Положи меня на траву. Глава 2

Автор: Ганттер Рэймонд Рубрики: Военлит, Переводы, Европа, Судьба Опубликовано: 08-08-2012


***


Глава 2. « …борьба за тепло и за то, чтобы наестся досыта».

Ноябрь 1944. Сосновый лес в трех милях от г. Бастони, Бельгия.

Разрушенные деревни Франции и Бельгии смогли, наконец, примирить меня с гражданским населением. Мой опыт общения с гражданскими в штатах был довольно горьким: я не любил армию и терпеть не мог пехоту, я тяжело переживал разлуку с семьей и прерывание своей карьеры. Мне казалось, что гражданские должны воздать мне за принесенные жертвы, они должны были, как минимум стоять смирно, когда я проходил мимо, а транспорт останавливаться, пассажиры вылезать на улицу и склоняться в почтении. Если серьезно, то меня раздражало, что все вокруг заняты своими делами, будто и нет никакой войны, и не проявляют уважение к людям в форме, а порой даже грубят. С тех пор, как война вторглась в мою жизнь и выбила меня из привычного окружения, я хотел бы, чтобы гражданские должны были подавать хоть слабые знаки внимания в знак того, что они понимают, какая катастрофа на меня свалилась, в конце концов эта катастрофа касалась и их. Жизнь должна остановится или измениться для них, как она остановилась или была перевернута с ног на голову для многих из нас. Когда я увидел серые лица крестьян во Франции и Бельгии, увидел, как они безмолвно становятся на колени около руин своих домов и начинают разбирать обломки, целую черепицу отделяют от битой, годные доски от обломков, увидел, как на их лицах начинает играть улыбка при виде нас, и они срывают цветы и вставляют их нам в петлицы, я прозрел. Жизнь продолжается, и она устроена правильно. То, что сломано, не должно быть брошено, нужно с отвагой в сердце собирать все заново. Если кто либо из нас выпадал из этой структуры ряды смыкались, жизнь продолжала струится, и все здание продолжало стоять, потому, что кирпичи в нем взаимозаменяемы. Армии и войны были чужеродны этой системе, которая всегда оставалась неизменной, я стал частью этой чужеродной сущности- кровавая роскошь, которая меня не соблазняла, но помогла осознать важность существующего разделения между человеком в форме и гражданским. Благодаря этим бедным крестьянам я осознал ценность этого разделения, как только я начал признавать это, мне стало легче сбрасывать с себя тягостное чувство отчужденности мира.

Мы только успели установить палатки и вырыть траншеи для отхожих мест, как тут же из Бастони хлынул поток детей, они ходили от палатки к палатке и выпрашивали: « Choonggoom1. Один из них, веснушчатый паренек лет восьми проскользнул в мою палатку. После должного обмена любезностями мы обнаружили к нашему взаимному удовольствию, что у нас одинаковые имена, в тайне я надеялся, что такая связь избавит меня от выклянчивания. Надежды пропали втуне, паренек немедленно попросил у меня ботинки pourpapa2 Конечно же, у меня не было никаких ботинок pourpapa, тогда он моментально переключился на требование сигарилл или сигарет. Поперхнувшись, я спросил: «Pourtoi?» улыбаясь во весь рот он ответствовал: « Ouietmonpapa».С сигаретами у меня было туго, снабжение хромало, и я решил, что папаше лучше попостится, а мальцу и вовсе воздержатся от курения. Я дал ему немного конфет, и одарив меня на прощание дежурной улыбкой он побрел прочь. Через несколько секунд послышался его голос у соседней палатки : « Goom? Choonggoom

Время в лесах под Бастонью тянулось медленно, как бы переступая отяжелевшими от налипшей грязи ногами. Мы спали, грелись у небольших костерков, писали письма и разговаривали обо всем и ни о чем в ожидании обеда или ужина. Иногда мы пели, и я хочу сделать отступление на тему «популярной» военной музыки.

Еще в начале войны я начал собирать коллекцию военной музыки, вскоре стало ясно, что вся она распадается примерно на три категории. В первую категорию попадает вся любовная лирика выдавливающая слезу: Благородный герой отправляется на войну, оставляя свою верную и единственную возлюбленную, которая только и делает, что молится, плачет и (судя по количеству клятв которые были с нее взяты) изо всех сил старается сохранить верность. Мелодии были слащавыми, а лирика набором банальностей. Музыка из второй категории оказывала на меня воздействие аналогичное рвотному средству, по идее песни из этой группы должны были возбуждать благородные чувства и взывали к патриотизму о том, насколько им это удавалось можно судить из названий: « Поколотим немножко грязного япошку» и «Прощай мама, меня ждет Йокогама» иногда подобный бред разбавлялся вполне приличными сентенциями: «Это то, за что стоит сражаться» « Мы летим благодаря крыльям и молитвам» Важным элементом была также сентиментальная слезливость, абсолютное лидерство по этому критерию удерживал маленький шедевр под названием: «Отправьте это пурпурное сердце моей любимой»4 В особый подраздел этой категории включает в себя патриотические песни с религиозным уклоном включая такие вещи как: "У меня была тихая беседа с Господом» и «Господь на нашей стороне». Без комментариев. Третья категория состояла из песен, которые были специально написаны для военнослужащих а не в качестве утешения для их родных дома, их можно было петь и под них можно было маршировать. Среди них были : « в моих руках» « Благодари Бога и передавай патроны» а также «Что ты будешь делать в пехоте?» Как ни странно в моем подразделении самыми любимыми были британские по своему происхождению песни: « У меня есть шесть пенсов» и «Благослови их всех» Австралийская песня « Вальсирующая Матильда» также имела своих поклонников, но я не знал никого, кто бы знал весь текст. Пожалуй, самая популярная из всех была немецкая « Лили Марлен» особо любимая британскими и американскими солдатами, побывавшими в Африке. Возможно, есть и еще одна категория, тесно связанная с предыдущей главным образом благодаря резкому и в тоже время юмористическому взгляду на службу, пониманием того, что война это не пиво с игрой в кегли и не арена для героических подвигов. Песни в этой категории были написаны с реверансом в сторону солдата, однако, их трудно было петь хором и еще труднее на марше. На третье место в рейтинге я бы поставил «Три маленьких сестры» на второе «Не сиди под яблоней» Первое золотое место по праву делят «Джи-ай джайв»5 и «Они либо слишком молоды, либо чересчур стары»

Все это лишь прелюдия к моему открытию о том, что большинство людей в форме оставались равнодушны к 90% того музыкального хлама, который был преподнесен им, как часть военного вклада (тоже еще идиотское слово военный вклад6). Во время редких минут затишья, или когда мы были достаточно под хмельком, чтобы чувствовать себя в безопасности, мы пели те песни, которые были популярны в Штатах перед нашим отплытием, но чаще всего наши сентиментальные порывы удовлетворялись старыми добрыми довоенными песнями без лживого привкуса воинственности.

Такие вещи как: «Вечером под луной», «Дом на ранчо», «Я хочу девчонку» , «Мечтать и дрейфовать» «залив лунного света» те песни которые распевают летней порой на крыльце в Канзасе и Вермонте, в Джерси и Техасе. Ну и конечно был там бессмертный хит «Я работал на железной дороге» Что касается военных песен perse, мы пели те песни, которые с незапамятных времен пели все воины, песни, сдобренные казарменным юмором, повествующие о жажде женщин и тоске по мягкому женскому миру. Я глубоко убежден, что когда Ахиллес наутро вышел из своего шатра, чтобы отмстить за убийство Патрокла в его ушах с ночи все еще гремела древнегреческая версия «Опрокинь меня в клевер». Беовульф и его волосатая дружина, проплывая по лебединой дороге, напевали что-то вроде « Мейбл, слезай со стола!». В мирное время в казармах часто звучит старинная армейская поговорка «старые солдаты не умирают» в этих словах кроется глубинный смысл: войны вечны, а солдаты бессмертны. Ландшафт меняется, оружие эволюционирует до неузнаваемости, форма и девизы прошлого сменяются другими, но есть то, что неподвластно времени, то, что объединяет сегодняшних солдат и легионеров Цезаря. Солдат ложится спать, и внезапная смерть ложится рядом с ним, он думает о 5 вещах, три из которых чисто физиологические: еда, сон, укрытие, другие две вещи, хоть и физиологические но сильно нагруженные эмоциональными переживаниями.

Бойцы постоянно недовольны отсутствием первых трех, хотя могут протянуть без них довольно долго, находя новые резервы тогда, когда казалось бы, лимит уже исчерпан, но два других: жажда секса и тяга к дому разъедают изнутри, порой прорываясь сквозь грубую скорлупу мужской души. Только новичок может быть шокирован, услышав слова усталого ветерана: «Если бы моя жена была здесь, вот прямо сейчас я бы ткнул ее в челюсть, слегка так, чтобы она не забывала о том, кто здесь главный, а потом я бы бросил ее на кровать так чертовски быстро, что она бы даже не успела снять туфли» Эти слова грубы, но в голосе звучит та же нежность, которую мужчины вкладывают в стихи, музыку и высокое искусство, посвященные женщинам. В этой книги еще много будет сказано слов о сексе, но я хотел бы разделить эту тему на до и после дня победы в Европе, когда все стало дозволено. Напротив, во время долгих месяцев боев голод прорывался насилием и оргиями, голод рожденный под сенью постоянно нависшей над тобой угрозы смерти и не желанием умирать, неудовлетворенным, когда в теле бурлят жизненные соки.

Возвращаясь к теме военной музыки и скабрезных песен нужно сказать, что некоторые из них были куда как более смелыми, чем «Опрокинь меня в клевер» но я не слыхал ни одной более остроумной. Да простят меня Кейт Смит, Ирвин Берлин и Американский легион, но я ни разу не слышал, чтобы кто то пел « Боже храни Америку» пока я был за морем, и это обстоятельство не огорчало меня ни капли. Возможно, все эти разговоры о сексе и скабрезных песнях заставляют вас подумать о том, что у солдата есть только одна мысль в его воспаленном мозгу. Это конечно же не так, о сексе говорили много, но не больше, чем в любом мужском клубе или в зале студенческого братства на вечеринке. Мы говорили и о других вещах, честное слово! И даже иногда думали о других вещах тоже. Еда была одной из главных тем для обсуждения, мы постоянно материли качество и в особенности количество армейской еды и порой за дело. Вот пример нашего утреннего меню в тот период, когда мы находились в лесах под Бастонью. Половинка черпака горячих хлопьев, треть кружки кофе, чайная ложка сахара (на выбор в кофе или в хлопья), столовая ложка молока (тот же выбор), 4 собачьих бисквита (галета размером примерно с грэмский крекер) и один тонюсенький кусок бекона. Я признаю, что временами мы питались и лучше, но были дни, когда дела обстояли и гораздо хуже. Бывали дни, когда даже самые всеядные и неприхотливые ребята охотно кивали, когда какой-нибудь остряк говорил: « В этой чертовой армии тебя не кормят неделю, чтобы потом дать хорошенько просраться» Кстати говоря я не могу обвинить ни наши полевые кухни, ни снабженцев, ни сержантов, отвечающих за раздачу пищи7 за с ложившуюся плачевную ситуацию, в тех условиях они делали все, что могли. Днем, сидя вокруг костра (ночью костры жечь запрещалось из-за угрозы воздушного налета) мы говорили о еде, о тех вещах, которые мы съедим, когда вернемся домой, а еще у нас было много времени, чтобы писать длинные письма нашим женам, и когда те нетерпеливо разрывали конверты, ожидая увидеть слова любви и утешения, они находили лишь долгие разглагольствования о тех блюдах, которые мы желаем заполучить дома, вот отрывок из одного такого письма, которое я послал, из Бастонского леса:

« Меня постоянно преследуют мысли о тех твоих блюдах, которые я особенно люблю: темный насыщенный шоколадный пирог, под тяжелой шапкой глазури… почки с беконом на гриле… то наше с тобой любимое блюдо- жареная свинина с красной капустой в красном вине и с яблоками… креветочное карри, клубничный кекс и вишневый пирог… стейк в два дюйма толщиной, подрумяненный в печи с молодой картошкой. Я вспоминаю то особое послевкусие тыквенного пирога, которое возникает, когда запиваешь его рюмкой доброй выпивки, наш с тобой любимый омлет с особым печеночным соусом, шведское печенье, которое ты посыпаешь сахарной пудрой, пока оно еще горячее… яблочный пирог с мороженым, горячий пирог с рубленым мясом. Почему я, черт возьми, пишу все это?»

Да и действительно почему? Все что я знаю, это то, что подобные мысли скрашивали долги часы ожидания, а еще рождали чувство сладостного предвкушения, когда волочишь ноги по грязи, громыхая котелком к тому месту, где тебя наверняка ждет очередная неудобоваримая порция спама8 и зеленых бобов. Как правило, один раз на дню у костра разгорались и другие жаркие обсуждения. Какой ни будь парень, подражая легко узнаваемому голосу Франклина делано Рузвельта произносил: « Я не люблю вааайну, Элеаноа не любит вааайну» затем он произносил своим обычным голосом: «Ну почему же тогда, сукин ты сын!» и все снова начинали крыть президента и его политику на чем свет стоит. Теперь я понимаю, что тогда это была просто брань ради ее самой, спускной клапан, который позволял нам выпустить пар тягостного напряжения, но в то время мои суждения не были такими примирительными. Те, кто осмеливался протестовать против этой ставшей привычной ругательной критики, считались, как минимум родственниками сатаны. Впрочем, перебранка также быстро остывала, как и затевалась. Эти посиделки у костра в лесу под Бастонью напомнили мне об одном случае, который произошел в Кэмп Шэнкс за день или два до отплытия. Нам было приказано не покидать казармы, все были в напряжении, а испуг сделал ребят особенно говорливыми. Я лежал на своей койке с книгой, но вскоре отложил ее и стал прислушиваться к разговору, который разгорелся на расстоянии пары коек от меня. В общем и целом те парни ругали негров. Главный заводила рассказывал о споре, который возник в учебке между ним и « каким-то девятнадцатилетним ублюдком из колледжа» который был очевидно так туп, что не видел разницы между белыми и черными. Все старые как мир, вытащенные из бабушкиного сундука аргументы пошли в ход: « Ты разрешишь твоей сестре гулять с негром»?, « Ты бы стал есть из одной посуды с черным, пользоваться одной вилкой»? На подобную глупость, я обычно отвечаю, что свою зубную щетку не одолжу даже своей жене. Ободряемый своими товарищами «оратор» распалялся все больше и больше, продолжая сыпать идиотскими штампами. Пока все это продолжалось и никто не возражал ему, мне становилось все противнее, мне казалось, что если эти парни действительно думают таким образом, то мы сражаемся на разных войнах, мы враги. Конечно, я понимал, что на самом деле это не так, в основной своей массе это были хорошие парни, по крайней мере, многие из них. Просто на просто они избрали легкий путь наклеивания ярлыков, и они легко могли отделаться от любого сложного вопроса, навесив на него очередной ярлык-штамп, не задумываясь, что скрывается под ним. Армия пыталась научить людей не бросаться штампами, но получалось паршиво. Наконец у меня кончилось терпение, и я решил вмешаться, несмотря на перспективу заполучить веселенький ярлычок и удар в челюсть. Когда я свесил ноги с койки, ко мне тут же подошел еврейский паренек, с которым мы сошлись незадолго до этого и оперся рукой о мою кровать, мы молчаливо переглянулись, и он пробормотал: « Я думаю мне лучше ничего не говорить» Я окинул взглядом казарму и увидел еще одного парня, сидящего на своей койке, мы встретились взглядом и он улыбнулся тепло и понимающе. У нас был еще один союзник. Повернувшись, я поглядел на сержанта, который спал на верхней полке неподалеку от меня. Он приоткрыл один глаз, улыбнулся и приложил палец к губам. Я снова лег, невероятно воодушевленный. Демократия была спасена! Джек Далтон снова на коне! Возможно в этой казарме нас было только четверо, бросивших вызов толпе, но это было даже больше, чем обычно в таких случаях. Мы сделали это.

Напоследок хочется сказать еще несколько слов о Кэмп Шэнкс. Долгие годы я скрывал свою потаенную страсть к собиранию внутреннего декора сортиров. По художественным меркам такое искусство часто очень примитивно до инфантильности, но порой попадаются настоящие шедевры, творения гениальных художников. Сортир в Кэмп Шэнкс был огромен, рассчитанный на 30 «посадочных мест» он представлял огромный интерес для такого коллекционера, как я, деревянные стены от пола до потолка были сплошь исписаны и изрисованы. У всех этих произведений был один коллективный автор- солдат, которому через пару дней или недель предстоит отплыть в неизвестность. Главной темой всех произведений был разумеется секс, но секс с разными оттенками, секс и ностальгия, секс с нотками отчаяния, плач о плотских утехах, оставленных надолго или навсегда. Там можно было встретить дифирамбы, пропетые в честь злачных мест Нью Йорка, были там и послания, полные горького разочарования от тех, кто нашел Нью Йорк лишь дорогущим ночным клубом, полным распутных, но крайне жадных женщин. Большинство парней уже чувствовали холодное дуновение опасности, возможной близкой гибели и тлена, поэтому в их прощальных посланиях жарким бедрам и упругим грудям ощущался особый надрыв. В этом прославлении своих постельных подвигов было нечто пугающее, а именно то, что сообщало миру о том, с каким дьявольским предчувствием молодые люди оставляли уютный мирок своей мужественности. Было также и кое-что новое в этой туалетной литературе: благоговейное посвящение себя Богу, молитвы о защите, утверждения простой веры, обеты будущей чистоты и клятвы отмщения за погибших в бою братьев и родичей. Больше трети надписей на деревянных стенах были выдержаны в подобном духе. Мир плоти ушел в тень, а мир духа торжествует и полагает надежды на жизнь и возвращение домой. То было очень трогательное и любопытное противопоставление, но логичное и отнюдь не нелепое.

Продолжая разговор о литературе, самое время сказать несколько добрых слов в адрес некоммерческой организации под названием «Издательство вооруженных сил», организованной «Книжным советом военного времени», в который входили американские издатели, библиотеки и книгопродавцы. Благодаря их заботам у нас всегда были в достатке и современные бестселлеры, нестареющая классика, вестерны, короткие рассказы, мистика и прекрасная подборка научно-популярной литературы. Всякий, кто знает, как тяжело тянутся дни, когда постоянно ждешь, неизвестно чего, может понять, как важны были для нас книги. Особенно важны были книги, когда мы находились в запасных частях, а также после войны, когда просто нечем было себя занять. Даже и в бою мы таскали книжки в рюкзаках, по крайней мере до того момента, когда и эти несколько унций становились неподъемным грузом. Я расстался с карманным изданием Шекспира в подвале разрушенного деревенского дома и потом жалел об этом на протяжении многих дней. Я благодарен «Издательству вооруженных сил», я думаю то добро, которое они сделали, вернется к ним сторицей, благодаря их заботам многие люди открыли для себя мир книг и не все из них позабыли о нем, вернувшись на гражданку.

Ничего существенного не произошло, пока мы находились в лесах под Бастонью, день проходил за днем в монотонной борьбе с голодом и холодом. Через какое-то время нам стали выдавать трех часовые пропуски в город. Я шел до города по шпалам железной дороги, обедал в ресторане, за огромные деньги покупал сувенир, свежих фруктов или пирожное, а затем плелся назад. Хлеб тогда продавали по карточкам, которых ни у кого из нас не было и мы заключали не слишком выгодные сделки с пекарем, меняя свежий хлеб на сигареты и мыло. Наш лагерь напоминал ночлежку для бродяг, рутина разбавлялась утренней зарядкой, подвозом еды три раза в день, редко-редко доставляемой почтой, да дрянными занятиями по пропаганде. Вскоре большинство из нас дошло до того, что предпочло бы скорее вступить в бой, чем умереть здесь от скуки. Но были и небольшие радости, маленькие события, которые становились причиной для бурной радости и повышали бодрость духа. Из письма, написанного 9го ноября, становится ясно, какой ценностью для поднятия боевого духа порой обладали эти маленькие подарки судьбы и связанные с ними приступы бурного веселья.

« Появилось кое-что новое: кухня теперь предлагает горячий кофе в 7:30 вечера для всех желающих. Это благородный жест, однако, его омрачает два момента. Первое: выпить кофе в столь поздний час, а затем лечь на боковую, означает, что тебе придется встать как минимум один раз за ночь, чтобы облегчиться. Второе: кухня находится чертовски далеко от нашего расположения и к ней ведут всего два пути. Первая дорога утопает в предательски скользкой грязи глубиной по щиколотку, вторая ведет через лес, где тебя подстерегают деревья, пни и вырытые под отхожие места канавы. Не у меня ни у Уолта (Уолт Данн, это теперь тот парень с которым мы делим палатку) разумеется, нет фонаря. Прошлой ночью мы с Уолтом отправились за кофе и этот вечер стал для нас веселым приключением. На раздаче мы встретили группу офицеров и когда те направились домой, то решили пристроится сзади, поскольку у тех был фонарь. Они решили идти лесом, и мы бодро затрусили у них в хвосте. Есть такая забавная штука: когда колонна идет в темноте гуськом за тем, у кого есть фонарь, она обычно растягивается, а впереди идущий быстро отрывается вперед и исчезает, такой вариант развития событий особенно вероятен, если во главе колонны вышагивает капитан, а сзади поспешают рядовые. Так случилось и тем вечером, капитан и еще два офицера быстро убежали вперед, а нам предстояло продираться сквозь деревья, покрытые тяжелым мокрым снегом, который валится на тебя целыми охапками, когда ты проходишь мимо. Я изучил этот феномен и обнаружил, что дерево может держать на своих ветвях просто огромное количество снега, но момент его сброса всегда непременно связан с появлением человека. Как очкарик, я оказываюсь в самом плачевном положении ночью в лесу, деревья вырастают на ровном месте там, где их еще несколько секунд не было, ветви хлещут по лицу, а впереди идущий обязательно норовит остановиться без предупреждения и его винтовка или базука бьет тебя прямо между глаз. Со временем во время ночных прогулок я стал закидывать винтовку за спину, а руки скрещивать пред лицом, чтобы они служили своеобразным буфером, поэтому, куда бы я не шел, мои очки всегда оставались целыми. В конце концов те офицеры окончательно оторвались от нас и пропали, мы остались в лесу одни, тогда и началось:

-Уолт: Рей, ты где?

-Я: Здесь!

Уолт: Где это здесь?

Я: Эээ, под этим долбанным деревом

Уолт: Хмм?

Я:А ты где?

Уолт: Ну это… тут направо

Я: Если мы идем не в одну сторону, а я думаю так и есть, то твое направо может быть в сторону Германии, а мое направо может быть во Францию.

Уолт: Ну я прямо здесь, иди на голос

Я: Отлично, продолжай говорить, я иду!

Уолт: У Мэри был маленький барашек с белой шерстью, и куда бы она не шла…

Я: (в ярости) Уууу, как ты черт подери прошел через это дерево?

Уолт: (прохладным тоном) Я не прошел, а обошел вокруг

Я: Какого же хрена ты молчал? Ладно вот он я , пошли.

Уолт: куда?

Я: Давай попробуем эту тропку

Пройдя еще несколько мокрых футов, мы обнаружили, что уже почти пришли. За то время, что мы плутали, можно было дойти до линии Зигфрида.9

Я: Мы уже почти дошли, мне кажется, я вижу просвет между деревьями

Уолт: Да, слушай а где же сортирные рвы?

Я: О черт, я забыл про них, они где-то тут поблизости, давай пойдем помедленнее

Уолт: Так погоди секунду, (пауза, затем уверенным тоном) Я знаю где мы сейчас

Я: Ты уверен?

Уолт: Уверен как никогда, мы на правильном пути, а сортиры, по другую сторону, тут чисто, аа черт!!

Я: (невинным тоном) Что случилось Уолт?

Уолт: (разъяренно) Я провалился в долбанный ров!

Занавес.

Проблуждав в потьмах еще четверть часа, мы наконец нашли нашу палатку. Только мы успели забросить внутрь винтовки и патронные пояса, как тут же пришло осознание того, что нужно опять бежать назад к ровику для оправки. Здесь я должен пояснить, что в Бельгии сосновые леса являются существенным источником дохода, их высаживают одинаковыми рядами, каждое дерево на равном удалении друг от друга. Отхожие места были вырыты между рядами деревьев и по мере их наполнения и засыпания, выкапывались новые. Чтобы быть готовым к неожиданным ночным пробуждениям я запомнил ряд, в котором были отрыты свежие ровики. Я бросил Уолту: -Его легко найти, всего десятый ряд от нашей поляны. Через пятнадцать минут мы уже стояли на бровке канавы. Вернувшись назад, мы начали готовится ко сну, когда двое мужчин пытаются раздеться в палатке, где может свободно поместиться разве что карлик-дистрофик, нужно еще умудриться не касаться стенок, так как от этого мокрое полотно начинает протекать. Наконец мы устроились между одеялами, ноги согрелись, а руки перестали дрожать настолько, что можно было удержать сигарету. Меня начало клонить в сон и я еще некоторое время дружелюбно уговаривал Уолта, что сейчас его очередь греть мне спину, как вдруг почувствовал, что вечерний кофе просится наружу. Еще некоторое время я убеждал себя в том, что мне не надо вылезать и внутренне содрогался от перспективы снова натягивать мокрую обувь, расстегивать клапан палтки и вылезать на пронизывающий до костей ветер, который завывал в кронах деревьев. Когда я наконец сел, Уолт начал бессердечно ржать, отпуская при этом грубые шуточки на счет моих почек, а сам по уютней кутался в одеяло. Когда я уже натягивал второй ботинок, он неожиданно сел и произнес с отвращением: - О черт, мне тоже приспичило! - Это обстоятельство заставило нас обоих разразится диким хохотом и мы катались по палатке в конвульсиях, не заботясь о том, что долбаная ткань начинает повсюду пропускать воду. Теперь ты видишь, что наша жизнь не всегда напоминает самые черные страницы из книг Чехова и Тургенева. Сегодня, когда мы совершали очередной марш в грязи и под дождем, ледяной ветер, пытался срывать лоскуты плоти с костей, я подумал: Сегодня мой день рождения, я не видел Ри и детей уже несколько месяцев и не получал ни весточки из дома в течении 49 дней, мне холодно, я промок и голоден, я не думаю, что получу сегодня почту. Я ненавижу армию и не в восторге от Бельгии и все же черт возьми, я не сломлен! Несмотря на все, что навалилось на меня, я не сломлен. Я часто думал, что когда вернусь домой, люди будут спрашивать меня: «Ну как там было?» (Примечание: Никто меня ни о чем не прашивал, чертовски мало людей интересовались войной, после того, как она закончилась) и тогда я отвечу: «Там было грязно. Там было холодно и грязно, еще там было мокро, холодно и грязно. Вообще там было довольно паршиво, мокро, холодно и грязно. Невеселое было время». Затем я выжду паузу, попытаюсь подобрать слова, чтобы поведать правду, а затем, отчаявшись, я примусь за анекдоты. Мне трудно рассказать об этом даже тебе, каково терпеть беспрерывный холод, или какие бывают разновидности вездесущей грязи. Трудно поверить, что когда ты весь мокрый и продрогший, тело становится чужим. Это четвертое измерение вещей, за гранью привычных представлений о форме, пропорциях, цвете, запахе, вкусе или осязании. Ты сможешь понять, я верю, что до остальных, ну для них я припас анекдотов.

Постоянный физический дискомфорт бросал людям вызов, на который большинство из них отвечали, эта способность отвечать укрепляла их и придавала сил, а некоторые только бесконечно скулили. Разумеется, все матерились, но уже чисто по привычке, большинство даже порой находили во всем этом какое-то удовольствие. Это был мужской мир, далекий от того идеала, который мы называем нормальной жизнью. Когда я впервые понял, что мое лицо все время грязное, то подумал, что это не так уж и плохо и даже стал гордиться собой и парнями вокруг меня. Пара ребят установила около своей палатки рождественскую елку, это весьма способствовало душевному подъему и немало согревало мое сердце. Ее украсили обрывком белой ленты ограждения, обертками от конфет, беззубой расческой, немецкой обоймой, пустым пакетом от табака. Были там и несколько веточек остролиста, крышки от банок C-пайка10 с блестящими жестяными завитушками в том месте, где банка была открыта, красные целлофановые обертки от сигаретных пачек и обрывки праздничной рождественской упаковки от посылок (кое-кто уже успел получить Рождественские посылки). Эта елка являла собой жизнеутверждающее зрелище. Долгие дни ожидания оборачивались неделями, мы начали задаваться вопросом: « какого черта нас бросили сюда с такой поспешностью, если не собирались использовать?» Когда ты находишься в резерве, тебя не покидает чувство одиночества, ты не принадлежишь ни к какому подразделению и чувствуешь себя одиноким и покинутым. У этой неприкаянности есть еще и своя материальная сторона, дело в том, что солдаты, которые числятся, как пополнение, не имеют реальных званий, ты «исполняющий» сержант или «исполняющий» капрал. За всю свою короткую армейскую карьеру я был таким вот «исполняющим» и порядком подустал от дополнительных обязанностей, за которые мне не перепадало ни денег, ни привилегий. Не обладая реальным званием боец мог быть «действующим» командиром взвода (как я например) и отвечать за смену караулов (как и я) а два дня спустя он уже прислуживал в столовой или копал сортир. Дни все шли, новости с фронтов были скудными, но мы все же заключали немыслимые пари на окончание войны. Однажды я поспорил с одним парнем, поставив всю свою наличность, а именно 18 бельгийских франков на то, что война кончится еще до Рождества 1944 года. Мне так и не пришлось выплачивать выигрыш, нас отправили в разные подразделения и много позже я узнал, что он погиб в феврале. Даже наши офицеры смотрели в будущее с оптимизимом, и уверяли нас в том, что шансы пойти в бой были невелики. Один офицер заключил пари на то, что война кончится к рождеству, ставкой была его зарплата за пол года. Так мы все спали и видели, чтобы встретить рождество на родине. Это продолжалось до 18 ноября.

До сего момента в написании этих строк я опирался лишь на свои письма, теперь же к ним добавился еще один источник- записи, которые я начал вести с 22 ноября 1944, а закончил 13 мая 1945. Здесь самое время повторить предупреждение, которое я высказывал ранее: Не выискивайте историческую или географическую достоверность, я, черт возьми, и сам знаю, что некоторые факты, изложенные мной сомнительны, но если я и не выверял все детали то лишь потому, что они были не важны для этого повествования. Может быть, вы сочтете такой подход халтурой, но я и не ставил перед собой задачу описывать факты, если вам нужны факты, то обратитесь публикациям военного департамента, там их полно. Я хочу рассказать о тех вещах, которые обычно наука обходит стороной. Если вы перфекционист, и предпочитаете точность во всем, то можете отнестись к этому дневнику, как к литературному вымыслу, тогда быть может, вы примите то, что здесь написано более благодушно.

Когда я начал делать свои первые наброски, я был охвачен ужасом, мой грязный, неуютный, но безопасный мирок рухнул, и я за одну ночь был заброшен в горнило войны. Бесполезно было убеждать себя в том, что это в конце концов то, к чему меня готовили, умом я понимал все с того самого дня, как меня призвали, но эмоционально я все еще был не готов. Я все еще находился в состоянии «этого не может произойти со мной» усиленном ложным чувством безопасности за долгие дни нашего бездействия. Наше умиротворенное и бездеятельное существование, наши довольно сносные убежища, наши исполненные надежд посиделки у костра, все это распалось в один миг. Я использовал первую же возможность по прибытии на фронт, чтобы описать всю эту неразбериху, наш страх и замешательство. Так я смог частично избавится от своего страха, все, что я могу сказать, это то, что это средство работало, и я начал писать отчасти, чтобы держать свой страх под контролем, а отчасти для того, чтобы когда-нибудь рассказать обо всем этом Ри и своим детям Джефу и Саки.11 Первые строки моих записок были просто таки расцвечены драматическими оборотами и зловещими предчувствиями неминуемой смерти, потом, наконец я отстранился от слезливого словоблудия и написал, что собираюсь привезти все эти записи сам лично и веду их потому, что не могу писать о многих вещах в письмах. Я продолжу свое повествование именно с этого места.

1 Искаж англ «Chewing gum»- жевательная резинка. Прим пер. 

2 Для папы. Фр. Прим пер.

3 «Для тебя?» «Да и для моего папы» фр. Прим пер.

4 Рифма слов Purple heart и sweetheart в оригинальном тексте по пошлости может сравняться только с сочетаниями типа: любовь и кровь, розы и слезы и т.п. Прим пер.

5 Здесь и далее будет фигурировать сленговое слов Джи-ай GI общее название американских военнослужащих Второй мировой. Происходит от сочетания government issue-казенный. Прим пер.

6 В годы войны термин war effort- военный вклад подразумевал широкое участия граждан и бизнеса в делах помощи ведению войны. Сюда включалась и благотворительность и бесплатно отработанные часы на предприятиях и т.д

7 В армии США отсутствовали полевые кухни, принятые в русской или германской армиях. Еда готовилась стационарно в удалении от линии фронта и подвозилась в части на грузовиках в термосах. За организацию подвоза и раздачу отвечал mess sergeant т.е буквально сержант по столовой. Прим пер.

8 SPAM- колбасный фарш низкого качества, входивший в рацион американского солдата и широко поставлявшийся союзным державам в рамках программы ленд-лиза. Прим пер.

9 Линия немецких укреплений вдоль старой границы Германии, неприступный вал по уверениям немецкой пропаганды. 

10 С-паек- сухой паек, состоящий из двух банок, одна из которых содержала мясное блюдо, как правило различные сочетания свиной тушенки и овощей, в другой находились, галеты, растворимый кофе, порошковый напиток, сахар и т.п

11 Ree, Ри уменьшительное от Ребекка, Sukey, Саки уменьшительное от Сьюзан, в настоящее время оба варианта этих имен почти не используются.

***

-  переводчик Степанов Борис, aka Torkwill, специально для Альманаха "Искусство Войны"

продолжение следует... 


Предисловие и Глава 1 - http://navoine.ru/roll-me-over.html

Социальные сети