«Петрович, расскажи мне о войне?»

Автор: Викторов Александр Рубрики: Кавказ Опубликовано: 07-05-2012


***

Мы сидим на кухне в маленькой, однокомнатной «хрущевке» Петровича и пьем пиво. Петрович – это мой друг детства, одноклассник, внезапно вынырнувший на одноименном сайте после двадцати пяти лет молчания.

Когда-то мы далеком детском прошлом дружили, вместе грезили армией и военной карьерой, вместе пытались поступить в Суворовское военное училище (не судьба), переписывались на «срочке». После двух лет рутинной и скучнейшей службы в бригаде связи в Забайкалье мое желание стать военным пропало напрочь, а вот Петрович, судя по фотографиям на страничке в «Одноклассниках» сильно преуспел в этом деле.

Списались, созвонились, договорились о встрече. Объятия, похлопывания по спине, разглядывания друг друга – «Ты как?» - «Да нормально!» «По пиву?» «А, может, чего покрепче?» «Давай начнем, а там видно будет…»

Разлили. Началось. Разговоры об одноклассниках, друзьях детства( «А помнишь Валерку?» - «Ну» - «Директор завода!» - «Да ну?!» «А Танюху Гаврилову, помнишь?» - «А то как же, в седьмом классе дружить ей предлагал!» - «В Америке Танюха, бизнес – леди, все дела. Фирма своя, в прошлом году на вечер встречи выпускников прилетала» - «Ого!»)

- А ты-то, как, Петрович? Где был-то, с кем сражался? Орденов много получил?

Петрович поджимает губы. Он воевал, служил, снова воевал, в основном – на Кавказе, в так называемых «горячих точках»(глупое журналистское выражение – «точка». Правильней было бы говорить – «горячий регион»)

Семьи у Петровича нет, точнее – была, да вот, не стало. «Не получилось у нас» - уточняет Петрович и отмахивает рукой, закрывая эту тему.

Квартиру Петрович получил «от Советской власти» (странное выражение!), еще одну купил «с боевых» - «это одно время нам деньги платить начали – уточняет Петрович – хватило ума не проооо..жить, вобщем, - растягивает слово Петрович. «Купил однушечку», сейчас сдаю ее, денежка какая идет к пенсии».

Я согласно киваю – разумное вложение денег, пора, дескать, в мирной жизни себя находить.

- Часть нашу в конце прошлого года расформировали, кого – куда, а меня – за ворота. Все, мол, война окончена, всем спасибо. А она, что, разве закончилась? Петрович недоуменно смотрит в полупустую пивную кружку, словно надеется найти там ответ на свой риторический вопрос. Мы долго молчим.

- Петрович, расскажи мне о войне. Не о той, что по телевизору, а о настоящей, самой настоящей войне.

Петрович поднимает глаза. На меня в упор смотрят два ствола. Злые, точные и беспощадные, два ствола какого-то очень крупного калибра. Чувствую себя очень неуютно, словно пацан, идущий поздним вечером по чужому району. Молчание затягивается.

- О войне, говоришь? О настоящей? Хм… Взгляд Петровича приобретает осмысленный, человеческий вид.

- О войне настоящей тебе рассказать - Петрович яростно трет подбородок, пытаясь таким нехитрым способом стимулировать работу мысли. Смотрит на меня оценивающе: что же, мол, с тобой, старина сотворить? То ли сразить тебя наповал неимоверной силы слова рассказом, то ли просто заехать в челюсть с правой?

- О войне, значит, хочешь послушать? – в очередной раз спрашивает он.

- Ну что ж, давай, послушай. – Петрович, по-видимому, принимает какое-то важное для себя решение.

- Только под это дело мы выпьем. Да, выпьем. Потому что рассказ мой совсем невеселый. И не такой, как тебе нравится. И он – отсюда – Петрович гулко стучит огромным кулачищем по грудной клетке. - Отсюда, понимаешь?

Я согласно киваю. Невеселый рассказ. Да, понятно. Что может быть веселого на войне? Рассказ – от самого чистого сердца.

Петрович достает из морозилки маленького холодильника – покрытую инеем бутылку водки. Ставит граненые стаканы. Разливает прозрачную густую влагу. Понимая важность момента, я встаю. Петрович машет рукой – сиди, мол. Не будем формалистами, надо будет – встанем.

Тяжело , исподлобья смотрит на меня.

- Ты хотел про войну послушать? – Резким движением кисти отправляет содержимое стакана в рот. Следом туда же улетает огромный кусок колбасы. И половина соленого огурца. Зажав вторую половину огурца в громадной волосатой кисти , Петрович делает резкий взмах рукой и рубит с солдатской прямотой: - Ну так слушай. Это я тебе первому рассказываю. Война, как она есть.

Было это в конце 99 года. Я тогда в 57 бригаду спецназа перевелся после расформирования нашей «сотки» - сотой воздушно-десантной бригады. И сразу же попал на фронт. В окопы, так сказать. С неба – об землю, и в бой. – Петрович помогает своему рассказу энергичными движениями руки с зажатым в ней огурцом.

- В разведке я служил, в специальной, да. Сейчас про нее много баек ходит, а тогда – спецназ ГРУ – это было очень тихо, скромно, но мощно и сурово.

Я согласно киваю. Кто же не слышал про спецназ? Но вот наконец мне довелось увидеть его вживую, воочию. Первоисточник, так сказать.

Петрович продолжает:

- В самом конце года наш отряд перебросили в Таргим. Местность так называется. Горная долина на стыке границ Грузии, Ингушетии, Чечни и Северной Осетии. Стратегическое, в целом, место. Там размещался штаб ОГВ «Юг». Там же, кстати, и полк Майданова стоял. Ну, помнишь, Николай Майданов, командир вертолетного полка? Он погиб, когда нашу группу вытаскивали?

Я согласно киваю, хотя не помню и не знаю ни одного вертолетчика .

–Ладно, об этом в другой раз - Петрович машет рукой – вобщем, прибыли мы туда, в долину эту стратегическую, под вечер. Ехали верхом, на броне, часов пять. Сначала поднимались на Джейрахский перевал, потом спускались с перевала этого чертова. Потом ехали по просто горам. Длинная дорога получилась, да. Прибыли, распряглись – Петрович делает широкий , приглашающий жест рукой: распрягай, мол, хлопцы, кони, та лягайте спочивать.

- Поставили скоренько три палатки, остальной хлам накрыли брезентом до утра. Комбат посты расставил, охранение по периметру лагеря, все , как надо. Я заступил начкаром - начальником караула, если что – в ответ на мой недоуменный взгляд поясняет Петрович. Как можно не понимать таких элементарных вещей?

- Ну вот, ночь. А ночь у них, там, на Кавказе – это что – то! Петрович восхищенно закатывает глаза и поджимает губы.

- Мечта разведчика, можно сказать. Вот ей – богу, не вру – свою вытянутую руку не видать. Как будто свет выключили – резко и темно. Петрович вытягивает руку и внимательно смотрит на надкушенный огурец. Вобщем – темная ночь, только пули свистят по степи и все – резюмирует он.

- Давай – ка по второй - взгляд его делается торжественным: «За тех, кто там был» – тост его краткий и точный, как хороший снайперский выстрел. Я с ним полностью соглашаюсь. За тех, кто там был, выпить надо очень много. Наконец-то находит себе прямое применение и вторая половина огурца из руки Петровича.

- Ну так вот, слушай дальше – Петрович продолжает рассказ.

- Стоим, значит, караулим, бдим, несем службу бодро, ничем не отвлекаясь, не выпуская из рук оружия, и все такое. Я – в палатке, возле «радейки», бойцы мои патрульные – по углам периметра лагеря находятся, все путем и все при деле. Вдруг слышу в наушнике: «Гриб», я – «Гриб – один» (позывные это нашего караула были), у меня – ноль – один (тревога, мол)! Наблюдаю скрытное движение противника в свою сторону!»

Я «возбуждаю» отдыхающую смену, сам с ними начинаю выдвигаться в район поста. В голове мысль одна стучит: «Началось, блин!»

Выдвинулись. На том посту старшим у меня сержант стоял, Димка Ванин, прозвище у него «Ван Дам» было, да. Соответствовал он прозвищу-то своему. Ну так вот, спрашиваю я у Ван Дама потихоньку, что , мол, такое, где супостат? Дает он мне «бээн», направляет голову мою в нужную сторону, смотри, мол, вон туда, командир. Ползет к нам кто-то. Луна еще не взошла, но в ночник движение какого-то туловища было видно хорошо.

Ван Дам мне на ухо шепчет: «Валим врага, командир?»

«Погоди – отвечаю – надо всех увидеть, да и пусть поближе подползет, чтобы наверняка».

«Да один он – говорит Ван Дам – я его во-о-он от того дерева пасу, он там уже минут сорок фигурирует. Пацанов я своих левее отправил, они ему движуху, если что, перекроют. А вобще – вдруг это шахид какой, тротилом увешаный? Ну его в баню, валить надо, и – делов.

А я говорю Ван Даму: может, попробуешь живьем взять? Поспрашиваем человека, поговорим?

Он мне – «Можно, командир», автомат отдал, и навстречу пополз. Проходит минут пять – семь, слышу: «м-м-м-м», тихонько так, приглушенно. Ага – думаю, красавчик, попался. Сейчас поговорим. Смотрю в ночник – Петрович подносит к глазам свернутые кулаки, изображая взгляд в ночной бинокль – о! Что такое? Идет мой сержант и несет в руках какой – то то ли сверток, то ли мешок. Не пойму. Походит, ставит «мешок» на землю и говорит: «Командир, это свой!»

- Чего «свой?» - спрашиваю.

-Да свой это, русский зольдат. К нам полз.

- Да, - Петрович длинно вздыхает – не мешок это был совсем, да. Голос Петровича затухает, взгляд устремлен в одну точку. Он долго молчит, заново переживая перипетии той непростой ночи.

- Солдат это был, понимаешь?

Петрович, склонив голову набок, внимательно смотрит на меня, словно пытаясь убедиться, что я действительно осознал и понял, что это был некий, неведомый мне солдат.

- Да, привели мы его в свою палатку, командира разбудили. Поймали, мол, шпиона – супостата.

Поначалу-то я не понял, кто это вообще такой. Пацан – думаю – может, местный, переоделся в наш бушлат, да и шпионит за нами. Присмотрелся – рожица, вроде, русская. От сердца отлегло. Росточка тот паренек маленького, метра чуть выше полтора. Шейка худенькая, тоненькая, грязненькая. Глазки – как у девочки – голос Петровича становится сентиментально – слащавым. Пальчики на ручках тонюсенькие, ноготочки – розовенькие. Как у младенца. Мальчуган, в целом. Юнный, да. А рядом мой Ван Дам стоит. Спецназ. Машина. Сто девяносто два – рост. Девяносто пять – вес. Кулак – с твою голову.

Я с сомнением качаю головой, размером с кулак спецназовца – не бывает, мол, таких кулаков. Петрович машет в ответ – бывает, не сомневайся даже. Продолжает рассказ.

- Командир голову ломать долго не стал, раз солдат наш, российский – то хорошо. Дать ему пару раз по шее, да и отправить на все четыре стороны. Благо, здесь далеко не походишь.

А я решил для себя выяснить, чего это солдатик такой по ночам в зоне боевых действий один между частями ползает, на подвиги нарывается. Тогда ведь как было – часовые пристрелить могли «на раз – два», никто и разбираться бы не стал, списали бы на боевые потери.

- Как понять – «списали бы»? У меня в голове возникает простой и закономерный для гражданского человека вопрос: вот взяли живого, теплого человека, сына чьего-то, солдата, наконец, российского, мужа, мальчика или – вовсе – отца, застрелили его ни за что, ни про что, а потом – списали, вычеркнули из графы «живые» - и что? Что за это будет? Списывающим?

Петрович тяжелым, металлическим взглядом смотрит на меня в упор.

- Вот так вот и списали. И – никому, и – ничего. Ты слушать будешь, или мораль мне читать? Не я эти законы придумал. А только если не убьёшь ты, убьют тебя. Проверено.

Петрович в очередной раз разливает водку по стаканам.

- Ну, давай. Стоя, молча, за списанных. За тех, кого с нами нет. За тех, кто остался там.

Петрович встает, держа стакан на согнутой в локте руке. Я поспешно приподнимаюсь, с грохотом роняя табуретку. Петрович морщится – нарушается торжественность момента – но ничего не говорит. Мы медленно выпиваем. Через некоторое время я спрашиваю: - а что дальше-то было, Петрович? Ну, с тем пацаном?

- Угу. Петрович согласно кивает. – Помню я все. И пацана этого, и полководцев его, и все остальное тоже помню. Никогда не забуду.

Петрович глубоко вздыхает.

- Решил я пацаненка этого поспрашивать, как, мол, и что и для каких целей он по ночам на территорию отдельного разведбата вовсе не боится ползти. В разведке спрашивать умеют, не сомневайся. Хотя это был совсем не тот случай. Пацаненок этот сам мне все , как по нотам разложил.

Так, мол, и так, служит он уже целых пол года, служит в триста пятой мотострелковой бригаде («трижды пьяной», как все это войско называли). Мехвод по специальности. – Кто? – Механик – водитель брони какой-то – Петрович делает досадливый жест – не тупи, мол, старина.

На фронте сей воин был на тот момент второй месяц, кормить – не кормят, в бой посылают регулярно, завтра в четыре утра – выдвижение колонны, а кушать – хочется. Вот и презрел инстинкт самосохранения, увидел вновь прибывшую часть, думал харчами поживиться. Да напоролся на разведку. Вот и весь рассказ. Аж зубы сводит от такой простоты.

Я его спрашиваю – а что, у себя, в своем войске найти пожрать – не судьба? Обязательно надо посреди ночи к нам, в отдельный разведбат тащиться? Да ты лучше бы утром к нам пришел бы, на КПП, попросился бы покушать, слышь, солдатик, мы не жадные. Вон, наш повар, дядя Толя-Седьмая война, каши бы тебе насыпал – сколько унесешь. У нас еды никогда никому не жалеют. А мальчонка этот стоит, на меня своими глазенками девчачьими хлопает, да и говорит: - «дяденька, а вы возьмите меня в плен к себе. Я не убегу. Ну пожалуйста, а? Я вам по хозяйству все делать буду, я работы-то не боюсь».

Петрович недоуменно пожимает плечами – ты представь, он, солдат российской армии, меня просит в плен взять! Я, конечно, немного обалдел. Говорю ему – нельзя, мол, своих в плен-то брать. У тебя же своя часть есть, свои командиры, начальники, полководцы всякие, пацаны знакомые, в конце концов! Нам за это голову оторвут моментально.

- Петрович тяжело вздыхает. А еще я его спросил – не прощу себе никогда – Петрович чешет в затылке – а если бы тебя чечены, к примеру, в плен взяли бы? Что тогда?

Я смотрю на Петровича с некоторым испугом – ответ солдата, видимо был не очень патриотичен.

-Да, правильно ты меня понял – Петрович делает досадливую гримасу. – Он сказал, что если бы кормили – то можно жить в плену и у чеченов. Так-то.

Порасспрашивал я его, порассказал он мне про свое «трижды пьяное» войско – все одно да потому что. Ротный – на стакане сидит, вышележащие полководцы до солдат не опускаются, им стрелы на глобусе рисовать надо. Старшина роты – вестимо, благосостоянием своим озабочен. Все путем, вобщем. Пацанчика только накормить никому не судьба. Но это было самое простое во всей этой истории. Притащили мои хлопцы каши, тушенки, хлеба. Колбасы гуманитарной настрогали, сгущенки банку открыли. Спецназ, положено так. Все, кто к нам за стол сел – едят одинаково – так, как мы, или – чуть больше. Кушал тот солдатик – меня аж слеза пробила. Да что там кушал – жрал он. Как зверь голодный жрал.

Ладно – думаю, момент этот прояснить надо. Хотя бы для себя. Или - для одного этого солдатика. Решил я к старшине его, ротному , в гости, так сказать, с визитом наведаться. В глаза старшинские, честные взглянуть внимательно.

Взял я Ван Дама своего, разгрузку, автомат, все как положено, пошли. Ночь – полночь – но мы же – разведка. Солдатика этого приблудного, я к поясу пришвартовал, как поводыря. Не то, что бы я ему не доверял…. Для его же спокойствия, что - ли. На войне – все люди – цели, пока ты не убедился в обратном.

Долго ли, коротко ли – пришли мы в расположение этого войска. Лагерь, палатки, светомаскировка – все по честному, по военному.

-Петрович, а что часовые-то ихние, охрана, бээны, там, всякие. Что вас-то никто не заметил и в плен не взял? Вы вот, взяли парнишку под белы рученьки, а вас – нет, так они, выходит, что – по другому службу на войне несут?

Петрович досадливо хмыкает и презрительно произносит: «Часовые хреновы», добавляя к обороту пару совсем уж непечатных прилагательных, характеризующих службу караула этой части.

- У них спрашивай, как мы прошли. Не перебивай, короче.

Так вот, подходим мы своим отрядом к палатке, которую мальчонка наш указал, и видим картину маслом: стоит «Урал» «под парами», солдатики в кузов ящики – коробки таскают, бодро так, не раслабляясь. Рулит погрузкой военный такой, здоровенный весь, поторапливает грузчиков, указания ценные раздает. Старшина ихний. Слуга царю, отец – солдатам, типа.

Солдатик наш пленный шепчет: «Вот, жратву нашу грузят, сэкономленную. Утром с колонной на Владикавказ уйдет, там его уже местные ждут, купят все оптом. А нам скажет: разбомбили, мол, чечены колонну центроподвозовскую, терпите пацаны. Родина вас не забудет. А кто вопросы задавать начинает – за палатку отведет – и все, нет вопросов больше».

Петрович надолго замолкает. Его рассказ складывается в моем мозгу в простую и гнусную картину, страшную и мерзкую в своей военной простоте. Петрович уставился в невидимую точку на черном квадрате ночного окна, я рассматриваю водочную этикетку.

Решаю добавить в обстановку оптимизма и спрашиваю: - Ну что в итоге? Навели вы там порядок?

Мое воображение живописно рисует голливудскую картину восстановления справедливости: два могучих спецназовца – супермена головоподобными кулаками приводят «к нормальному бою» вороватую и хамоватую часть бестолковой пехоты.

- В итоге? – Петрович с грустью смотрит на меня.

- В итоге – ничего – пожимает он плечами.

- Как это – «ничего» - недоуменно спрашиваю я. А почему вы там морды не подровняли, ну, хотя бы старшине тому? – я полон праведного гнева. – Надо было их там…

- Давай – Петрович хлопает меня по руке – наливай, а то – уйду.

Я замолкаю, прерваный на полуслове и полумысли.

- Петрович, как же так?

- А вот так. Что я мог? Ударить этого прапора? Застрелить? Застращать? Рапорт на него написать? А кто я ему такой?

- Ну, как – «кто такой»? Вряд ли бы именно этот вопрос пришел бы в голову тому старшине, задумай Петрович реализовать свой замысел. Как – кто такой?

- Ну так. Для старшины роты – я хрен с бугра, пробравшийся на территорию лагеря незаконым путем. Который еще и права качает, не представившись. Если бы, вот к примеру, ко мне такой бы посреди ночи приперся , и начал бы мне страшные сказки про мою тушенку рассказывать, то я долго бы не думал… - Петрович вовремя делает паузу. Вобщем, не стал бы слушать – это минимум.

Я гляжу на огромный, похожий на волосатую дыню кулак Петровича и представляю максимум. В голове вспыхивает ассоциация – «Мясной ряд»

М-м-м-даааа. Я разливаю остатки водки по стаканам. Какая – то неприятная история. Сплошная чернуха. И что Петрович так запал на этого пацана? Получается какая – то муть голубая а не война – голодные пацаны, вороватые и ненаказуемые прапора, проданная тушенка… Интересно, а что же они вспоминают второго, или – какого там, августа?

Чтобы как-то разрядить обстановку и выйти , наконец-то из неприятной темы, я спрашиваю: Ну и что – все? Больше не встречался с тем пацаном худым?

Петрович медленно, словно башня танка, поворачивается ко мне.

- А теперь слушай «про войну» - снова два крупнокалиберных ствола в упор. Взгляд – как у артиллерийского орудия, если бы оно могло смотреть.

Встретил я этого пацана. В тот же день и встретил. На взлетке , куда раненых на эвакуацию свозили. В пакете он лежал, в блестящем таком, фольга или – что это , неважно. Лежал пацаненок этот – как живой. Подрыв на противотанковой мине, броня – наверно в хлам, а он – целый. Лицо не обожжено, не закопченое, как обычно у подорванных трупов бывает. И волосики не обгоревшие. Повезло, мамаша напоследок хоть в окошечко в гробу на сыночка посмотрит.

- Меня передёрнуло от таких подробностей. Я живо представил себе эту картину – МОЙ СЫН – в каком-то железном ящике, окошко, светлые волосики….

- Он у меня теперь по ночам все время спрашивает: что же вы меня, дяденька, в плену не оставили? Петрович замолкает. Больше он не произносит ни слова. Только курит сигареты – одну за одной. Прощаемся мы тоже молча. Мне боьше не хочется ничего знать про войну.  

Социальные сети