Положи меня на траву. Глава 3. Часть 1

Автор: Ганттер Рэймонд Рубрики: Военлит, Переводы, Европа, Судьба Опубликовано: 29-08-2012

***



«Чертовски много единиц»

21 ноября, 1944 г. Германия.

Еще 4 дня назад в нашем лесном лагере под Бастонью из уст в уста передавалась фраза: «Двигаем на зимние квартиры». Капитан объявил нам всем, что скоро мы покидаем лес и передислоцируемся в деревню, возможно в помещения, где нас ждут печи, а возможно даже кровати, в самом худшем случае там будут большие пирамидальные палатки с печным отоплением. Какая радость! О, благословенное 17 ноября! На утро 18 ноября на общем сборе нам было объявлено, что мы выдвигаемся, но не в ближайшую деревню, а на фронт. Все были просто потрясены и не верили своим ушам, мы разошлись с плаца в полной тишине, каждый пытался не выдавать эмоций.

День прошел в разных заботах; мы засыпали отхожие ямы и блиндажи, которые были так тщательно выкопаны и утеплены соломой. Были выброшены все старые письма, винтовки вычищены и смазаны, в конце дня, когда стало ясно, что приказа не будет, мы разбили палатки на месте засыпанных блиндажей и, расстелив одеяла прямо на мокрой земле, улеглись спать в одежде и с оружием. В эту ночь никто не спал, все вдруг начали прислушиваться к далеким, ставшим за эти дни уже привычным для нас звукам разрывов, а мало кого интересовавшие «жужжащие бомбы»1 над головой вдруг привлекли всеобщее беспокойное внимание. Утром мы, наконец, выступили, всех загрузили в грузовики и уже к часу дня привезли в точно такой же сосновый лес, но на этот раз в Германии. Ко всеобщему удивлению, все здесь было устроено куда комфортнее, чем в Бастони: дорожки были выложены досками, повсюду проложены гати, людей разместили в пирамидальных палатках, которые отапливались печами, а в туалетах были сиденья! Это были легкие открытые конструкции, продуваемые всеми ветрами, но зато там можно было наконец усесться, вот, что главное. Когда идешь лесом, то видишь на горизонте ряд подозрительных фигур, сидящих на этих тронах, впрочем, после недель, когда висишь скрючившись над ямой, любое сиденье кажется роскошью и к черту всех тех, кто воспевает спартанский образ жизни на. Еда казалась великолепной: настоящий картофель и консервированные овощи, мы недоумевали, почему же нас кормили какими-то безвкусными опилками в Бельгии, наконец, все согласились с тем, что солдат на фронте кормят лучше, чем в тылу и это справедливо.

Правила светомаскировки соблюдались с большой строгостью, и когда я вечером вышел из штабной палатки, то немедленно заблудился. Пройдя каких-то десять шагов по незнакомой тропинке, я тут же свалился в канаву, заполненную водой. Я начал звать своего товарища, чтобы он голосом направил меня к нашей палатке. Несмотря на постель из сухого сена и жаркий бог печки я плохо спал, никто не мог уснуть в тот день. Близкий гул артиллерии держал нас в постоянном напряжении, один раз жужжащая бомба пролетела так низко над нами, что звук ее двигателей показался нам ревом, который с силой урагана сотряс брезентовые стенки палатки. Когда звук вдруг оборвался, мы сжались в ожидании взрыва; грохот был такой силы, что казалось переворачивал все нутро, мы думали, бомба упала в каких-то ярдах от нас, но на утро выяснилось, что она упала в 3 милях от нашего лагеря. Рано утром 20 ноября, совершив небольшой марш по скользкой грязи, глубиной по колено мы погрузились в грузовики и помчались в сторону Аахена. Лагерь был разбит у деревушки Вальхейм, я устроился в палатке с капелланом по имени Демпси, (Уолт и я оказались в разных подразделениях)на гражданке он разводил далматинских догов, мы выкурили бесконечное множество сигарет, вслушиваясь в артиллерийский грохот и пытались определить, как близко находилась та или иная 105 мм пушка. Война казалась пугающе близкой.

На следующее утро 21 ноября нас собрали на небольшой поляне. Офицер зачитал по списку имена и назначения, отныне у меня был дом и семья: Рота G 16ого пехотного полка 1ой пехотной дивизии. Офицер прочитал короткую лекцию о том, как нам повезло попасть в такую славную часть, мы были должным образом впечатлены, поскольку кое-что знали о боевом пути 1ой дивизии.2 Потом, куда больше и куда менее приятно впечатлила та новость, что Первая примет участие в боевых действия в Хуртгенском лесу в рамках так называемого «большого прорыва». Нам было сказано, что на фронте в нас возникнет нужда лишь через пару дней, а за это время нам лучше подыскать какое-нибудь убежище, поскольку Джерри3 имеют неприятную привычку выпускать вслепую несколько снарядов по нашей территории, просто так, на удачу. Демпси был приписан к другому подразделению, и я снова оказался в одиночестве. Побродив туда сюда по лесу я нашел небольшое укрытие, вырытое моим предшественником, оно было укреплено бревнами и землей, но оказалось чересчур маленьким и тесным, я расширил его поглубже, закинул внутрь рюкзак и почувствовал себя первопроходцем запада, который только что построил свою первую бревенчатую хижину. Я не хотел думать о старом хозяине этой норы, и где он был теперь. Поев холодных С-пайков, мы опять погрузились на машины и отправились на фронт, Хей-хо, Сильвер! С тех пор многое забылось из того, что я бы не хотел забывать, поскольку был новичком и по-особенному смотрел на многие вещи, которые встречались мне впервые: осторожное равнодушие немногих, встреченных по пути немцев гражданских, прославленные «зубы дракона»- бетонные надолбы, покрытые нежной зеленью, следы недавних битв: взорванные мосты и стены, посеченные осколками, немецкий шлем, с рваной дырой на лбу, небрежно наброшенный поверх живой изгороди, пустые упаковки от С и К-пайков,4 отмечавшие продвижение американских войск. У меня похолодело внутри, когда я увидел такую громадную дыру в стене дома, что через нее свободно мог проехать танк, в этом было, что-то вопиюще неправильное, с домами нельзя так обращаться. Потом я увидел, как на грузовике с передовой привезли тела пяти мертвых солдат, их уложили рядком на землю, не то чтобы грубо, а скорее как-то с безразличием, просто выполнили рутинную работу. Некоторые парни, влекомые нездоровым любопытством ходили посмотреть на них, все возвращались какие-то бледные и больные. Я не пошел туда. Через несколько часов тела прикрыли одеялом, а потом их забрал грузовик и увез дальше в тыл.

Мы прибыли в Хуртгенский лес в полдень 21 числа, рота была на передовой а в ее расположении остался только пункт боепитания и столовая, все офицеры тоже были там и некому было приказывать или указать что делать, мы все опять почувствовали себя брошенными и ненужными. Один из сержантов на пункте снабжения поведал, что от передовой нас отделяет шесть миль, а до Кельна было всего двадцать восемь. Между нами и городом было две гряды холмов, на которых находились укрепленные позиции, несколько дней назад наша рота взяла первую линию и как только будет взята вторая, на равнину хлынут танки, сопровождаемые пехотой, разумеется, и рванут к Кельну. Один из поваров поделился слухами о том, что после взятия Кельна дивизию отведут на отдых. Я напустил на себя вид бравого воина и заявил, что отдых в этот момент кажется мне ненужной роскошью. Весь день мы группками окружали ветеранов и забрасывали их вопросами, семнадцать недель тренировок теперь казались недостаточными, и впереди маячила перспектива скорой проверки знаний, где ценой ошибки будет наша жизнь. Мы чувствовали себя беспомощными и беззащитными.

Когда начало смеркаться, из сумерек вынырнул сержант и приказал нам приготовить свои рюкзаки, мы выступали. Бойцы развернули скатки прямо в грязи под дождем, работая молча и порывисто, в рюкзак обычно укладывали одеяло, плащ-дождевик и те личные вещи, которые каждый считал нужным брать с собой. Скоро от опытных солдат мы узнали, что в рюкзак надо класть только самое необходимое, так все личные вещи были завернуты в половину палатки, свертки были помечены именем и свалены под деревом. Груда свертков с надписью «личные вещи» зловеще мерцала в густеющей тьме, не было слышно привычных шуток и смешков, время для юмора миновало. После того, как дело было сделано, сержант снабженец выдал каждому дополнительный запас боеприпасов: 2 патронташа и 2 гранаты, все брали гранаты с опаской и как-то неуклюже, поскольку в учебке упражнялись с ними лишь пару раз и полученный навык, казался явно недостаточным. Солдаты собирались группками по пять, по шесть человек, чувствовалась острая необходимость ощущать рядом с собой другое живое существо. Стало почти совсем темно, а дождь все не прекращался, мы промокли до костей, на поляне было всего два укрытия: палатка столовой и пункт боепитания, ну туда заходить не разрешалось, так народу было слишком много, наконец, настало время ужина, а приказа выдвигаться все еще не было и наш боевой дух опустился еще на три отметки. Идти туда, где стреляли, был уже плохо само по себе, но идти в темноту было вдвойне паршиво, в голове постоянно свербила одна мысль: сколько из нас вернется? И главное вернусь ли Я? Вернусь ли Я?

Канонада все не смолкала, немцы тоже отвечали, их снаряды иногда разрывались среди деревьев неподалеку от нас. После ужина в полной темноте я и еще несколько парней забрались в кузов грузовика, припаркованного возле кухни. Я писал эти строки, накрывшись дождевиком, так как вода постоянно капала сквозь дырявый тент. Мы переговаривались шепотом, были напуганы и обозлены, как всегда немало проклятий досталось Элеаноре Рузвельт. Вскоре подъехал джип, из него вылез измотанный, небритый и покрытый засохшей грязью офицер, сообщивший, что приказы изменились: Там в нас пока не нуждались, мы были такими зелеными, и нас было так много, что мы были скорее обузой для опытных солдат. Все мы были постыднейшим образом благодарны этим известиям, фортуна преподнесла нам невероятный подарок. Я благодарен ей и теперь, поскольку знаю, чем обернулась битва в Хуртгенском лесу.5 Теперь нам нужно было решить проблему укрытия. Один парень заявил, что он останется в грузовике, остальные же вылезли наружу и отправились на поиски землянок. Немцы хорошо окопались на этом участке, и мы отправились на поиски одного блиндажа, который я заприметил в лесу еще днем. Со мной был парень по имени Нельсон, бывший моряк, которого занесло в пехоту. Выпросив у снабженцев два лишних одеяла, мы, наконец, отыскали в чаще землянку. На первый взгляд она показалась достаточно просторной и сухой, на поверку все вышло совсем наоборот. Она была наспех вырыта в мокрой земле, едва ли два фута в глубину, сверху был сделан каркас из бревен, засыпанных землей. Входом служила узкая щель, так что внутрь можно было попасть только ползком на брюхе. Нельсон пролез первым, а я передал ему наше «постельное белье» сначала дождевики, потом шинели и наконец, одеяло, таким образом у нас было еще 2 одеяла, чтобы укрываться. Внутри было чертовски неуютно и невероятно тесно, колени были согнуты, а чтобы перевернуться на другой бок приходилось совершать немыслимые маневры. Под нами быстро образовалась лужа, шинели и даже одеяло быстро напитались водой, дождь проникал сквозь крышу, ледяные капли стекали по лицу, с потолка тянулись холодные пальцы корней. Я оказался на грани паники, когда Нельсон уснул и его голос стих. Меня охватил страх задохнуться и быть похороненным заживо в этой тесной могиле, во тьме обрубленные корни мерцали зеленым недобрым светом, непрекращающееся капанье сверху сводило с ума. Я не спал всю ночь, когда отключался на несколько минут, то бывал тут же разбужен болью в затекших ногах, я курил сигарету за сигаретой, растягивая их как можно дольше и укрывая от потоков воды. Орудийная пальба продолжалась, иногда были слышны лишь отдельные залпы, но чаще ожесточенный гул и тогда земля содрогалась и на одеяло сверху сыпалась земля. Меня донимали болезненные мысли о доме и я постоянно задавал себе вопрос: какого черта я здесь делаю?

Наконец ночь миновала, хотя напоследок я все же пропустил завтрак, поскольку задремал и не слышал криков повара: « Подходите на раздачу!» Нельсон, разумеется, спал, как младенец всю ночь. С того самого дня мне не дает покоя одна таинственная история. В ту ночь пропал Качок, прозванный так из-за своего великолепного торса. Его рюкзак и винтовка остались под деревом, где он устроился на ночь. Знавшие его близко ребята настаивали, что он не мог дезертировать, скорее всего неуемное любопытство подтолкнуло его к тому, чтобы пойти и все разведать самому.

Примечание: Исчезновение Качка по-прежнему остается одной из тайн роты G, когда я отправился домой в декабре 1945 Качок все еще числился дезертиром. Я ломаю голову над тем, что могло с ним приключиться. Возможно, он отправился к линии фронта и был убит, тело изуродовано до неузнаваемости, а собачьи бирки6 потеряны. Он мог стать жертвой снайпера или дезертира, который убив его, спрятал тело в лесу. Он мог наступить на мину или, укрывшись на ночь в блиндаже, был погребен заживо. В любом случае тайна его исчезновения остается тайной, о разгадке над которой не хочется особенно думать.

22 ноября. За день до дня благодарения.

Мы провели целый день, пытаясь согреться и просушить одежду, опять шел дождь. Ри, я бы хотел, чтобы ты могла понять каково это находится в непосредственной близи от того места, где разворачивается драма одной из самых кровавых битв этой войны. Водитель джипа, только что прибывший с передовой рассказал нам, что немцы встают из своих окопов в полный рост, пьяные они двигаются на нас, распевая песни, и стреляют от бедра, пока не кончатся патроны, затем бросают бесполезное оружие, но продолжают идти вперед и поют. Неважно, что они немцы и наши враги, от этого великолепного варварского безрассудства волосы на загривки встают дыбом, а еще становится горько от того, что столько людей гибнет так нелепо. Возможно, во мне говорит моя германская кровь и заставляет меня трепетать перед грандиозностью такого отчаянного сумасшествия… безумие Виттелсьбахов, поразившее Баварию.7 Наши пушки продолжали грохотать и мы задавались вопросом, как же долго немцы смогут еще выдержать, и главное: «Когда все-таки мы двинемся вперед?» Мы ждали, напуганные и не скрывающие этого, в постоянных мыслях о доме и о том, когда же все это кончится. Прошлой ночью мои обычные заклинания не сработали, я больше не могу представить тебя и детей рядом со мной, не могу мысленно обнять тебя. Впервые с тех пор, как я ушел в армию, ты не рядом со мной, ты персонаж из книги, которую я читал когда-то очень давно. Ты за тысячи миль от меня. Мне страшно, но за страхом неотвязно следует любопытство, я представляю себе как это будет, на что все это будет похоже и как я поведу себя. Я мокрый и грязный, все тело болит, но все же я чувствую какое-то отстраненное любопытство, сколько то еще казней я вынесу?  

23 ноября. День благодарения. 11 утра.

За две тысячи миль отсюда, ты все еще спишь, а я вот бодрствую, сидя посреди насквозь промокшего леса и, несмотря на свое жалкое положение, пишу тебе, укрывшись протекающим дождевиком. Вчера в полдень мы отправились на поиски нового жилья, так как скорее всего проведем здесь и следующую ночь. В лесу мы нашли недостроенные бревенчатый домик у которого не хватало одной стены и крыши. Мы с Нельсоном соорудили стропила из бревен, накрыли их найденным в лесу линолеумом, а также сосновыми ветками. Я бросил на пол, найденный на земле мокрый соломенный матрац, а дыра в стене была завешена немецкой плащ-палактой. Когда мы забили щели мешковиной, замок мечты был готов, взявшись за руки, мы промычали дрожащими голосами куплет из песни «Мои голубые небеса». Во время ужина я повстречал еще одного бездомного и пригласил его к нам, ночью нам было тепло и почти сухо, несмотря на протекающую крышу. Сейчас я сижу в нашем особняке и течь усилилась, так как снаружи бушует настоящий ливень, если он не прекратится к полудню, мы с Нельсоном попробуем перебрать крышу заново. И снова нет никаких известий о том, когда мы уходим на передний край, прошлой ночью стрельба была особенно сильной, немцы тоже отвечали, пытаясь нащупать наши артиллерийские позиции в тылу. Завернувшись в одеяла, мы слушали вой снарядов, проносившихся у нас над головой, с трепетом ожидая, что вот Джерри сократят дистанцию и пару снарядов бросят прямо к нам, или у наших случится недолет. Не самый лучший момент, чтобы скоротать вечерок. Ходят слухи, что вечером нам подадут индейку, думаю что нужно нечто больше, чем индейка с соусом, чтобы этот день стал по-настоящему днем Благодарения. Несмотря ни на что в сегодня у меня немало поводов, чтобы благодарить небеса: я все еще жив! Но, знаешь, дорогая, быть солдатом, означает быть мокрым, грязным и замерзшим, здесь лишь один шаг отделяет человека от животного, и я не уверен, куда ведет этот шаг вверх или вниз.

Ничего не слышно о том, как развивается наступление, хотя вокруг ходит полно слухов о том, что в плен попадает много 11 и 12-летних детей. Один двенадцатилетний мальчик похвастал семью зарубками на прикладе своей винтовке, которые соответствовали числу убитых американцев. Я не могу полностью доверять таким историям, но очевидно, что нам противостоит внушительного размер партизанская армия устрашения, состоящая из мальчиков старшего и младшего подросткового возраста. А еще и девочек. Как будто бы на призыв Гитлера к народной войне откликнулись лишь немецкие обладатели коротких штанишек. Прошлой ночью я говорил с пулеметчиками из соседней роты, которые недавно вернулись с передовой. С плохо скрываемым стыдливым и горьким отвращением они поведали о выкошенных десятках немецких солдат, мальчиков восемнадцати, шестнадцати и семнадцати лет, которые упрямо фанатично атаковали, глухие к призывам сложить оружие и сдаться. Кельн считается теперь просто грудой развалин, хотя за последнее время над нами пролетел едва ли один самолет, погода стоит нелетная. Я скучаю по тебе и эта тоска какая-то отчужденная, ты похожа на сон, Ри, а сейчас меня больше всего заботит мой физический дискомфорт. Прошлой ночью, лежа в свой почти уютной постели я с ужасом думал о тех днях и неделях, что мне предстоит провести на фронте в грязных окопах, стоя по пояс в ледяной воде. Любопытно то, что я больше беспокоюсь о таких приземленных вещах, чем о возможности получить тяжелую рану или быть убитым, наверное, это от того, что я яростно отрицаю саму возможность гибели. Мой разум допускает это, но на уровне чувств я это отрицаю. Мое хладнокровие остается непоколебимым и я размышляю о том, как поведу себя под огнем под сенью постоянной угрозы. С ухмылкой я думаю о том, что если я сломаюсь, то причиной этому послужат те условия, в которых я нахожусь, изобилие грязи, снега и воды, ведя я такой нежный цветок.

24 ноября 1944. По-прежнему в Хуртгенском лесу.

Небо над головой наконец-то прояснилось, ожидается, что ВВС зададут немцам жару. Через месяц будет канун Рождества, и я подумал, что моя преждевременная рождественская тоска по дому и любовь к этому празднику питается нашими семейными рождественскими традициями, а традиции то эти самые, что ни на есть немецкие. Эта рефлексия вступает в противоречие с тем, что мне предстоит тут делать. Я вовсе не хочу сказать, что оправдываю немецкое государство и немецкий народ, я убежден, что те же самые черты немецкого национального характера, которые создали прекрасные и добрые рождественские традиции, стали питательной средой для безудержного роста нацизма. Эмоциональная на грани экстаза германская душа, которая умела разглядеть символику деревьев, читать сказки ручьев и скал, слушать легенды, падающего снега породила миф об Арийской сверх расе. Уродливая готическая сказка о германской суперкультуре обернулась былью концентрационных лагерей и геноцида. Я, разумеется, не ученый и не знаю, есть ли какое то научное определение национального характера и его черт, но если все-таки такой подход уместен, то я бы выделил среди типичных немецких качеств невероятное ребяческое доверие. Именно немцы способны обожествить раскрашенного нарядного болвана, в котором более умные люди увидят лишь груду тряпья, папье-маше и позолоты.

День Благодарения миновал, нас действительно порадовали индейкой и картофельным пюре с подливой из потрохов, а также ложкой клюквенного соуса на куске хлеба. Еда была холодной, мы ели, стоя под проливным дождем, но все-таки это был День Благодарения, по крайней мере так написано в календаре. К тому времени, как вы уселись за праздничный стол я уже был в постели, слушал артиллерийскую канонаду, которая была в этот день еще более яростная чем обычно и ждал когда же наконец высохнут носки, а ноги согреются. Я не могу писать здесь письма, так как только офицеры могут заниматься цензурой, а все они в окопах на передовой, да и забирать письма тут особо некогда и не кому. Мне немного не по себе от мысли, что в последнем письме от меня, которое ты получишь, будет написано, что я прибыл в Германию, после этого потянуться долгие дни и недели мучительной тишины, и я не смогу никак облегчить твои страдания. Я не получал никаких писем с того дня, что мы покинули Бастонь, но в нашем мире, где все вверх дном это в порядке вещей, я больше беспокоюсь за тебя. Я пишу на немецкой бумаге, которая имеет неприятное свойство рассыпаться в прах под воздействием влаги. Я держу свои записи между рубахой и шерстяным исподним, чтобы они не намокли, но все равно, надежды на то, что я смогу привезти их домой у меня мало. Я пишу, просто для того, чтобы занять себя. Нам сказали, что капитан хочет поговорить с каждым из нас, прежде чем назначить на должность внутри взвода разведчиком, стрелком из BAR8 или стрелком из противотанкового гранатомета. Новость о том, что с нами будут беседовать была довольна приятна сама по себе, особенно для тех, кто до сих пор еще мыслит, как гражданский. Всего месяц назад я мечтал найти такую армейскую нишу, где мои таланты смогли бы раскрыться полностью, Предстоящая беседа с капитаном совсем не тронула меня, пожалуй, я остался безразличен к этому. Все, что я хочу это скорее вернуться домой и чтобы мои дети ползали по мне, как упитанные щенята, хочу видеть, как ты тихо улыбаешься, сидя в зеленом кресле, и я возьмусь за любую грязную работу, чтобы это все поскорее случилось.

25 Ноября, по-прежнему в Хуртгенском лесу.

Сегодня еще один ясный, но холодный день, все небо заполнено нашими самолетами, они наносят удары по позициям артиллерии противника, считается, что если ясная погода продержится еще несколько дней, то мы возьмем Кельн за неделю. Мы устали и в тоже время дрожим от нетерпения, мы слоняемся и обсуждаем любые слухи, а также придумываем новые, трепеща передаем каждое слово, оброненное ветераном с передовой, который прибыл в тыл на несколько часов, чтобы съесть горячий обед и передохнуть. Так мы узнали, что наши линии продвинулись вперед за последние несколько дней, в настоящее время на фронте затишье, иногда постреливают из винтовок, и есть небольшие потери от огня минометов и пушек. Определить где находится линия фронта довольно трудно, так как пушки расположены прямо вокруг тебя. Наиболее сильные обстрелы случаются по ночам, земля дрожит так сильно, что я опасаюсь, как бы наша хижина не рухнула, а еще земля трясется так сильно, что все внутренние органы постоянно подпрыгивают. Такое чувство будто твои сердце, легкие, желудок и печень находятся в миске с желе, которую еще при этом нещадно трясут, в конце концов к этому привыкаешь, но спать все равно тяжело. Те ребята, которые возвращаются с передовой, чтобы отдохнуть или обработать пораженные траншейной стопой ноги убеждают нас не верить фантастическим и страшным историям, которые мы иногда слышим. Крайне редко можно встретить кого-то, кто бы находил садистское удовольствие в том, чтобы убеждать нас, используя нашу доверчивость в том, что условия на фронте еще хуже, чем есть на самом деле, смертность гораздо выше, а также кто бы намеренно врал нам о том, что нам брать в копы и что не брать, что делать и так далее. Мы редко встречали таких, большинство ребят относятся к нашему любопытству с большим пониманием старшего брата и давали ясные и полезные наставления. Там плохо, но не так плохо, как мы могли бы подумать, и если даже они рассказывают о каких-то ужасах, о которых мы не знали, то уж лучше узнать об этом и быть готовым, а неизвестность хуже всего. Я говорил сегодня с одним ветераном и был поражен, каким старым он казался, дело не в его физическом обличье нет, несмотря на усталый вид, глаза загнанного зверя и бороду он по-прежнему был молодым парнем лет двадцати. Не говорило о возрасте также трагическое выражение его глаз, о чем обычно пишут в военных романах. Дело было в том, как он говорил. Он говорил о смерти и увечьях с невозмутимым спокойствием, он познал всю мимолетность, непостоянность бытия и готов был стойко принять любой поворот судьбы, несмотря на юное бунтарское противление року, которым юность имеет все права наслаждаться. Я чувствовал себя молодым и наивным рядом с ним, исполненным стоического смирения.

Эти леса являются молчаливым свидетелем всего, что происходило здесь до нашего появления. В зарослях, неподалеку от нашей хижины, я нашел две детских коляски. Покинувшие свои дома мирные жители сошли с дороги, чтобы избежать атак с воздуха. Я обнаружил также 3 масляных лампы, две из которых сработаны из тонкого фарфора и расписаны вручную, на них были изображены розы. Здесь также полно снаряжения, выброшенного нашими солдатами за ненадобностью: пояса для хранения денег, тюбики зубной пасты и крема для бритья, коробка С-пайка, которую мы употребили в ожидании подвоза ужина, одеяло, противогаз, игральные карты, книги и журналы, писчая бумага и чернила- причудливый набор личных вещей. Мы находим и следы немецкого отступления: одеяла из грубой серой шерсти ( мы укрываемся ими также как и нашими) противогазы, рулоны специальной ткани которую используют для защиты от ядовитых газов. Как и мы немцы недавно решили, что газы не будут применяться в этой войне. Вопрос который у всех на устах: «Как долго они еще продержаться»? Мы уверены, что надолго их не хватит, что счет идет на дни. Наша уверенность ни на чем не основана, просто нам хочется в это верить.

29 ноября.

Я не писал тебе в течении двух дней по двум причинам. 27го числа я провел целый день в попытках высушить свою одежду на небольшом костре, а вчера мы выдвинулись. Я нахожусь в нескольких милях от фронта, наше подразделение было выведено в тыл для перегруппировки, но мы возвращаемся назад в окопы в ближайшее время. Теперь я официально дома в роте G 16го пехотного полка 1ой пехотной дивизии, 1ой армии. Тут чертовски много единиц. Мне так много хочется рассказать тебе, но пока скажу о двух вещах, пока не забыл:

Время от времени мы здесь едим свежее мясо. Наш повар имеет постыдную, но благословенную привычку охотиться на одиноких коров со своей винтовкой М1. Коровы то немецкие, а следовательно являются нашими врагами. Мы загружаем труп в грузовик, привозим в лагерь, где свежуем ее, и разделываем, а затем едим. На прошлой недели у нас были стейки на обед аж четыре раза.

Тебе должно быть интересно, насколько эффективен Фольксштурм, насколько я могу судить, то толку от него не много, если он вообще и существует. Я уже упоминал о партизанских бандах, состоящих из подростков, если это есть Фольксштурм, то пусть Господь смилуется над Германией. Тем не менее, нам иногда попадаются подростки 16-18 лет, одетые в немецкую форму, а значит являющиеся солдатами регулярной армии.

Сегодня 28 ноября день моего поступления. Приказ собирать вещи прозвучал в 9 30, через пятнадцать минут мы были уже собраны, а в 10 утра уже шагали по дороге к фронту. Я вспоминаю, те воскресные утра, когда нам могло вдруг захотеться провести выходной в домике у озера, мы в течении двух часов собирали еду, пеленки, колыбельки, свитера, детский манеж, собак и детей. Потом в жуткой бампстедианской9 суматохе все это запихивалось в машину и мы, наконец отправлялись. Мы прошли около семи миль, после долгих недель бездействия, тело размякло и марш давался с трудом, вдобавок дороги были разбиты и превратились в сплошные грязевые потоки. Когда-нибудь, кто-нибудь напишет книгу о войне и расскажет всю правду о грязи, как ты живешь в ней, спишь, ешь ее и пьешь, впитываешь грязь всеми порами, вычесываешь ее из волос, сбриваешь с лица, покрываешься грязью, как второй кожей и носишь, как розу в петлице. Мне хочется переделать строки Блисса Кэрмана10:

Есть, что то в армии, что сродни мне

Думаю это грязь

Несмотря на грязь, идти было приятно, день был ясный и морозный, солнце освещало землю, благодаря маршевому темпу мы скоро согрелись, а возбуждение добавляло огоньку. День был запоминающийся и потому я решил записать все, что я запомнил, поскольку был чертовски уверен в том, что таких вот дней будет еще много. Мы шли по направлению к Кельну, через разрушенные городки, заваленные разным домашним скарбом и обломками старинных зданий, через поля, густо усеянные воронками, как оспинами. Поля и канавы были завалены телами мертвых коров, большинство из них не имели никаких ран, контузия более губительна для скота, нежели осколки, мы скоро привыкли к этому зрелищу. Большинство убитых животных были взрослые особи, а голодные, бездомные телята бродили туда-сюда по округе. Многие животные были мертвы уже давно и их тела начинали уходить в землю, разодранные шкуры и неуклюжие остовы все ближе жались к земле, как будто запоздало искали убежища. Однажды мы увидели мертвую козу и маленькое тело являло собой более жалкое зрелище, чем десятки убитых коров. Почему интересно? Может быть потому, что козы менее обезличены, чем коровы? Повсюду было разбросано немецкое снаряжение: шлемы, противогазы, ремни, ранцы, одеяла и котелки, можно было наткнуться на неразорвавшуюся ручную гранату, либо на поражавшую ударной волной «колотушку», либо более грозную осколочную, по форме, напоминавшую наши гранаты. Однажды я увидел рукоять немецкого ножа, который был воткнут в землю у обочины дороги, но я не решился подобрать его, так как не все пространство еще было очищено от мин. Немецкие мины повсюду лежали открыто, наваленные грудами вдоль дорог, так будто их уже собрали и обезвредили наши саперы.

В канавах, которые шли вдоль дороги на расстоянии несколько ярдов друг от друга повсюду были вырыты «лисьи норы» и ячейки для стрельбы лежа, поразительные свидетельства характера боев в этой местности- продвижение вперед на несколько ярдов и окапывание, опять продвинуться и снова окопаться, работенка от которой можно сломать хребет. Леса были обращены в щепу, так, что не осталось ни одного целого дерева на тысячу ярдов окрест. В городках все церкви подверглись разрушению, что удивило меня довольно сильно, но потом кто-то сказал мне, что немцы использовали колокольни-самые высокие точки в каждой деревне, как наблюдательные пункты для корректировки огня, поэтому закономерно они стали мишенями для нашей артиллерии. Небо наполнено нашими самолетами, я только что понял, что за все время не видел ни одного нашего самолета, где же хваленое люфтваффе? Кроме зениток нашим самолетам ничего не угрожает, сегодня волна за волной над нами проходили бомбардировщики и истребители сопровождения, бросали свои яйца на Кельн и поворачивали домой. Я не видел, чтобы кто-нибудь из наших упал, хотя наверняка потери у них были. Молчаливые свидетельства трагедии мирного населения слишком горьки, чтобы их просто не замечать. Мое сердце сжалось от боли, когда я увидел игрушечный автомобиль, который по размер подошел бы нашему Джеффу, висящий из окна разрушенного дома, зацепившись одним колесом. Он был красного цвета. Во рту стало горько, от вида плюшевого медвежонка, размером с Саки, он таращился одним голубым глазом из под груды камней, которые некогда были домом. И повсюду были разбросаны книги и фарфор, банки домашних заготовок, вышитые скатерти, кружевные салфетки, столь милые сердцу немецкой хаусфрау. Все это валялось на грязной мостовой, наполовину засыпанное обломками. В тех немногих домах, что уцелели, Джиай пытались привести печи в рабочее состояние, забивали дыры в стенах и проемы выбитых окон матрацами и пледами. Однажды, на месте покинутого лагеря я наткнулся на роскошное шелковое одеяло зеленого цвета, втоптанное в грязь, это зрелище глубоко поразило меня. Казалось все местные деревни были заняты нашими войсками и нам не удалось встретить ни одного мирного жителя. Проходя мимо одного из домов, чья крыша была пробита снарядом, а одна из стен отсутствовала нам явилось зрелище американского джипа, припаркованного посреди столовой, его тупой нос упирался в большую и аляповатую литографию, изображающую Христа, который благословляет хлеба и рыбу.

Рота шагала вперед, вытянувшись в шеренгу с интервалом десять ярдов между бойцами во избежание больших потерь при обстреле. В полях, протянувшихся от деревни к деревне догнивала сахарная свекла, которую некому было убрать, однажды мы прошли мимо поля, покрытого прекрасными белыми хризантемами, на одном его конце чернела огромная воронка. К полудню мы достигли точки назначения- цементной фабрики, это было большое современное здание, оно осталось целым, но его стены были испещрены отверстиями от пуль и снарядов. Рядом с одним из зданий лежали двое убитых немцев, кто-то небрежно накинул на трупы их собственные шинели из под которых торчали большие сапоги, облепленные грязью. Вскоре после ужина мы разошлись по своим взводам и отделениям, несколько стариков из роты казались на вид довольно приятными парнями. Мне сразу приглянулись манеры и внешний вид капитана и то, как солдаты обращались к нему со скромной сдержанностью, что выдавало их любовь к нему. ( Примечание: это был знаменитый и всеми любимый капитан Шелби) По всему видно, что начало хорошее. Дальше должно случится то, ради чего я в армии уже восемь месяцев, мне страшно, но в тоже время я жажду набраться опыта, который так необходим здесь, а без него я чувствую себя беспомощным. Это звучит, как отрывок из комикса или диалог в духе Горацио Элгера11, но ты поймешь, что я имею в виду, и мне кажется любой человек, даже не военный или тот, кто на службе, но безнадежно прозябает в штатах, может понять, что я чувствую. От нашего капитана мы услышали, что между нашими позициями и Кельнской равниной лежит лишь небольшой лесистый участок, но и он находится не в нашей зоне ответственности. А еще он повторил то, что я уже не однажды слышал от других: генерал Эйзенхауэр заявил, что Первая дивизия будет отведена на отдых, как только дойдет до Рейна. Нам осталось пройти чуть менее, чем двадцать миль.

1 Buzz bomb- так американцы называли самолеты-снаряды ФАУ-1 

2 1ая пехотная дивизия или, как ее еще называли благодаря соответствующей эмблеме, «Большая красная единица» была одной из первых американский частей вступивших в боевые действия на европейском ТВД, высадившись в Алжире в 1942 г. Прим пер. 

3 Jerry- презрительное прозвище немецких солдат, вроде русского «фриц». Прим пер. 

4 К-паек- сухой паек, состоящий из трех частей: завтрак, обед и ужин, основой каждой из них была небольшая баночка мясо-растительных консервов, плюс галеты, кофе, сахар, конфеты, и туалетная бумага. Прим пер. 

5 Битва в Хуртгенском лесу стоила американцам 33000 убитых и раненых и закончилась стратегическим поражением союзников. 

6 Dog tags- собачьи бирки, так на солдатском жаргоне назывались парные металлические жетоны с личными данными военнослужащего. Прим пер.  

7 Возможно здесь отсылка к романтичному, рыцарственному и безумному королю Баварии Людвигу из династии Виттельсбахов, правившему в XIXв.  

8 BAR- Browning automatic rifle автоматическая винтовка Браунинга образца 1918г, по сути ручной пулемет. 

9 Дагвуд Бампстед- вымышленный комедийный персонаж, герой газетных рубрик и радиопередач. 

10 Уильям Блисс Кэрман (18161-1929) Канадский и американский поэт. 

11 Горацио Элгер (1832-1899) Американский писатель. Он писал о подростках, пробившихся из городских низов в средний класс.  

***

Перевод Бориса Степанова специально для Альманаха "Искусство Войны"

Продолжение следует

 
Социальные сети