голос и чувствовать себя свободными.

Самый главный вопрос, которым я задаюсь ежедневно, таков: если у меня есть шанс сделать что-то хорошее, даже если за это придется заплатить самую высокую цену, почему бы не сделать этого? Жаль, что не все американцы спрашивают себя об этом. Наконец, если ты хочешь творить добро, то что в этом мире может тебе помешать?

Наконец, мне бы хотелось констатировать ещё раз, что Ирак — это самая настоящая страна чудес. Если наши идеи все-таки возьмут там верх, то ислам начнет сходить на нет и, в конце концов, вовсе исчезнет. Ну, а если мы проиграем, то мир станет намного темнее, и в нем обретут реальную силу такие призраки прошлого, как рабство и священные войны.

Мы — последняя надежда этой планеты, и именно от нас зависит, будет ли реализован её потенциал или нет.

Европа слишком слаба для этой роли, и я спрашиваю всех американцев: каким же мы хотим видеть этом мир, мир, в котором будут жить наши дети? Я сделал свой выбор, и сейчас я уезжаю исполнять то, что считаю своим долгом. Да благословит Бог мою семью, наших ребят и девчонок, всех американцев и саму Америку».

Социальные сети