Разговоры на кухне

Автор: Грешнов Андрей Рубрики: Судьба Опубликовано: 10-06-2009

 

 В первый же день нашего знакомства с Вовкой Григорьевым мы сидели на кухне моей московской квартиры и пили водку. Со стороны, наверное, могло показаться, что старые друзья, знавшие друг друга ещё по детскому саду, по сотому разу перетирают давно знакомую историю — настолько обыденно и буднично звучали наши слова. До встречи со Славой Мироновымвремя ещё было. Купленные в кабульском дукане в 86 году настенные часы четко отбили положенные им три раза.

— Ходят сколько лет, ничего им не делается.

— Да уж. В 86-м, говоришь, купил? Интересный прибор.

 Мы одновременно посмотрели на свои руки и дружно рассмеялись: часов никто из нас не носил уже много лет.

— Прикинь, Вова, история. У меня дома целых наручных часов две штуки. Это мы с отцом друг другу дарили. Я в 80-м ему из Кабула привез. А он мне «командирские» в 82-м презентовал. Они у меня встали почему то, я их в Москве оставил. А в 83-м, за несколько дней до своей смерти, отец их починил на заводе и мне в Кабул передал с оказией. Хорошие часы. Его «Сейко» тоже не поломанные. Но сейчас ни те, ни другие не ходят.

— Часы странная вещь. Только своего хозяина любят.

— А с год назад наша продавец похвасталась, что у нее есть старинный брегет на цепочке. Ей денег надо было на куртку, я и купил у нее, целых четыре тысячи отвалил. Понимал, что обманываю её, но уж больно вещь понравились. «Павел Буре» серебряный, с двумя отщелкивающимися крышками. На внутренней стороне крышки написано: «Всемилостивейше пожалованы уряднику Василию Климову, 1898 год». Предыдущая хозяйка рассказывала, что часы какие-то странные. И страшные. Кто эти часы запускал, потом быстро умирал. Хронометр этот её отцу подарил в 30-х годах один чекист. Говорил, что реквизировали у белогвардейца перед расстрелом. Потом отец хозяйки часов погиб в Великую Отечественную, а сами часы ей достались. Только не ходили. Подумал я, подумал, да и решил их запустить. Нашел старого мастера — дряхлого дедка, который пару пружин заменил и выточил стекло взамен треснувшего. Думал сохранить для себя, знакомых удивлять. Да вышло все совсем не так, как ожидал. Совершенно неожиданно для себя подарил их на 50-летие своему другу Жоре. Сам от себя не ожидал такой щедрости, просто какой-то благородный порыв души. А он, когда их брал, странно так на меня посмотрел. Сказал, что в 2000 году будет конец света. Хотя растрогался. Сказал, что таких ценных подарков ему никто никогда не делал. А через два месяца умер в больнице от разрыва кишечника.

— Да, Андрюш. Часы действительно вещь странная. И чего тебя потянуло вдруг их покупать, а потом дарить?

 Мы налили ещё по одной. После чего я рассказал Вове другую занятную историю о часах. Я рассказывал, а он, подперев лысую голову правой рукой, внимательно слушал, вперившись в матовое стекло почти пустой бутылки…

***

 Мы долго сидим за столом. Водка ни к чему. Головы уже освободились оттормозов, обычно работающих при встрече с незнакомцем — мы ведь знаем друг друга уже вечность. День за днем, месяц за месяцем в них как при замедленной съемке быстро проносятся странные цветные мультфильмы прошлого. Вот Вовав Баграме бубнит что-то через громкоговоритель, установленный на его БРДМ местным жителям, не желающим переходить на сторону народной власти. А вот его боевая машина летит под откос, сорвавшись со скалы. Вот он находит в Афганистане свою жену, вот он рисует в Рухе, а вот мы в крепости Бала-Хиссар. Эта проклятая комендатура, попортившая нам столько нервов, даже на войне…

 Нервы давно истрепаны как старые стершиеся джелалабадские мочалки, поэтому не особо реагируютна раздражители. С годами они перестали быть защитным барьером от внешней среды. Поэтому она, не стесняясь, бьет уже прицельно прямо в голову и сердце, оставляя в них маленькие пулевые отверстия.

 Наша война. Как она далеко, и как близко. Мы, не стесняясь, рассматриваем «ветеранские» корочки друг друга, пытаемся расшифровать афганские каракули на наградных книжках, смотрим старые пожелтевшие фотографии. Мы такие разные и такие одинаковые. Над нами распростерлось одно и то же голубое афганское небо. Именно оно — объединительный фактор. Кто его не видел — тому никогда не понять, почемувстречаются люди на этой войне, которая для нас ещё не кончилась. Последний солдат ещё не вернулся с этой войны, это значит, что она продолжается.

 Кабульский настенный хронометр четко отсчитывает наши часы и минуты, не давая поблажки. Пьем чай, едем в центр Москвы, возвращаемся опять ко мне домой. И говорим, говорим, не замечая окружающие нас предметы и живых людей. Мы давно не за столом, нас здесь нет…

***

 Вовка часто звонит по телефону из Ленинграда и пишет по электронной почте — дает задания: встретиться с генералом Ляховским, помочь ему с переводомписем, купить ему две толстых книги. Он приезжает в Москву два раза, но япочему-то занят-то на даче, то на работе. А впереди конференция. Опять задания, опять оперативно, опять у Вовки нет денег. На постоянную работу он устроиться не может. Его Время сжирает его же детище — Интернет-сайт «ArtofWar», где он пытается собрать единомышленников, участников афганской войны. Он часто спрашивает, правильно ли он сделал, что пригласил на сайт «чеченцев»? Я отвечаю, что правильно. Ведь ещё несколько лет, и они станут такими же, как мы — с отключенными рецепторами, расторможенными головами и больными сердцами.

 Вовка собирает нас в Ленинграде, пытается объяснить, что кроме нас самих мы никому не нужны, и что мы будем живы, пока вместе. Он обращается к нам «Братцы!» Он говорит, что проходимцы и лжецы постараются осквернить нашу память, сделать деньги на нашей общей боли. Мы не слушаем его, веселимся, пьяные радостью встречи, находим, теряем, и вновь находим друг друга.

 Вовасидит на диване на питерской кухне, склонив голову в афганском «паколе"мне на плечо. Он мирно спит. И пусть хоть на десять минут все плохое в этом гадком мире — ложь, предательство, лицемерие- исчезнет для него. Он уже не здесь. Над ним снова ярко-голубое афганское небо.

— Вова, почему на тебе нет Креста? Ты разве не веришь в Бога?

— Я верю в Любовь, Андрей. Только в нее. И ты это скоро поймешь…

 Вовкина лысая умная голова. Интеллигентное лицо в маленьких очках. По ним стреляли душманы в Афганистане. По ним били ногами пьяные российские десантники, отмечавшие День ВДВ в Ленинграде. «Сука, мразь! Ещё панаму афганскую надел!» — ублюдки в берцах, крошившие Вовины очки, не могли понять, что избивают чужую память и свою совесть, и что Вова ни за что, пока живой, не отдаст им свою афганскую панаму. Много лет назад не могли знать и афганцы, в кого и во что они стреляют…

 Старый балкон с видом на речку. Вовка в накинутой на плечи куртке и в афганской выцветшей панаме. Его любимый кот.

 Мы и теперь иногда встречаемся в Ленинграде, в тихом тенистом лесу. Вовка все тот же, только немного похудел и не улыбается. Он часто приглашает меня в Питер, хотя перестал звонить и не пишет. Я пытаюсь дозвониться до него, но равнодушный женский голос постоянно отвечает, что номер временно не обслуживается. Наверное, опять у Вовки деньги на телефоне кончились.

 Я иногда приезжаю к нему, не дожидаясь официального приглашения. Он же сам так делал. Просто садился в первый поезд и приезжал в Москву. Мы подолгу вместе молчим о жизни. Как два дерева — живое и мертвое, склонившиеся над его камнем.

— Ну что, Андрюш, ты понял, что такое Любовь, и что верить можно только в нее?

— Да, Вова, понял. И я успел сказать тебе об этом в тот самый Новый год, когда ты себя плохо чувствовал, и у тебя отекли ноги. Ты круто повернул мою жизнь.

— Это пустяк. Главное, что ты понял. Ладно, давай по одной за встречу и покурим. Будешь дома — не забудь вставить батарейку в те афганские часы. Они мне так тогда понравились…

Социальные сети