Отрывки из книги Эрика Принса "Civilian Warriors: The Inside Story of Blackwater"

Рубрики: ЧВК, Военлит, Переводы, Судьба Опубликовано: 20-01-2016

От “переводчика”.

Мои знания далеко не идеальны. За перевод я взялся исключительно с целью самообразования. Если кому-то не нравится мой перевод, прошу простить. Мне еще есть чему учиться. Есть выход — не читайте. Если кто имеет толковый совет по делу — буду благодарен.

*** 

Введение

6 декабря 2003 года.

В одиннадцать часов вечера, восемнадцать автомобилей при поддержке вертолетов Apache и Kiowa Warrior армии США , а также пары вертолетов Blackwater, известные как “маленькие птички”, выехали из зеленой зоны. Они свернули на побитую дорогу, проехали мимо выжженных барьеров для движения, останков автомобилей после атак смертников и умчались в направлении Международного аэропорта Багдада. Кортеж  главы государства и министра обороны США не путешествует налегке. Особенно на “шоссе смерти”. Этот многополосный участок дороги соединяет самый большой аэропорт Ирака с оккупированной коалиционными силами “Зеленой Зоной”. В течении многих лет повстанцы успешно контролировали участок около пяти километров и устраивали засады на конвои дипломатов или военных по меньшей мере раз в день. Дорога была настолько опасна, что в конечном итоге Государственный департамент строжайше запретит своему персоналу  ее использование. И даже до этого никто не совался на нее, не имея четкого плана.

Но иногда Пол Бремер не воспринимал отказ в качестве ответа.

Незадолго до 23.00 Бремер, полпред президента США в Ираке, закончил встречу с министром обороны Дональдом Рамсфелдом за пределами Зеленой Зоны. К удивлению телохранителей из Blackwater, Бремер настаивал проводить министра в аэропорт.

Фрэнк Галлахер, руководитель физ. охраны, человек с огромной грудиной, был обязан сохранить Бремеру жизнь. Он быстро пересмотрел план поездки. “Само собой, что кое-кто из экипажа обратился ко мне с озабоченностью на счет дальнейшего хода миссии и усомнился в моем здравомыслии”, - вспоминал Галлахер. “Но я видел по глазам (Бремера), что это не обсуждается”.

Решение и поездка были беспрецендентными, но Галлахер чувствовал, что худшее может поджидать впереди. Демонстрация сил охраны определенно подсказала повстанцем, что в аэропорту происходит что-то необычное. И кортежу Blackwater с Бремером придется возвращаться в Зеленую Зону уже без прикрытия Пентагона, как это было при сопровождении Рамсфелда.

Как только Бремер, глава коалиционной администрации,  распрощался с министром, он и его правая рука Брайан МакКормик забрались на заднее сидение в бронированный Chevy Suburban. Галлахер собрал свою команду. “Я объяснил, что обратная дорога в Зеленую Зону может стать приключением, и каждый должен быть осведомлен о возможной опасности”. Он сказал “мы обещали поднять кубок медовухи в Валхалле этим вечером”.

Это такой юмор контракторов.

Около 23.20 “упрощенный” конвой Бремера выдвинулся из аэропорта. Шустрые вертолеты Blackwater вырвались вперед, обеспечивая прикрытие сверху и сканируя проезжую часть на наличие угроз. Галлахер сидел на переднем сидении, обхватив свой матово-черный М4 пальцами и всматривался в темноту надвигающейся дороги. Бремер и МакКормик болтали о расписании встреч на следующий день.

Внезапно поступил сигнал от птички сверху: “Внимательно! Машина впереди съезжает с эстакады на дорогу”. Водитель машины Бремера подвинулся влево, ближе к разделительной. Ведущий и ведомые бронированные внедорожники сманеврировали правее от машины Бремера.

Раздался треск и пуленепробиваемое стекло в двери Галлахера задрожало. Как потом он узнал, это были круглые отметины его смерти от АК-47. Потом ужасная вспышка СВУ тряхнула бронированный Хамви, позади внедорожника Бремера. Задний мост Хаммера разлетелся с оглушительным взрывом.

Водитель Бремера резко маневрировал и боролся, что бы удержать все 4 колеса машины на земле. Справа из темноты раздался огонь боевиков из АК-47 и пулеметов. Укрыться было негде; пламя и фары давали достаточно света, что бы понять, что было не развернуться. “Мы попали в хорошо организованную засаду, искусное покушение.” - как позже написал Бремер. “Я обернулся и посмотрел назад. Заднее бронированное стекло Субурбана вырвало взрывом СВУ. И теперь пули АК хлестали через открытый прямоугольник”.

“Тунец! Тунец! Тунец!” Кричал голос из радио в машине Бремера. Это был старший смены Blackwater в хромом потрепанном броневике, он выкрикивал код для внедорожников, который означал покинуть место засады и выйти из под огня: "Оставьте хаммеры! Сейчас же вытащите оттуда Бремера!"

Контракторы в вертолетах сверху разрядили немало боеприпасов для отражения атаки, пока водители Blackwater, игнорируя ожоги ног от пожара и взрыва,  давили на газ, уносясь через дым над дорогой. Один из ведомых субурбанов немедленно стал сбоку от машины Бремера, закрывая его, так близко, что они коснулись зеркалами, пока машины ускорялись по “шоссе смерти”. 

“Я запросил информацию о жертвах и выяснил, что два из наших четырех автомобилей повреждены, но на ходу”. - сказал Галлахер. Вонь взрывчатки в машине посла сопровождала их, пока они добирались до Зеленой Зоны. Вскоре вернулись вертолеты и хаммеры. Чудом никто не пострадал.

***

С того момента, как я после школы поступил в Военно-морскую академию, миссия всей моей жизни состояла в том, что бы всецело и с честью служить Богу, моей семье и Америке. Я делал это сначала как мичман, потом как морской котик, а потом, когда личная трагедия позвала меня домой со службы — как подрядчик, предоставляющий решения для некоторых сложнейших проблем на земле. Военный бизнес никогда не был привлекательным, но я вел его законно и всегда выполнял свои обязательства. Blackwater рос, возможно, слишком хорошо, пока не стал похож на что-то вроде собственной ветви военных или иных государственных учреждений.

За время десятков лет в роли директора компании мы выполняли контракты для Гос.департамента, Минстерства обороны, ЦРУ, элитных правоохранительных органов всего мира и многих других. Мы делали все, начиная от защиты глав государств, до доставки почты. Blackwater вырос из простого тренировочного центра в болотах Северной Каролины до охватывающего десятки бизнес-подразделений холдинга. Начиная от развития и производства дирижаблей для разведки, до операций с применением собак (К9). Мы стали радикальным инструментом в войне с террором, толкая тысячи контракторов в Ирак и сотни в Афганистан во времена администрации республиканца Буша, а затем продолжили при демократе Обаме, который был к этому ближе, чем когда-либо хотел признать. История моей компании — это гордый рассказ о стремлении к совершенству, ведомым предпринимательством.

Бои по связям с общественностью дома, однако, очень отличаются от перестрелки на линии фронта. Для таких конфликтов я и мои люди были обучены. Однако в штатах, благодаря бесконечным волнам необоснованных исков, заседаниям конгресса и неточным сообщениям прессы, Blackwater был олицетворением военного зла. Вооруженные хулиганы по найму. Нас клеймили наемниками и убийцами, сделали мальчиками для битья, для общественного гнева как следствие политики администрации Буша на ближнем востоке. После неудачных многолетних усилий по завоеванию сердец и умов в Ираке, бюрократы решили, что компания, которая неоднократно откликалась на мольбы их правительства, вдруг станет более ценна,  в качестве козла отпущения. Я был шокирован, поэтому политики могли симулировать негодование и делать вид, что мои люди не выполнили именно то, за что им щедро заплатили.

Существует много вещей, о которых правительство не хочет говорить. О работе, которую мы сделали для них: правда об оперативной тактике в Ираке, санкционированной Гос.депом; включая правила применения вооруженной силы; или решающее участие Blackwater в постоянно расширяющейся тактике террористической охоты Обамы в пакистане и за его пределами. Даже глубокие эшелоны правительства сегодня полагаются на внешних подрядчиков и выносят на аутсорс военную машину. Правительственные органы не хотят ни освещения нашей работы, ни аплодировать величайшему  преимуществу, которое мы им дали: расширение возможностей. Они хотят побольше отрицать.

Годами деятельность моей компании толковалась неправильно, а факты были искажены. В то же время, условия контрактов нам прямо запрещали реагировать на выпады общественности. Нам никогда не позволялось объяснить такие вещи, как детали выполнения наших контрактов, или что действительно произошло в ходе резни в Багдаде в 2007, или способы движения политических пластов, раздавивших мою компанию, как акт партизанской театральности.  Или как работа, которую я любил больше, чем любой другой, была оторвана от меня, словно волной СВУ, благодаря профессиональной небрежности ЦРУ.

А теперь я прекратил хранить молчание. Сказанное ранее — лишь половина дела. И я не буду сидеть сложа руки, пока чиновники идущие за мной, могли просто вернуться к своим делам, как обычно. Истинная история Blackwater волнующая, вдохновляющая, раздражающая и трагична. Это история о людях, которые принимают огонь на себя, что бы защитить людей, которые забирают всю славу и рассказы патриотов себе. Их имена стали известны лишь тогда, когда адвокатам и политикам понадобилось обвинить кого-то в чем-то.

Наши критики говорили. Теперь моя очередь.

Глава 1. Сын своего отца. 1969-1996

Звук взрыва лодки именно такой, каким ты его себе представлял. Мне было 13, когда я впервые услышал это. Мы ходили в северном проливе Онтарио, где я и моя семья отдыхали на борту сорока трех футового катера Викинг. Мой отец катал мою мать Эльзу, одну из моих трех старших сестер и меня с приятелем на озере Мичиган за Верхним Полуостровом. Мы буксировали старинную лодку Boston Whaler, которую мой папа купил через газетной объявление и в которую я вложил свою душу.

Однажды утром, около 6:00 мы с другом перепрыгнули из Викинга в Волер и отправились к рыбному месту неподалеку. Мы едва успели расчехлить и забросить наши удочки, когда внезапно оранжевая вспышка на горизонте озарила мое лицо, затем баритон грома пролетел над водой. Белый дым валил из взорвавшейся моторной яхты; на расстоянии я мог видеть мусор опадавший вокруг и вертящиеся осколки мачты, падавшие с неба.

До меня доносились крики. В то время не было никаких сотовых телефонов, а в мой лодке не было радио, что бы вызвать помощь. Мы завели сорока-сильный мотор моего отца, который недавно установили на Волер, присели пониже внутри синего корпуса и устремились по направлению к этому хаосу.

Пока встречные брызги воды хлестали по моему лицу, я размышлял над одной из первых лекций об управлении лодками от моего отца. ВСЕГДА ПРОВЕТРИВАТЬ! Он особенно подчеркивал, что двигатели для плавсредств существенно отличаются от автомобильных. Как он говорил, в автомобилях воздушные потоки вокруг машины сдувают скопления опасных испарений. Здесь же только естественная вентиляция отсека двигателя и даже во время обычной дозаправки тяжелые пары топлива могут скапливаться вокруг двигателя. Если вы не проветрите хорошенько отсек, то по его словам, вы в буквальном смысле создаете бомбу. Я вспомнил, как читал несколько лет назад в журнале “Популярная механика”, что одна чашка бензина может иметь такую же взрывную силу, как десяток динамитных шашек. И там, в Северном Проливе, я думаю, я и увидел как это может произойти.

Волер преодолел полумильное расстояние до места аварии за минуту. Повреждения яхты шокировали меня. Крышу мостика сорвало, а на носы была пробоина. Палуба была в огне. Два человека, женщина на вид лет семидесяти и вторая средних лет, мне показалось, что это ее дочь, были выброшены взрывной волной за борт. Невероятно, но они были живы, хотя они пострадали от ожогов и их стоны подтверждали это еще до того, как мы их вытащили. Они боролись, что бы остаться на плаву. Вместе с другом мы достали их из воды и уложили на широкой деревянной скамье Волера, которую мы с отцом шлифовали долгие часы и повернули назад в Мичиган. По сей день я помню запах их обгорелых волос. К счастью для женщин, пока я разворачивал Волер и пулей несся к берегу, местный жители, из тех, кто видел взрыв уже вызвали мед. помощь. Парамедики прибыли почти в тот же момент, как мы добрались до берега и мы помогли погрузить женщин в машину на носилках. Я так и не узнал их имен и их дальнейшей судьбы. на самом деле, последнее, что я помню, это как я отправился обратно к Викингу, привязал Волер и забрался на борт к своей семье. Вряд ли они даже проснулись к тому моменту.

***

“Настойчивость и решительность”, так часто говорил мой отец. “Настойчивость и решительность” Это мантра, которая определила его жизнь. Я надеюсь определяет и мою. Будучи ребенком, мой отец сопровождал своего отца — Питера, на его ежедневном маршруте доставки от компании Tulip City Produce в городе Холланд, штат Мичиган. Моя бабушка, Эдит,  была швеей. Там в тихом городке, раскинувшемся вдоль восточного берега озера Мичиган, мой отец учился трудолюбию и подрабатывал на различных проектах по улучшению условий жизни с  момента, как он смог махать молотком. Когда Питер скоропостижно скончался от сердечного приступа в 1943 году, моя бабушка не приняла ни гуманитарной помощи от правительства, ни благотворительной помощи от церкви, ни даже денег от семьи. Эдгар, имевший двух сестер принял обязанности Хозяина в доме. Он смог их обеспечить. Ему было 12.

Первая работа моего отца была на местного маляра, который платил ему несколько центов за час, за работу с пескоструем. В то лето, когда водонагреватель в доме сломался, он измерил все трубные соединения, пошел в магазин, купил нужные оцинкованные трубы, сам нарезал резьбу и шаг за шагом починил отопление в доме. Это все от того, что денег на водопроводчика просто не было.

Было несколько счастливых историй из детства моего отца. Он никогда не говорил о выездах на пляж, или о семейных торжествах. Всего один сезон он поиграл в школьной футбольной лиге. Он был прилежным, потому что ему хотелось быть таким, и он был трудолюбивым, потому что он должен был быть таким. В возрасте 13 лет, отец устроился на работу к местному дилеру Крайслер-Плимут, где ему платили 40 центов за час. Он поглощал все знания об автомобилях, которые только мог: их различия, диагностика проблем, как их продавать. Через три года отец имел достаточно знаний, что бы управлять дилерским центром, во время отсутствия владельца.

Отец поддерживал семью и скопил достаточно денег на колледж. Учась на старшего инженера в мичиганском техническом университете, он получил стипендию учебного корпуса офицеров запаса и вскоре 2 года работал офицером фоторазведки на базах ВВС в Южной Каролине и Колорадо. После возвращения в Холланд, он устроился штамповщиком на местном машиностроительном заводе Басса, где прошел путь до главного инженера. Он женился на прекрасной молодой школьной учительнице по имени Эльза Цвейп, с которой он познакомился двумя годами ранее, во время катания на водных лыжах двумя годами ранее. Вскоре родилась моя старшая сестра Элизабет. Потом появились Эйлин и Эмили. Я родился летом 1969 года.

В 1965 году Басс был продан. В ходе сделки по продаже, отец собрал двоих коллег, заложил дом и одолжил 10,000 у матери. Он был убежден, что соседние предприятия будут нуждаться в штампованном производстве неподалеку. У него были умные идеи как ответить на такой вызов, и за это ему стоит поблагодарить мать и оперу… Отец назначил свидание в Opera Grand Rapids и там было так скучно, что он провел время, размышляя над новыми прессами. На фоне леса конкурентов, подвергая свою растущую семью и свою стареющую мать чрезмерной опасности, он организовывает производственную компанию “Prince Manufacturing”.

Шестеро сотрудников трудились круглосуточно, что бы построить шестисот-тонные пресс-машины. Через полгода с момента своего основания в Prince Manufacturing поступил первый заказ от Honeywell International. Они нуждались в паре пресс-машин для производства боеприпасов. Вскоре, они обратились еще за тремя. Потом за пятнадцатью. Потом General Motors стали заказывать блоки цилиндров для своих машин. Все в компании видели, что тяжелая работа приносит свои плоды. “Если мои сотрудники часть игры, если они желают знать цели и планы игры — тогда они станут частью успеха”, так говорил мой отец. “Люди выигрывают матчи, когда они команда”. Со временем размеры машин в заказах росли. В январе 1969 года GM понадобился шестнадцати-тысяче-тонный пресс для штамповки корпусов для коробки передач. Шестнадцати-часовой рабочий день стал восемнадцати-часовым. Для моего отца выполнение любого заказа было больше, чем бизнесом. Речь шла о большем, чем потеря бизнеса. Это была гордость. “Если в вашей жизни есть надежды — вы должны уметь проецировать их в ваши цели в бизнесе”, говорил он. И через семь месяцев Prince Manufacturing запустили прессы на заводе GM.

Вскоре производство разрослось до уровня корпорации. И компания отца стала делать не только прессы, но и выпускать штампованную продукцию. В 1972 году он изобрел зеркало с подсветкой, встроенное в солнцезащитный козырек Кадилака, что на сегодня настолько распространено, что невозможно представить машину без этого. Затем Принс стал разрабатывать дизайн главных консолей автомобилей, подстаканников для кофе, подвижных подлокотников, цифровых компасов/термометров, дистанционно-управляемых гаражных ворот. Мой отец создал предпосылки для создания целой отрасли промышленности. Девид Свейтлик, на то время менеджер по закупкам Крайслер, в интервью журналу Форбс сказал: “Принс приходит и говорит: вы даже еще не знаете, что уже хотите это купить”.

Большую Тройку автопроизводителей устраивало, что мой отец вел исследования за свой счет. Если разработка оказывалась неудачной — он покрывал все риски сам. Его подход был неустанным и тактическим. Каждая ошибка, которую допустила компания, была задокументирована в специальной книге, которая лежала у него в столе. Он звал эти ошибки “подарками смирения”. Это работало. Через семь лет после своего основания Prince Corp. стала наибольшим работодателем в Холланде.

Нельзя сказать, что успех достался даром. В 1972 году сердечный приступ чуть не убил моего отца. Ему было 42. На протяжении трех недель, пока он лежал в госпитале Холланд, он размышлял насколько сильно он эксплуатировал себя и тех, кто его окружает. Он думал о собственном отце, который умер в возрасте 36 лет. Он думал о том, как он был подчинен своему же характеру. Я помню, как я и мать застали его дома до госпитализации. Это был первый раз, когда я видел его лежащим в средине дня. “Именно тогда, лежа на больничной койке, размышляя о своих достижениях, он переосмыслил себя и обрел веру в Иисуса Христа”, так позже скажет друг семьи Гэри Л. Бауэр. “Эд развернул свое будущее и будущее своей компании к Богу”. В результате отец стал меньше сосредотачиваться на работе и занял больше места в моей жизни. 

***

Моему отцу было важно показать мне европейское наследие моих бабушки и дедушки. Старый свет. Голландско-Немецкие корни нельзя было игнорировать. Я вырос в городе Холланд, основанном 1847 году голландскими эмигрантами, бежавшими от религиозных преследований у себя на родине. Мы были окружены фестивалями тюльпанов и традиционной архитектурой Нидерландов. Из Европы даже привезли старую ветряную мельницу. Повсюду были деревянные башмаки.  Голландская реформаторская церковь была краеугольным камнем нашего местечка, а мама — ее преданным членом.

Я был очарован историей своей семьи и в целом мировой историей. В частности — в военном отношении. Первая группа солдатиков, которых я собрал, были из твердого свинца 2 дюйма в высоту. Они стояли стройными рядами на подоконнике моей спальни. Сотни фигурок, раскрашенные в соответствии с реальным внешним видом британских солдат, французских, их коллег из континентальной армии. Я сделал их с помощью форм, которые добыл в своих поездках за границу и 40 фунтов свинца, который мы с отцом переплавили в чугунной форме. Мне было всего семь, но я слышал удивительные военные истории от отца и его дяди, который тоже служил.

Чувство долга перед семьей — так же имеет важное значение. Мама была строгой, но нежной, особенно со мной. Отец был ростом 1.82 м, средней комплекции, но с огромными руками, которые стали такими из-за бесконечной работы на фрезерном станке. Он часто уезжал в командировки и я видел, что становлюсь хозяином в доме, как и он когда-то. Семья была вовлечена в бизнес и я почувствовал это, когда отец сделал мать, меня и сестер главными акционерами во время расширения Prince Corp. Он проводил семейные советы, на которых каждый участвовал в принятии важных для компании решений. По субботам он водил меня по различным офисам и цехам компании, посвящая меня в тонкости производства и указывая на неэффективность технологий. Все это место пахло гидравлической жидкостью. Он ни разу не допустил, что бы я пропустил рукопожатие с каждым сотрудником от слесаря до руководителя, что бы подчеркнуть важность вклада каждого из них. Не смотря на то, что мне было семь…

В следующие годы после сердечного приступа, отец действительно изменился. Семья и здоровье стали для него более важными. В дополнение к нашим заграничным поездкам мы видели места вроде Дахау и Нормандия. Он стал одержим физкультурой. Теперь в доме было не найти пончиков.  Так же эта одержимость заставила его беспокоиться о здоровье своих полутора тысяч работников.

Трижды в неделю, руководители корпорации встречались в теннисном клубе, неподалеку от Холланда, который отец купил, когда тот находился на грани банкротства. В 1987 году Prince Corp открыла большой комплекс с волейбольными и баскетбольными кортами. Так же отец предлагал своим сотрудникам регулярные бесплатные обследования на смертельные болезни.

Для него бизнес не был зарабатыванием денег. Это было сродни отношениям. Работники моего отца были лояльны к отцу и он чувствовал, что он в ответе за их благополучие. Он наслаждался их процветанием на фоне успехов компании, от машиниста, который мог себе позволить отправить детей в колледж, до инженера, который могу обеспечить качественный уход ребенку с особыми потребностями. Он посылал самолеты компании за продавцами, забрать их с далеких выездных встреч, что бы они успели к семейным торжествам. По воскресеньям офис был закрыт.

Важной составляющей его успеха было стремление делиться. Вне работы, отец отдавал не менее 10% дохода каждый год. Четвертый пункт устава компании гласил: “Делать макимально-возможные благотворительные взносы” и мои родители дулали это с преданностью. В 80-х их помощь помогла оживить центр Холланда, включая пожертвование более миллиона долларов на строительство одного из первых в стране самостоятельного дома престарелых “Община Эвергрин” (Джордж Буш старший, будучи тогда вице-президентом, посетил центр в декабре 1985). Так же их вклад состоял в возможности начать реставрацию башни с часами, которая стояла здесь с 1982 года и стала любимой местной достопримечательностью. Признательность была взаимной. Сегодня цепочка бронзовых следов на тротуаре, ведет в Алпенроуз парк, что в центре  города. В нем находится архитектурный ансамбль с мемориальной доской, которая увековечивает память моего отца. Надпись гласит:”мы всегда будем слышать твои шаги. Жители Холланда в честь Вашей экстраординарности и щедрости”.

Отец дал миллионы местному колледжу Хоупа и колледжу Кельвина, альма-матер моей матери, в соседнем Гранд-Рапидс. Обе школы были построены под влиянием христианской реформаторской веры, к которой принадлежал мой отец с давних времен. В1988 году его поддержка помогла Гарри Бауэру и Джеймсу Добсону основать Family Research Council, влиятельную общественно-политическую организацию, которая продвигала консервативные ценности. Отец повторял нам снова и снова: “мы благославлены! На нас возложена ответственность быть силами добра в мире”.

***

Отец не дал мне сохранить работу в колледже. Он хотел что бы я насладился этими годами, в отличие от его молодости. Я занимался баскетболом, футболом (нашим нормальным футболом с круглым мячом. прим. переводчика), легкой атлетикой и борьбой в христианской школе Холланд. В мой выпускной год мы выиграли государственный футбольный чемпионат в лиге Б. Я помню, как в ту дождливую осень, отец прилетал из любой точки мира, что бы посидеть с моей мамой на этих металлических трибунах.

В школе я не пользовался популярностью. Я не пил и не курил. Будучи атлетом, я имел много социальных контактов, но у меня не было близкого друга с которым я рос. Поддержка семьи — это подарок, но у него есть свои недостатки. Я никогда не был уверен, видят ли люди во мне личность, или сына самого большого работодателя Холланда. Я провел бесконечные часы, обсуждая с отцом политику и размышляя над моей дальнейшей судьбой. Я был религиозным. В 17 лет, я научился летать и получил лицензию частного пилота в аэропорту соседнего городка Тулип. Я любил изучать историю, особенно военную. Я спорил с учителями и одноклассниками, которые не видели того, что видел я, путешествуя с родителями. Эти поездки и резкий контраст между коммунистической и свободной Европой произвели впечатление. Как они могут не требовать противостоять коммунизму? Разве они не знают, как за железным занавесом отправляли людей в лагеря? Однажды на уроке я бросил вызов учителю, который обозвал Рейгановское наращивание военной мощи во времена Холодной Войны — пустой тратой денег налогоплательщиков. Я возражал и перечислил все системы вооружения стратегической обороны, которыми мы должны были противостоять различным советским угрозам. Я анализировал проект Рейгана “Звездные Войны”, а моих одноклассников  взяли в футбольный реестр университета Мичиган. Я хотел сражаться с Советами в одиночку.

Так как я был ранним и заядлым моряком — отец разделял мое стремление к флоту. По его словам, в свое время служба развила в нем неплохие лидерские качества, и военно-морская академия могла помочь в этом и мне. После сердечного приступа, мой отец был щедр со своим временем, но не бездельничал. Он не хотел, что бы я полагался на семейный бизнес. Он дал понять, что мне были даны многие преимущества в жизни, но это не оправдание ничего не создать самостоятельно. Он сказал, что я не буду работать в компании после колледжа и не получу трастовых фондов. Я должен был развиваться самостоятельно.

С 1 июля 1987 года, я поступил в военно-морскую академию в Анаполисе, штат Мериленд. Мне нравилось новое ощущение цели и связь с историей. Я любил месяцами торчать на борту судна времен второй мировой USS Caloosahatchee, даже когда я свалился с ветряной оспой с традал в трехнедельном карантине. Но прошло совсем немного времени, когда я понял, что академия немного не подходит. Это было сразу после выпуска Топ Ган и это была среда, состоящая из неудобной смеси ребят из братства вроде Таилхук с одной стороны, и правилами политкорректности с другой. Мне показалось, что аспиранты и инструкторы знают немного больше, только потому что они находятся здесь дольше. Я быстро стал задаваться вопросом, создает ли академия великих лидеров, или великие лидеры, поступают, проходят и выходят из академии с другой стороны.

Я оставил Анаполис после трех семестров и начал искать возможности вернуться к серьезному академическому пути. Я выбрал гуманитарный колледж “Хилсдейл” из 1400 студентов, в 25 милях к северу от границы со штатом Огайо.

Идея была в том, что Хиллсдейл был сфокусирован на экономике свободного рынка. Курсы базировались на австрийской экономической школе, которая исповедовала долговременное невмешательство в деятельность бизнесса со стороны правительства. Президент Рейган выступил в Хиллсдейле с речью, которая называлась: “Что ждет свободное предпринимательство?” в 1977 году. Я хотел быть там, что бы услышать это. Я был грамотен экономически, но не смыслил в политике, и я начинал понимать, что однажды я смог бы быть более влиятельным, чем мой отец.

Как убежденное религиозное учреждение, Хиллсдейл был примечательным в своем отношении к федеральным и правительственным грантам. Их там просто нет. Администрация колледжа была полна решимости ожесточенно защищать свою независимость и отказывалась от грантов, которые являлись бюрократическим надзором. Я помню, что мне предложили стипендию, мой отец отмахнулся, сказав, что бы ее оставили для тех, кто нуждается в деньгах.

В 1986 году я увидел одного из самых моих любимых актеров Клинта Иствуда в фильме “Перевал разбитых сердец”. В нем герой Иствуда, сержант артиллерии морской пехоты произнес: “можешь грабить меня, морить голодом, бить или даже убить. Только не наводи тоску”. Я до сих пор придерживаюсь этой линии — никогда не замирать на долго. У меня была давняя детская мечта стать пожарным, и вскоре я  стал первым студентом, который когда либо поступал на работу в пожарный департамент Хиллсдейла.

Большинство студентов колледжа были из зажиточных семей. Мясники, маляры и работники скотобоен, кто добровольно служил в пожарной части изначально принимали меня за сопливого малыша из колледжа. Но я появился рано в пожарной части и заменил лезвия в спасательных пилах К12 и остался до поздна, что бы почистить насосы. Я таскал тяжелые рукава и носил лестницы. После вызова, когда другие волонтеры рассаживались, что бы немного выпить, я сворачивал рукава.  Постепенно я заработал их уважение, 7 долларов в час и стал развивать свои навыки.

Получив сертификат водолаза, я занимался техническим дайвингом при департаменте шерифа, помогая извлекать жертв утопления или доставать утопленные машины из ближайших водоемов. Я помню, как резал лед для зимнего погружения и засовывал под гидрокостюм бутылки из под апельсинового сока, заполненные горячей водой, что бы не замерзнуть во время погружения.

Я никогда раньше не обращал внимания на приливы адреналина, который поступал во время погружения в беззвучную черную воду, где было слышно только мое дыхание через редуктор, или когда я цеплялся за пожарную машину, под рев ее сирены. Мне это нравилось. Все должно было быть сделано быстро. От нашей подготовки и выполнения нашей миссии зависели жизни. Это было важнее, чем мои занятия. Я носил рацию пожарного департамента во время экзаменов. Я был готов идти на звук тревоги.

Между тем была одна девушка: Джоан. Впервые я увидел ее на фотографии на стене в братстве мичманов в Бэнкрофт холле, что в Анаполисе. У нее были длинные светлые волосы и голубые глаза, которые сияли на всю комнату. Я подумал, должно быть это девушка Джима Киттинга и намерен был ее отбить. Но было хуже: Джоан Николь Киттинг была его сестрой. Он предупредил:“Я не дам приблизиться к ней ни единому курсанту”. Потом он улыбнулся “потому что они не переживут горя”.

Наконец я познакомился с Джоан в январе 1989 года, когда старый друг пригласил меня на молодежный балл в честь инаугурации президента Дж. Буша старшего. Это был один из восьми балов, которые организовал Буш, этот проходил в отеле Мэрриот. Дочь моего друга хотела пойти с Джимми, поэтому я шантажировал его билетом, пока он не согласился привести свою сестру. Я прилетел из Мичигана, что бы встретиться с ней.

Джоанн полностью покорила меня той ночью. Она была из штата Нью-Йорк, поблизости Саратога и училась в университете штата Пенсильвания. Она могла долго говорить о чем угодно и это хорошо звучало. Джоанн ничего не знала обо мне, моей семье и моем происхождении, как впрочем и остальные во флоте. Я был просто бывшим курсантом на два года младше ее. Она носила темно-синее плате, которая она купила по случаю, не планируя произвести особого впечатления. Длинною до пола платье оттеняло глаза, но не подчеркивало фигуру. Сказать по правде, мне было все равно. Я был бы счастлив даже просто простоять рядом с ней всю ночь на пионерском расстоянии.

***

В 1990 после первого курса в Хиллсдейле  я подался на должность стажера в белом боме Буша. Хиллсдейл всегда имел тесные отношения с администрациями Рейгана и Буша и я поддерживал их программы. Несколькими месяцами ранее, я совершил свое первое политическое пожертвование: 15000$ в Национальный Республиканский комитет Конгресса. Это были дивиденды, которые я получил за акции, которые были куплены давно родителями для меня.

В то же время, Джоанн окончила Пенсильванский университет и также работала в Вашингтоне в некоммерческом фонде и адвокатской конторе. Мы проводили все наше свободное время вместе и так же быстро, как я влюблялся в нее, я разочаровывался в национальной политике. В столице я отправился в бастион беззаветного служения своей стране. Я пришел в администрацию Рейгана, которая была провозглашена, как торжество прозорливости и преданности делу. Это было свидетельством того, что правительство может быть силой добра в мире, благодаря политике, которая поддерживает инновации и предпринимательство на родине, и тех, кто мог бы снести коммунистические стены за рубежом. Я работал в управлении по связям с общественностью, в здании, которое называлось “Старый исполнительный комитет”, богатом дворце “Второй империи”, где так же находилась бОльшая часть сотрудников белого дома. Офис служил основной транспортной артерией, через которую общественность держала обратную связь с белым домом и я имел определенное мнение на счет самоуправления. Вскоре я почувствовал, что президент Буш торговался с людьми, которые намеревались ослабить святость брака, повысить ставки на бюджетные льготы и оказывали давление на экологическую политику, что означало чрезмерные расходы для крупных национальных работодателей.

Я знаю, что могу быть немного упрям и моя откровенность помогла мне заработать тот единственный визит в “западное крыло”. Заместитель начальника штаба Эндрю Кард слышал о моем разочаровании администрацией. Он хотел меня сожрать.

Эта единственная встреча с высокопоставленным чиновником  администрации длилась всего пять минут и моя стажировка в Белом Доме была свернута через пять месяцев. Но как то раз во время ночного боулинга с друзьями, я столкнулся с конгрессменом Даной Рорабахер.

Сегодня Рорабахер в тринадцатый раз избран в качестве представителя от южной калифорнии, сегодня это 48 округ. До своего первого избрания в 1988 году, Рорабахер работал  специальным помощником президента Рейгана и в течении семи лет был одним из его старших спичрайтеров. В белом доме Рорабахер отыграл ключевую роль в создании президентского “Экономического Биля о Правах”, который продвигал свободные рынки с небольшим государственным регулированием. Он так же создал Доктрину Рейгана — агрессивную военную доктрину, по которой публично поддерживались антикоммунистические мятежи. “Свобода не является прерогативой немногих избранных”, сказал Рейган в своем послании Советам в 1985 году; “это универсальное право для всех детей Божих”. Эти слова вдохновили меня. Когда Рорабахер предложил мне стажировку, я ухватился за возможность поучиться у него. Там был другой сотрудник Рорабахера, Пол Берендс, который повел меня к моим последующим приключениям.

На то время Берендс был майором морской пехоты в резерве — позднее он уйдет в отставку в звании подполковника в 2005 году, проведя миссии по выявлению фактов для комитета по международным отношениям. Он имел вес в области внешней политики и национальной безопасности и у нас никогда не было проблем с поиском темы для разговора. Кроме того, я заметил, что он выныривал из офиса каждый день в обеденное время и никогда не сообщал куда он идет. Позже я узнал, что он ходил на богослужения. Берендс, определенно стал решающей причиной в моих исследованиях себя, как католика.

В марте 1991 года, я посетил с ним Загреб, что бы встретиться с хорватскими лидерами и обсудить выход из под сербской доминации в коммунистической Югославии. Я помню, посещая главную больницу города, я видел бесконечные ряды раненых хорватов.

В следующем месяце я сопровождал Берендса в Никарагуа в расследовании сообщений о массовых захоронениях в сельской местности. Ассоциация по правам человека Никарагуа, считали, что к убийствам причастен Даниель Ортега. Марксист, пришедший к власти, когда его группировка “Фронт Сандинистов Национального Освобождения”, свергли правительство Никарагуа в 1979 году. Они вырезали инакомыслящее население. В Манаге мы должны были избавиться от “хвоста” слежки сандинистов на советской Ладе. 90 минут к северу от города и фермеры привели нас к уединенному пологому склону с мрачными доказательствами злодеяний. Мы нашли останки десятков крестьян, у которых были связаны запястья, прострелены головы и они были брошены в яму. Я помню разбитые кости и груду сломанных черепов, которые уставились на меня с земли.

***

Через 8 дней после моего возвращения из Никарагуа, Джоан и я стояли у алтаря в католической церкви Святой Марии, в Александрии, штат Вирджиния. мне был 21 год, ей — 23. Все наши друзья и семьи были там. Она была разочарована моим отсутствием в стране на пике планирования свадьбы, это добавляло волнения на нашей свадьбе, которая состоялась 27 апреля 1991 года.

Вскоре после этого закончилась моя стажировка в конгрессе, тогда Джон и я отправились в наш медовый месяц. Мы начали с названного нами “Тура Балтийской Свободы” — через Польшу, Литву, Латвию и Эстонию. Оттуда мы добавили остановки в Белграде, Сараево и Моштар в Боснии и Герцоговине. Мы были поражены средневековыми каменными крепостями Сплита и Дубровника. мы даже сделали петлю по Северной Африке, прежде, чем вернуться в Мичиган, где я закончил старший курс в Хиллсдейле. Я оставался волонтером-пожарным и все еще любил дайвинг, полеты и охоту, но я должен был выполнить более глубокую миссию.

Я был полон решимости сдержать свое слово. Я впервые узнал о морских, воздушных и наземных командах, более известных как “морские котики” (SEAL) во время своего недолгого пребывания в военно-морской академии. Во время моего выходного интервью в Анаполисе я сказал регистратору, что однажды я стану котиком без помощи академии. Он усмехнулся. Я просто кивнул. Поэтому я обратился в офицерскую школу кандидатов (ОШК) еще до окончания Хиллсдейл, это необходимый первый шаг для входа в атмосферу ВМФ. “Мы будем жить на флоте несколько лет, да?” спросила Джоан.

В штатах действует 8 оперативных команд SEAL, каждая состоит из 6 взводов. В каждом взводе 16 котиков — 2 офицера, 1 начальник и 13 операторов. Как только меня зачислили в ОШК, я погрузился в обучение: плавал часами каждый день, наращивал подтягивания и отжимания. В SEAL не имеет значения сколько ты можешь поднять, но важно насколько хорошо ты можешь перемещать свой вес на земле и в воде. Каждый котик должен быть экспертом в боевом плавании, высотных прыжках, навигации, минировании и множестве других областей.

Я упаковал весь домашний скарб, как только сдал последний экзамен в колледже. Я даже не остался на выпускной и немедленно отрапортовал в ОШК в Ньюпорте, Род Айленд. Шестнадцать недель спустя, Джоан и я снова переехали в Колорадо для моего BUD/S (базовый курс подводного обучения) в центре специального вооружения флота.

В общей сложности BUD/S длится 6 месяцев, но о начальной фазе “Основные дисциплины” ходят легенды: двухмильный заплыв на время; четырех, двух, или четырнадцатимильный бег в мягком песке и гораздо хуже. Это самые ужасные тренировки в вашей жизни в течении семи недель. Как описывает это сами ВМС:”Из-за особенно сложных требований, многие кандидаты подвергают сомнению свое решение приехать на BUD/S”. Однажды меня и моего товарища наказали за то, что мы шатались без дела. Как раз между приливом и отливом инструкторы решили устроить занятие по латиноамериканским танцам на линии прибоя. В знак солидарности была привлечена вся группа и мы делали “выбросившегося кита”.  Мы должны были лежать лицом вниз на песке, пока волны разбивались над нашими головами, затем выплевывали воду, прежде чем налетит следующая волна. Сбитое дыхание — было всего лишь вопросом времени. Песок попадал куда только мог. Это были настоящие страдания.

Наша шестая неделя обучения называлась “адская неделя”. Это было 132 часа грязи, холода и боли. Кандидаты вроде меня пробежали более двухсот миль и переносили физические нагрузки более 22 часов в день. Мы спали около четырех часов за пять с половиной дней. Употребление семи тысяч калорий в день — не предотвращало потерю веса; этот заряд заканчивался, но его не хватало для дальнейшей работы и мы сталкивались с растяжением мышц и колени подламывались сами по себе.

Нашему классу было хуже других. Традиционно адская неделя проходит в окрестностях военно-морской базы амфибий Коронадо. Но шесть недель дождей, которые шли интенсивнее обычного перед нашим февральским тестом, означали, что залив Сан-Диего и окружающий его океан были полны канализационных стоков, медицинских отходов, и еще Бог знает чего, что вымыло из Тихуаны в десяти милях к югу. Вместо этого инструкторы забрали нас на вспомогательный аэродром ВМС на острове Сан-Клементо. Холодный маленький островок в 60 милях к западу отСан-Диего, который производил впечатление, мягко выражаясь, села. Остров мне запомнился, в основном, по зарослям кактуса, под которыми приходилось пробираться тот тут, то там. Пожалуй, я бы предпочел вернуться в воды Коронадо.

Днями инструкторы издевались над кандидатами, предлагая позвонить в колокол, что висел в лагере, что бы положить конец страданиям. В нашем классе около 100 из 120 человек позвонили. Многие из тех моряков сделали великие вещи на флоте, но они никогда не будут SEAL. Те же, кто прошел через эту борьбу — уже никогда не отступятся ни от чего в своей жизни.

Когда я вернулся домой после адской недели, мои родители сделали мне необычный подарок: бронзовую статую ковбоя. Надпись гласила:”среди неписанных законов фронта — все равно существует трудовая этика. Когда ты подписываешься под чем-то — ты должен нести этот крест. Приверженность к правому делу — нелегкий путь.” Меня переполняла гордость и это захватывало дух: месяцы вдали от дома, при необходимости; отдавать свою жизнь на милость многих элементов; постоянно находиться под угрозой видимого и невидимого. Ковбой выживает благодаря своей храбрости и уму. Он защищает тех, кто в его ведении. Пережив ту неделю, я понял, что мой крест — это Navy SEALs. Это будет одной из наибольших почестей в моей жизни.

Мы задержались в Коронадо ненадолго после моего обучения. Джоан коротала время, преподавая в местной начальной школе. Так как я был женат, мы жили вне базы. Наше место в городе стало знаменитым среди других стажеров, как “Отель Танго”. На тех последних неделях, Джоан, следуя итальянской традиции своей матери, приготовила ошеломляющее количестве лазаньи для операторов из моего класса. Она была экстраверт в домашнем хозяйстве — она могла и дружила с кем угодно. Она пригласила монахинь, офицеров, коллег-учителей на обед, который продолжался до поздней ночи, с обсуждением всего от моды до философии. Измученный, после нескольких дней в грязи, я любовался блеском моих ботинок дома, наблюдая за тем, как она возилась по дому, пока не смог держать свои глаза открытыми.

***

Моя дочь Софи родилась 22 декабря 1994 года в городе Вирджиния-Бич, штат Вирджиния. Это был первый ребенок из семи, которым я был награжден. Джоан и я переехали в город за год до этого, когда я присоединился к восьмой команде SEAL. Во время крещения Софи, священник пригласил ее бабушек и дедушек, что бы те провели крестное знамение на ее лбу. Я помню, мой отец, шестидесяти трех летний красавец, провел гигантским пальцем по лицу моего ребенка. Он совершил поездку из Мичигана и выглядел энергичным, как никогда. Но по какой-то причине, когда встреча подходила к концу, я все возвращался к прощанию с ним. Я целовал его. Я говорил:”Папа, я люблю тебя. Я скучаю по тебе и не могу дождаться что бы снова тебя увидеть.”

4 дня спустя, Эдгар Принс покинул столовую в его компании, вошел в лифт и у него случился тяжелейший сердечный приступ. Сотрудники нашли его через 15 минут; к тому времени все попытки реанимировать его не имели успеха. Мой герой ушел.

В последующие дни флаги в Холланде были приспущены. На то время, на Принса работали около 4500 человек. Молодая девушка-инженер сказала в интервью местной газете:”ты чувствуешь себя таким образом, словно ты часть его семьи. Когда я услышала, что он умер — я плакала, хотя я даже не знала его”. Более тысячи человек прибыли в церковь что бы присутствовать на похоронах. “Эд Принс — не был строителем империи, но он стал создателем Королевства” — так Герри Бауэр написал членам семейного исследовательского совета.

На похоронах отца я размышлял над его видом на крестинах Софии, как Джоан спросила его, как он себя чувствует. — Ты знаешь — сказал отец — я просто не очень хорошо себя чувствую. Я понял, что услышал это всего лишь во второй раз от этого вечного оптимиста.

Вскоре после службы, мама собарла семейный совет, что бы поговорить о существенном наследстве, которое оставил отец. Я только что окончил курс боевой поисково-спасательной подготовки в Фэлоне, штат Невада; я попросил своего командира об отпуске, и двое коллег-моряков отвезли меня в аэропорт. Это не было типичной высадкой, но мама прислала за мной самолет. Один из папиных среднеразмерных реактивных самолетов, который приземлился в Фэлоне и рулил к нам троим на встречу, стоящим в маленьком терминале. Никто в SEAL не знал о моей семье и происхождении. Мне нравилось такое положение дел, я заработал общее доверие и уважение так же, как и все остальные. Я был в ужасе от тщеславия своего отца, когда хвост самолета развернулся всей плоскостью ко мне и я увидел здоровенные инициалы “EP” на хвосте. Пилот остановил самолет и вышел из кабины.

“Эй, Эрик!” - звал пилот.

Мои приятели были безмолвны. Наконец один из них выпалил: “Если ты не был на флоте, может тебе прсото уйти в отставку?”

Я встретился с котиками снова через несколько дней в Вирджинии. Двое моряков из Фэллона хранили секрет о моей семье. Или же они рассказали, но им никто не поверил. не смотря на это, я был развернут с восьмой командой на Гаити в 1994 году, как часть сил, которые направил президент Клинтон для свержения президента Рауля Седра. Мы отвечали за картографию берегов высадки, выполняли специальную разведку, ко времени нашей высадки, операция находилась больше в миротворческой фазе. Я хорошо помню дорогу домой в Норфолк, как и наше пребывание на Гаити. Мы попали в сильнейший шторм, и мы соединили столы цепочкой на столовых палубах, что бы не дать им превратиться в снаряды. Той ночью мы все ели арахисовое масло и желе, потмоу что небыло никакой возможности готовить.

Потом в конце 95-го года Югославия распалась на враждующие государства SEAL Team 8 были развернуты в Боснии и Герцоговине. Разбитые здания и истерзанные войной улицы  были далеки от мирных картин, которые я видел там с моей женой. Котики занимались поисково-спасательными работами по поиску сбитых пилотов, или применяли прямые меры против радаров.

Моя заграничное отсутствие за границей было тяжелым временем для меня и Джоан, особенно с новорожденной дочерью дома. Потом в мау 1996 года, когда моя жена была беременна вторым ребенком Кристианом,  у нее нашли опухоль в груди. Ей было 29.  Я провел год в SEAL но насколько я жаждал следующих миссий, настолько я понимал, что вскоре у меня будет дома двое детей с матерью, которая столкнулась с битвой против рака. Мое существование вдруг стало невозможным. Я попросил разжаловать меня из флота.

Между тем шли бесконечные споры о будущем папиного бизнеса. Немногим более года после смерти отца, моя мать, сестры и я — продали подразделение  Prince Automotive компании Johnson Controls Inc. которая базировалась в Милуоки за 1,35 млпд. долларов, которые были разделены между несколькими папиными партнерами, сотрудниками-держателями акций, моей матерью, сестрами и мной. Мы сохранили  Prince Machine, так же как и Lumir Corp, папино агенство недвижимости, и Wingspan Leasing, которая сдавала самолеты в лизинг. Johnson Controls — 750 тыс. квадратных футов комплекс, который построил мой отец в Холланде переименовали в “Технический Кампус им. Эдагара Д. Принса”.

Мой отец создал удивительное предприятие. Я был благословлен наследовать его. Теперь я должен использовать его с умом.

Перевод: Михаил Стариченко

Социальные сети