Прощай, Бахарак!

Автор: Гергель Александр Рубрики: Афганистан Опубликовано: 10-06-2009

Авиабилет на Москву удалось взять только на 21-е мая, поэтому три дня мы проторчали в Ташкенте. На второй день улетели на Днепропетровск Коля с Володькой, и мы с Серегой остались вдвоем. После двух лет в Афгане домой хотелось страшно, и вынужденная задержка очень тяготила и мучила нас. Мои дальние родственники, жившие в Ташкенте и приютившие нас на эти несколько дней, сделали все, чтобы нам было хорошо, создав условия, о которых мы забыли за время армейской службы. Да и весна в Ташкенте — время прекрасное и казалась нам, жителям средней полосы России, чудесным летом. И все же мы рвались домой.




Наконец, на восьмой день пути из Афгана, я позвонил в дверь родного дома. А вот Сереге, чтобы добраться до его Твери, предстояло дождаться следующего дня. Естественно, мы решили пьянствовать всю ночь до утра.

Время было к полуночи, но вся родня была в сборе, стол накрыт, нас ждали.

Дверь открылась, я шагнул через порог, снял фуражку и с силой швырнул её о стену так, что отлетел козырек и вывалился стальной обруч, державший тулью. Я сорвал бы и растоптал и китель, но Серега остановил.

Я был дома…

Прощай армия! Прощай навсегда, Афган. Я хочу забыть тебя, проклятая Бадахшанская провинция. Прощай, Бахарак! Поганая дыра с невыносимо жарким летом и холоднющей высокогорной зимой. Я ненавижу вас и постараюсь забыть. Я сыт вами по горло, и, слава богу, больше никогда в жизни не увижу вас. Мне повезло, мне удалось вырваться живым, вы отпустили меня и теперь нас ничто не связывает, можно вас забыть.

Так думал я тогда, и не угадал.

Оказалось, что ещё придется вспоминать…

Были расспросы друзей, показ фотографий, воспоминания. Были рассказы о горах, обстрелах батальона, ночных выходах, перестрелках с духами.

Через пару месяцев стали возвращаться из армии друзья — рядовые, которым замена приходит только в августе. Некоторые были проездом через Москву. Они звонили с вокзала или из аэропорта и я, бросив все дела, мчался их встречать, тащил к себе домой. Мы садились за стол, пили и вспоминали Бахарак. Благодарили бога за то, что мы живы, что мы встретились дома, в Союзе, и клялись, что в нашей жизни больше не будет Афгана.

Потом ещё полгода приходили письма от друзей младшего призыва. Я узнавал о делах в роте, в батальоне, и в каждом письме был Бахарак. Не хотел он оставить меня в покое, да и я не мог оставить его. Осенью поехали по домам и эти ребята, и опять пошли у меня рывки на вокзал, застолья с воспоминаниями.

Но вот и эта нить оборвалась, больше ничем Бахарак меня не держал.

Правда, оставались ещё сны. В них я снова лез на горы, стрелял, ныкался за камни от духовских пуль, молился на гаубичников, чтобы положили снаряды правильно. Не то, чтобы каждую ночь, но первые месяцы очень часто я видел во снах Бахарак. Я не хотел помнить его, но не отпускал он меня.

С армейскими друзьями мы обменялись парой-тройкой писем, кто-то заезжал в гости, но через два года все постепенно закончилось. Нам почему-то стало неуютно вместе.

Менялась страна. Перестройка, «сухой» закон, гласность. Афганская война была окончена, войска, наконец, вывели, нам бы радоваться… Но было грустно. Война была проиграна, а значит, все, что мы пережили, было напрасным. Мы стали как бы стесняться друг друга, будто нас застукали за каким-то гнусненьким дельцем, и теперь мы при встречах прячем глаза.

Шли годы, я вписывался в нормальную гражданскую жизнь, отделывался от дурацких армейских словечек и привычек. Через несколько лет, когда картинки поблекли, и прошла горечь, я с удивлением заметил, что наплывающие порой воспоминания не огорчают меня, а наоборот — дают радость, подернутую легкой дымкой грусти. Бахаракская долина не казалась теперь таким уж мерзким местом, и я стал с удовольствием припоминать подробности, которые ещё возможно было вытащить из памяти.

Как-то раз, открыв пакет с армейскими фотографиями, я обнаружил среди них свернутый вчетверо лист писчей бумаги и тут же вспомнил, что сразу после возвращения домой, пока свежи были в голове подробности, я набросал на листке карту-схему бахаракской долины с указанием известных мне высот окружающих вершин, на которые доводилось подниматься. Были на ней и реки, стекающиеся в долине, дороги с мостами и кишлаки. Названия кишлаков звучали так, как мы воспринимали их на слух. Словом, изображено было все то, что я слышал, видел и сумел представить на местности, ведь за полтора года службы карту видеть не доводилось, офицеры не считали нужным делиться с солдатами такой информацией.

Я сидел на полу и рассматривал эту наивную схему. Лет пятнадцать прошло, но одного взгляда было достаточно, чтобы названия повыскакивали из дальних закоулков памяти, где они пылились в ожидании своего часа. В тот вечер я долго курил на кухне, разложив на столе перед собой «карту». Бахарак снова набросил на меня свою сеть.




В долине, окруженной высоченными горами, сливаются три горные речки: Кокча, Зардев и Вардудж. На широченных горных террасах раскинулись утопающие в садах кишлаки. «Бахарак» в переводе и означает что-то вроде «Прекрасный сад». Вокруг кишлаков теснятся кривые ячейки нарезанных полей. Вся долина пронизана арыками, отведенными от рек выше по течению. Воды много — чистая, прозрачная, только что с ледников — она стремится по арыкам с огромной скорость, спешит снова слиться с родными реками, которые бойко скачут по валунам, пенятся на частых перекатах, берега — в зарослях вишни. Весной, когда зацветают в садах черешни, яблони, абрикосы, персики и гранаты, долина покрывается цветными облаками, постепенно меняющими оттенок с темно-фиолетового на бледно-розовый, потом на белый.

На одной из террас над Зардевом стоит Бахаракская крепость, место дислокации Первого батальона 860-го отдельного мотострелкового полка.

Сам полк, единственный на всю Бадахшанскую провинцию, стоит рядом с главным городом, Файзабадом, километрах в сорока от Бахарака. Полк — центр цивилизации, там есть магазин, библиотека, клуб, банно-прачечный комбинат. Туда приходят колонны, привозят жратву, боеприпасы и топливо. А также, ловко спрятанные в тайниках грузовиков, бутылки русской водки. В полку каждый день крутят кино, а иногда приезжают артисты из Союза. В полку всегда вдоволь хлеба, а на складах можно легко раздобыть тушенку. В полку есть госпиталь, а в нем медсестры. В столовой, в библиотеке, в магазине тоже работают женщины. Офицеры и солдаты видят их каждый день, поэтому не останавливаются, округлив глаза и отвесив челюсть, когда русская девчонка в юбке и блузке проходит мимо них. Словом, в полку, как в Греции, есть все.

В Бахаракском гарнизоне не было ничего… Или почти ничего. Две мотострелковые роты да минометная батарея, несколько гаубиц и пара установок «Град». Ни женщин, ни магазина, ни концертов. Продуктов всегда было в обрез, а хлеб едва успевали выпекать к очередной кормежке, чтобы хватило хоть по кусочку, зато всегда с запасом хватало боеприпасов. По вечерам запускали дизель-генератор и смотрели телевизор с парой программ. Иногда киномеханик привозил из полка фильм, который крутили неделю.

Крепость была небольшой, метров семьдесят на семьдесят, да внешний периметр, ещё метров по тридцать с каждой стороны. Жилые помещения взводов первой и второй роты располагались в крепостных стенах, сложенных из необожженных глиняных кирпичей. Маленькие, низко сидящие окошки, затянутые полиэтиленовой пленкой, выходили на галерею, опоясывавшую внутренний периметр. Крышу галереи подпирали деревянные столбы, отполированные временем до идеальной гладкости. Крепость выглядела очень древней. Наверное, она помнила вторжение англичан в девятнадцатом веке, хотя англичане, скорее всего, сюда, в Бадахшан, не забирались. Кто построил её, для чего? Я почти ничего не знал о стране, куда занесла меня армейская судьба на пару с собственным везеньем. Но, кто бы ни были эти древние строители, дело свое они знали. Убого, конечно, выглядела крепость — три стены с внутренними помещениями, четвертая стена — просто кладка метровой толщины и метра четыре высотой, да посредине несколько прилепленных друг к другу хибарок. Все крыши плоские, из веток, брошенных по бревнам и засыпанных сверху землей, которая за многие годы спрессовалась в монолит. Удивительно ловко все задумано и исполнено! Экономно. Срубленные деревья использовались полностью, до последней веточки. Толстый слой глины защищал зимой от холода, летом от жары. Даже галерея, навес вдоль стен, была со смыслом — служила тентом от палящего летнего солнца. Так что в помещениях жара не ощущалась, скорее наоборот. Интересно все же, где они брали столько глины? Это ведь нужно было все окрестные поля счистить до каменного основания.

С южной стороны крепости, за низенькой внешней стенкой было вертолетное поле, каменистая более-менее ровная площадка. Здесь садились вертушки, привозившие в батальон все необходимое, ведь наземного сообщения с внешним миром батальон не имел. Сорок километров, отделявшие его от полка, были абсолютно непроходимы. Нет, дорога-то была. Не бог весть какая, грунтовая, она бежала от бахаракского моста в сторону города Файзабада сначала через поля, неподалеку от подножья черных изрезанных гор. Километров через восемь дорога ныряла в ущелье, из которого выходила уже у самого города. Вот эти-то километры ущелья и были непроходимыми, душманы перекрыли их наглухо. Каждое лето полк пытался пробить дорогу, провести колонну, чтобы доставить в батальон новую технику, боеприпасы и продовольствие. Навстречу колонне батальон высылал свою бронегруппу, все бээмпэшки, ещё способные двигаться. Но попытки были тщетными. Батальонная колонна застревали в ущелье. Не пройдя и десяти километров, она вязла в стычках возле придорожных кишлаков. Полковая, теряя технику на подрывах и засадах, тоже останавливалась, не пройдя и половины пути.

Хотя все необходимое батальону доставлялось вертолетами, что было очень дорого, ненадежно и неудобно, речи о том, чтобы снять «точку» не было. Слишком стратегически важной была Бахаракская долина. В ней сходились четыре ущелья, одно из которых, по Кокче, выводило к Джарму и шло дальше в сторону Пакистана. Ущелье на Файзабад, вниз по Кокче, было единственной дорогой с северо-востока в центральные районы Афганистана. Контролировать дороги в долине и мосты через реки и было основной задачей батальона.

Пары Ми-8 прилетали на площадку каждый день, если только позволяла погода, доставляли боеприпасы, горючку, продукты.

Осенью 83-го с очередной партией специалистов из учебок, наводчиков-операторов и водителей БМП, прибыл в Бахарак и я. Был самый конец октября, но даже в этой высокогорной долине было ещё по-летнему тепло, по крайней мере, днем. Почти месяц, до того как по-настоящему захолодало и выпал первый снег, можно было наслаждаться ласковым солнышком, цветущими розовыми кустами и зеленой травой. Утром, сразу после подъема, молодые солдаты под командованием сержантов выходили на уборку территории. Участок нашей роты был за воротами основной стены, по левую руку от аллеи, ведущей к внешнему дувалу крепости. Этот кусочек земли между стеной и внешней полутораметровой оградой был отведен под парк, там мы убирали опавшие за ночь листья. Он чем-то напоминал осенний московский скверик где-нибудь в районе Новокузнецкой. Высокие деревья давали хорошую тень, тропинки обсажены кустами роз. Только вот деревья были совсем не московскими. В самом центре парка росло огромное абрикосовое дерево, на внешнем углу — старая, причудливо изогнутая шелковица в два обхвата толщиной. Остальные породы тоже местные — акации, пирамидальные тополя, платаны. Были, правда, и яблони, знакомые и родные. Вдоль всех дорожек, не только за стеной, но и внутри основного периметра крепости, были проложены узкие арыки, в которых бежали маленькие ручейки.




За четыре года, проведенные в Афганистане, гарнизон батальона успел здорово обустроиться. Во всех спальных помещениях взводов, в кубриках потолки обшили досками, чтобы не сыпалась земля с крыши, сложили из кирпичей печи, сколотили табуретки и тумбочки. Стены везде были побелены, возле канцелярий рот — специальные стенды для приказов, информации и прочего, как принято в любой ВЧ в Союзе. По границе нашего парка-сквера, вдоль аллеи, ведущей к воротам, стояли небольшие бетонные кубы с наклонными верхними гранями и вмурованными в них табличками с именами ребят, погибших в Бахараке за эти годы. Это называлось Аллеей Славы и подразделения, выходившие из крепости на развод, шли эти тридцать метров строевым шагом. За дувалом, через дорогу, был плац, который иногда использовался, как футбольное поле, а рядом начали оборудовать спортгородок. Под южной стеной расположился парк боевой техники со складом ГСМ и аккумуляторной, где подзаряжали старые, постоянно умирающие аккумуляторы наших БМПешек.

Но и на мои годы осталось много работы. Мы достраивали дувал внешнего периметра, складывали из камней небольшие башенки, вышки для часовых, достраивали баню (каждое подразделение имело собственную баню), оборудовали ленинскую комнату, такую же, как в Союзе: с плакатами, уставами и телевизором. Командиры проявляли чудеса изобретательности, придумывая разные штучки и элементы комфорта. Делали они это по двум причинам: создать удобства и занять солдат. По весне, когда стало тепло, появились перед нашими ротными помещениями грибок для дневального, шестигранная беседка-курилка, накрытая парашютным шелком, низкие скамейки для «качания пресса», стойка с умывальниками из гаубичных гильз. Даже газон выложили у арыка, текущего вдоль стен кубриков. Для него мы срезали дернину на обочине дороги за территорией батальона и выкладывали ей ленту метров тридцать длиной и пару метров шириной.

Правда, все эти труды и старания происходили в свободное от войны время. Высокогорная зима холодна, долины и горы засыпаны снегом, поэтому боевые действия сворачиваются до минимума. Во всяком случае, так было в зиму 83-84-го года. Да и не берут новичков на войну, так что мне и моим товарищам не довелось принимать участия в редких зимних боевых операциях. Но с приходом весны все изменилось, начались выходы на реализацию разведданных и в засады, выезды БМПешек на блокировку. Мы привыкали лазить по горам, нагруженные боекомплектом и оружием. В конце мая в полку началась «большая война», собирались шмонать большую долину за горным массивом, и нашу роту бросили на усиление. После месяца командировки мы вернулись в крепость, как в родной дом. Правда, отдыхать, как дома, нам не пришлось, до самой зимы боевые выходы шли практически через день. Мы быстро учились воевать, становились настоящими солдатами, а не военными строителями. Но и в это горячее время наши командиры не забывали о благоустройстве территории и находили нам работу.

Наступила зима, наш призыв постригся наголо на стодневку. После новогодних праздников нас начало подташнивать от Бахарака. В ту зиму боевые выходы были частыми, но и эти развлечения нас уже не радовали. Опротивело буквально все: готовка экзотических блюд — пловов, пельменей, пирожков и кровяной колбасы, осточертел телевизор и кинопередвижка, больше не радовали тайные пьянки по случаю подхода бражки и почти открытое курение чарса-гашиша, тошнило от ежедневных стихов «Дембель стал на день короче…» Весной мы стали уже по-настоящему «доходить». Единственным приятным времяпровождением были косяки на закате. С двумя друзьями, набив карманы сухофруктами с хозвзводовского склада, мы выходили в машинный парк, залезали в кабину 131-го, поставленного на колоды, обкуривались и начинали крутить руль и рычать, глядя на катящееся к западу солнце. Мы ехали на дембель, на северо-запад, домой, в Союз, прочь из Афганистана!

Мы устали от армейской жизни, от войны, от Бахарака. И ещё, нам стало страшно, очень захотелось вернуться домой живым и, по возможности, здоровым. Мы стали люто ненавидеть Афганистан, Бадахшанскую провинцию, уезд Бахарак, Крепость — Пункт Постоянной Дислокации 1-го батальона 860-го Отдельного Мотострелкового Полка.

И… Есть место чуду на земле! Мы вернулись домой. Мы выбрались с войны и хотели забыть все, с ней связанное, в том числе и нашу Бахаракскую крепость, в которой провели, кто полтора, а кто и полных два года.

После обнаружения карты Бахаракской долины я стал все чаще обращаться мыслями к тем дням. В моих воспоминаниях акценты сместились, видно возраст такой подошел, и те полтора года стали представляться мне ценным, полным событий и жизни, временем, когда я был совсем молодым, здоровым и полным сил, ходил по лезвию и бегал по горам Гиндукуша. Очень захотелось разыскать старых армейских друзей, растерянных на просторах развалившегося Союза. А ещё, захотелось узнать, чем же все закончилось в Бахараке, когда мы ушли оттуда, что стало с нашей крепостью. Я не верил, что духи смогли выбить оттуда наш гарнизон, но все же было очень интересно, что происходило с батальоном в оставшиеся до вывода войск четыре года. Я очень жалел, что мало фотографировал крепость и окрестности. Теперь самыми ценными снимками мне казались те, где хорошо различим фон — горы, постройки, сады. Теперь я жалел, что никогда уже не увидеть мне сады Бахарака, не взглянуть на крепость с соседней вершинки, не осмотреть ближайшие дувалы кишлака с вышки четвертого поста, что у старой шелковицы.

Но на выручку пришел Интернет. Как-то мотаясь бесцельно по паутине, я задался вопросом: «А что может знать всемирная сеть о маленьком кишлаке на северо-востоке Афганистана?» Я набрал в поисковике слово «Бахарак»…

Весь остаток дня я читал с экрана роман Глеба Боброва «Файзабад», в котором Бахарак упоминается неоднократно. Дочитав, отправил письмо автору. По тексту я понял, что служили мы с ним в одно время, только в разных батальонах, но наверняка встречались, когда их батальон приезжал в Бахарак для совместной операции. Завязалась переписка и дружба с Глебом, а вскоре он связал меня с другими нашими однополчанами. Только вот бахаракцев не было среди моих новых знакомых. Прошло несколько месяцев, прежде чем нашелся человек, знавший последнюю информацию о нашем пребывании в крепости. Этот парень из Прибалтики, Антанас, был одним из последних бойцов, покинувших Бахаракскую крепость, когда полк готовился к выходу из Афганистана.

Для начала он переслал фотографию, найденную в недрах Интернета. Мне хватило доли секунды, чтобы узнать на ней Бахаракскую крепость. Я разглядывал её часами. Разве можно было ожидать, что доведется ещё раз взглянуть на крепость с борта вертушки, заходящей на посадку? И, тем не менее, вот она перед моими глазами — отличная цветная фотография! До того живая, что я, казалось, даже чувствовал запах нагретой пыли, поднятой только что приземлившимся МИ-8. Я доставал коллег на работе и родных дома, рассказывая им о крепости до мельчайших подробностей и тыча пальцами в компьютерный экран. Никто не разделял моего ликования. Да оно и понятно, что им этот Бахарак. О нем стоило говорить только с теми, кто оставил там кусочек своего сердца, кто провел в нем два года, полных жизни, …и смерти.

Мы стали общаться с Антаносом, пытались отыскать общих знакомых, но бесполезно — слишком большая разница в годах службы, я уволился за год до его прихода. Но дело не в знакомых, главное, мы служили в одной крепости, смотрели каждый день на одни и те же горы, поднимались на них одними тропами. Я задавал вопросы, он немногословно отвечал, иногда давал ссылки на сайты, где кто-то обсуждал события, происходившие в тех краях до меня, при мне, после меня.

«… наш замполит незадолго до вывода базарил, — читал я его письмо, — что у духов какой-то иностранный оператор снял фильм о том, как русские уничтожают мирные кишлаки. Предполагалась и вторая серия под названием „Гибель русского батальона“. По данным разведки выбрана для этого наша крепость, по ней будет выпущено 200 реактивных снарядов. Но мы не стали ждать второй серии. А стали мы каждую ночь обстреливать ближайшие горы, долбали из „Града“, из гаубиц и минометов, из всего, что может стрелять, короче. По ночам всегда, да и днем иногда… Так и не дали им сосредоточиться и выйти на исходные для обстрела…»




На одном из сайтов было написано, что после того, как в крепости обосновались духи, наша авиация нанесла бомбовой удар и просто стерла её с лица земли. Вот так все просто — стерла, и нет больше её, и никогда уже не будет, останется она только на нескольких снимках, да в нашей памяти. Я спросил Антона и он рассказал о том, как получилось, что крепость заняли духи.

Было это за несколько месяцев до вывода войск.

«Из твоей, Первой, роты я только Рубиса-литовца знал. А сам я был во взводе связи сначала, а потом во Второй роте. Как раз перед моим переводом Файзабадская разведрота в горах перестрелялась со Второй ротой, много трупов было, один парень, Галинаускас Кестас из разведки, мой зема был.

Вообще, в голове замыкает, не очень и помню все, но вот последнюю ночь в Бахараке память сохранила. Короче, духи решили живыми нас не выпустить, на крепость накидать реактивных снарядов. А мы уже к выводу готовились, расстреливали боекомплекты. Ночами обстреливали все ближние горы, а днем ходили по горам, из автоматов палили. У моего АКС 74У ствол аж посинел от постоянного перегрева.

Так, может, месяц тянулось. Потом каждую ночь стали приходить вертушки, а мы на их пути у кишлаков на засадах сидели. Вертушки тащили афганцам муку, рис из полковых складов и вывозили примерно по тридцать бойцов. Не знаю, сколько это тянулась…

Как-то ночью пошел я на пост Второй роты, тот что у туалета. Стою всю ночь, смотрю, как вертушки летают. Никто меня не сменяет. Светло уже стало, утро совсем. Гляжу, афганские генералы с нашими командирами ходить начали. Наши показывают во все стороны, руками машут, будто крепость обнять хотят, что-то рассказывают. Хозяйство, значит, передают. А афганцы радуются, кивают, глядят по сторонам, как хозяева. Как же, столько добра им на халяву достается, вот они напродают всего!

Но пацаны наши не теряются. Гляжу, возле гаубичной позиции костер кто-то зажег. Пригляделся, бл…, хэбэшку новую жгут. Ну, я спустился с вышки, вытащил из костра пачку, что ещё не взялась, свою рваную снял, новую взял, подшил воротничок не спеша, да и пошел с поста.

Иду по крепости, ееее… что творится. Бойцы снаряды от „Града“ в туалет запихивают, прямо в очки, чтоб никто теперь ни тем, ни другим пользоваться не мог. Другие завели ЗИЛ-131, спортивный городок разносят. Какие-то ребята Аллею Славы кувалдами разбивают. Крошка бетонная летит, они отплевываются, сопли вперемешку с пылью по рожам размазывают. А рожи злые — не подходи!

Пошел я в кубрик нашей роты. А там наших всего человек десять осталось, наверно, да и во всем батальоне не больше тридцати было, не считая тех, что с Сарипульского моста ещё не прибыли.

После бессонной ночи очень спать хотелось. Я пошел в ленинскую комнату, лег и уснул. Сколько проспал, не знаю, но разбудил меня разговор. Вижу, в дверях фигуры в форме военной, не пойму против света, наши или афганцы. Потом слышу голос по-русски говорит, а другой с акцентом отвечает. Офицеры, наш и афганец, стоят и смотрят в комнату, а меня вроде и нет здесь. Слышу, наш объясняет, это — ленинская комната была, а это — солдат затраханный спит.

Б…! Постой-ка, с…, всю ночь на посту, да недельку без передышки, будешь, затраханный! Ладно, думаю, у вас своя свадьба, а солдату жрать нужно. Пошел к нашим, в кубрик взвода, а там ребята костер прямо на полу разложили, на нем здоровенный казан риса с мясом. Пока пообедали, потолок кубрика загорелся. Мы тушить не стали, хотя командир и приказывал затушить, орал, трибуналом пугал.

А по крепости уже сарбосы афганские мотаются, во все закоулки заглядывают, смотрят, что уже можно спереть. На нас смотрят злобно и оценивающе, видать, и нас духам загнали бы с удовольствием.

Я побрел в машинный парк. Тут тоже веселье идет, кто что может, то и гадит. А че, чморям этим все оставлять что ли? Молдаван, водитель 122-ой бээмпешки, топором гидравлику машины рубит, ребята клин-затворы с пушек снимают, аппаратуру всякую по рюкзакам распихивают. Смотреть тошно на все это. Бросаем все, б…, драпаем! Глянул я в десантное отделение, а там все вверх дном — цинки с патронами, ящики от гранат раскуроченные валяются. Смотрю, в одном несколько эфок, Ф-1, осталось. Поднял одну, смотрю на нее, зеленую, а внутри головы все кипит уже. Гады, думаю, гады и гады. Мы ж тут службу тащили, отсюда в горы на боевые отправлялись, на постах стояли за вашу революцию, даже собак с голодухи ели. А теперь вы нас, как собак тех сожрете! А вот хрен! Обмотал скобу гранаты шнурком, закинул в эжектор машины. Подарок вам, защитники революции!

Приехали бойцы с Сарипульского моста, с точки, что возле кишлака Ардар. Мы издали их заметили, пыль столбом стояла, только не поняли, почему такая белая. Когда они приблизились, можно было различить, что в кузове ЗИЛа, идущего за бээмпешкой, два бойца размахивают какими-то тряпками и пускают белую пыль. Оказалось, что они рассыпают муку по дороге. Вся дорога до батальона была белая, как снегом присыпанная.




У них тоже барахла с собой — полон грузовик, даже матрасы прихватили. Матрасы мы затащили в столовую, сложили. Остальные вещи просто разбросали по двору. Вроде бы все, больше сделать уже ничего нельзя было. Разбились мы на группы, на каждого бойца по три мешка с хламом, плюс оружие, едва от земли оторваться можем.

Летят вертушки, заходят на посадку. Пора. Бежим к полю, если это можно бегом назвать с такими мешками. На ходу ещё умудряемся пускать сигнальные ракеты в окна столовой, в кубрики. Салют, комрады! В столовой огненные шары мечутся, от стенок отскакивают, матрасы везде загораются. Сарбосы летают среди огней и дыма, тушат, а мы бегом на вертушки. Забросали мы в салон все наше барахло, залетаю на борт среди последних. Все! Тут прапор мне орет, где, б…, аккумуляторы? Забыл? Бегом за ними! Я через дверь выскочил, обежал вертушку, через задние створки влез обратно и спрятался за грудой хлама.

А духи уже с гор начали спускаться, дождались, с…. Стрельба пошла. Летчики из кабины только покивали нам головами, мол, порядок, взлетаем. Винты ревут, разбегаемся, вижу край площадки. Перегруженная восьмерка еле поднимается в воздух…

Мы шли на Файзабад.

Вот такими были мои последние ночь и день в Бахараке…

Через неделю по полку разошлась информация, что крепость сдана духам. Часть бойцов народной армии просто перешла на сторону мятежников. Крепость досталась душманам вместе со всем вооружением, оставленным нами дружественной армии ДРА».

Я много раз перечитывал это письмо Антона, и каждый раз перед глазами у меня плыла брошенная крепость, убегающие на летное поле бойцы, взлетающие вертушки. А потом я видел Бахарак и крепость, как бы из иллюминатора вертушки, такими, какими они запомнились мне двадцать с лишним лет назад — дувалы, сады, изгиб реки, подошва горы, серая кладка крепостной стены. А потом вертушка, сделав нескольких кругов, набирает высоту, выравнивается, и за стеклом остаются только вершины гор, небо и яркое солнце.

Историческая справка.

По приказу Командующего Краснознаменным Среднеазиатским Военным Округом с 23 декабря 1979 года по 03 января 1980 года 860 ОМСП в полном составе (кроме танкового батальона) совершил своим ходом 1000-километровый марш по маршруту: г. Ош — г. Хорог — пос. Ишкишим. Марш проходил по высокогорным дорогам и перевалам, высотой до 4 000 м. 28 декабря передовые подразделения полка, постоянно преодолевая сопротивление противника, вошли в г. Файзабад, административный центр Бадахшанской провинции, ДРА.

В июле 1988 года в соответствии с графиком вывода Советских войск 860 ОМСП покинул территорию ДРА.

Социальные сети