Положи меня на траву. Глава 3. Часть 2

Автор: Ганттер Рэймонд Рубрики: Военлит, Переводы, Европа, Судьба Опубликовано: 12-10-2012


***



1-е декабря

Мы все еще на цементной фабрике, но прошлой ночью нас подняли по тревоге и приказали быть готовыми отправляться в любой момент. Позавчера я мылся в душе, нет не в том смысле, что стоял голый под дождем, нас, двадцать человек погрузили в машину и отвезли на шестнадцать миль назад в тыл, там нас ждал горячий душ и смена обмундирования. Теперь я замерзаю без моей грязи. Вчера нас отправили на стрельбище, попрактиковаться в стрельбе из базуки, это мероприятие, напомнившее мне дни в учебке омрачилось трагическим случаем. Солдат из соседней роты полез в карман за носовым платком и выдернул кольцо гранаты, он не успел вытащить ее и взрыв оторвал ему ногу. Он истек кровью в считанные минуты, лежа на грязной обочине дороги. К всеобщему отвращению этим утром нас заставили ходить строем, тени Кэмп Вилера надвигаются на меня, разве за этим мы прибыли в Германию? Сегодня перед обедом выдали аперитив для стимуляции пищеварения. После еды все выстроились в очередь для того, чтобы помыть котелки, как вдруг с неба спикировал немецкий самолет, мы разбежались кто куда, как стая толстозадых птиц ( популярное армейское выражение, которое нравится и мне) мы ждали, что он начнет обстреливать нас, как вдруг заслышали пулемет, вот оно! Но оказалось, что это били наши собственные пулеметы, спрятанные в укрытиях, вскоре к ним присоединились зенитки. Все это для нас, совсем зеленых на мгновение показалось настоящей войной. Самолет не ответил огнем, а сделал два круга над фабрикой и улетел. Сегодня у меня был день разочарования, мне было так обидно, что хотелось забиться в темный угол. Сегодня нам в первый раз привезли почту, а я ничего не получил. «Коротышка» Фенелл и Билл Диллон (имена этих ребят я буду упоминать часто с этого момента ) получили по огромному мешку, а мне не досталось даже открытки, моя грусть усугубляется еще тем, что мы скоро двигаемся дальше и неизвестно, когда удастся получить почту снова, ну впрочем я больше не буду сетовать на судьбу, ты сама понимаешь, как это тяжело, когда почтальон проходит не задерживаясь мимо твоей двери.

Два трупа немецких солдат лежат неподалеку от того места, где мы выстраиваемся на раздачу пищи, потом мы садимся есть на своих перевернутых касках, рядом с ними, наши молчаливые гости не портят никому аппетита, к счастью погода стоит холодная. Старики в роте приняли нас с понимающей терпимостью. Как ты уже поняла, благодаря моей постоянной ругани в письмах, удел солдата, прибывшего с пополнением нельзя назвать завидным, и нас постоянно швыряли туда и обратно, теперь, когда мы наконец приписаны к подразделению, нас не покидают трепетные предчувствия. Мы ждали сверхкритической оценки со стороны стариков, я ждал, что кто-нибудь из них скажет с презрением: «О, мой Бог, посмотрите, кого они к нам прислали!» Нас действительно оценивали, но безо всякого презрения. Мы были так приятно удивлены такому приему, ведь за 8 месяцев в этой проклятой армии такого не ждешь, это было, как возвращение домой. Конечно бой расставит все на свои места, но мы по крайней мере не чувствовали себя здесь обузой, даже если и были ей на самом деле. Ветераны были терпеливы к нашей неопытности, с охотой делились опытом, по-доброму наставляли нас. Мы были чертовски хорошо встречены здесь.

Примечание: В одно из писем, которое я послал Ри с цементной фабрики, была вложена вырезка из газеты «Звезды и полосы»1 которая переполнила меня яростью. В тоже время Ри также прислала мне письмо, куда была вложена вырезка из местной газеты, где описывался ттот же эпизод. Место действия: Сент-Джозеф, штат Миссури, дата, 29 ноября:

«В небольшой пекарне было полным полно людей и все слышали, как одна женщина громко заявила: «Я надеюсь, эта война продлится еще немного, и мы успеем выплатить наши кредиты за жилье» Другая женщина быстро повернулась к продавцу и сказала: Я не буду брать этот кекс. Дайте мне лучше вот тот лимонный пирог с безе, заворачивать не надо. Положив деньги на прилавок, она взяла пирог, с размаху врезала той женщине по лицу и вышла из магазина.» Прочитав эту статью, я думал, неужели все люди там дома в Америке, похожи на эту женщину? Мы должны отдавать здесь свои жизни, чтобы кто-то мог выплачивать кредит? Я ужасно переживал за выплату кредита за свой собственный дом, Ри приходилось ежемесячно отдавать по сотне долларов, что составляло весь ее доход за месяц, и я должен был покрыть все долги в течении полугода с того момента, когда меня демобилизуют. Возможно, у меня не было оснований для праведного гнева, ведь я то сам еще не рисковал жизнью, но ведь факт остается фактом, на мою жизнь здесь есть спрос и возможно мне скоро придется платить по счету для того, чтобы дома был списан еще один кредит. С того момента я периодически задавался вопросом, неужто никому не приходило в голову, что новости подобного рода не должны быть услышаны солдатами на передовой. Я уверен, что наверняка есть тысячи умных и искренних людей с добрыми намерениями, которые бы настояли на том, чтобы подобные материалы не доходили бы до нас, ведь это вредит нашему боевому духу. Чья же тогда в этом вина? Мое мнение и мнение всех тех к кому я подходил с этим вопросом заключается в том, что мы имеем право знать о таких вещах, если они происходят дома. Ни у кого нет большего права, чем у нас на то, чтобы знать, что в нашей богатенькой стране, есть те, кто жиреет, питаясь нашей кровью. Может быть, это знание, в конце-концов приведет к взрыву и возможно именно в этом причина ветеранской послевоенной озлобленности, которую они носят с собой, как боевую гранату в кармане. Тем не менее, я никогда не видел бы солдата, который дезертировал или отказался сражаться из-за этого, я не встречал никого, кто бы отказался рисковать своей жизнью, ради гражданских, которые там так заняты выплатой своих кредитов. Каким бы пагубным не было влияние, оказываемое на наш боевой дух, он оставался непоколебимым. Результат сказался позже, когда новый мир, послевоенный мир отказывает нам в праве иметь свой дом, этот мир глух к нашим просьбам о терпимости и понимании, в нем нет и капли сострадания, зато он готов постоянно обкрадывать нас в вопросах одежды, еды, домов, машин и работы. Мои собственные жалобы не велики, у меня есть хорошая и интересная работа, я вернулся домой в собственный дом, мне повезло. Я знаю многих ветеранов у которых нет ни дома, ни работы, они сбиты с толку и разозлены, потому что жизнь проходит мимо них, а им не достается и толики сочувствия. Как такое происходит? Мне вот очень интересно, сколько долгов по кредиту было списано и сколько людей заслужили получить по лицу лимонным пирогом с безе? Я просто не могу и не хочу поверить, что таких людей много, но иногда я все-таки думаю сколько же их. И в те дни, и сегодня, я временами задумываюсь над этим. Что до новостей такого рода, то я отстаиваю наше право знать о них, независимо от того, воюем ли мы за морем или находимся в штатах, это лучше, чем бесконечно материть «ублюдочных белобилетников» и «отказников», а еще бесконечно пересказывать историю про одного козла, чей богатый старик (в этой истории всегда присутствовал богатый старик) нашел ему уютное местечко на военной фабрике, когда призыв дышал этому козлу в затылок.

Несмотря на всю силу наших проклятий, мы всегда признавали важность той работы, которую люди делают в штатах. Мы относились со сдержанным уважением к рабочему, докеру или фермеру и даже испытывали своего рода жалость к белому воротничку, признавая, что и эту работу должен кто-то делать. Но мы знали и цену нашей работе, и никому не нравилось, когда слово героизм использовали в отношении работников тыла. Я думаю, в целом мы были в норме, но мы люто ненавидели этих плательщиков кредита и от всей души желали, чтобы женщина, метнувшая пирог получила бронзовую звезду, но в итоге мы лишь немного матерились, чувствуя обиду в сердце, а затем просто шли и брали очередной город по расписанию.

Воскресенье 3 декабря

В полдень тут ожидается клубная машина Красного креста, и мы очень возбуждены перспективой увидеть женщин, американских женщин. Раздача кофе-это не так интересно, а вот девушки это настоящий аттракцион. (Клубный автомобиль так и не появился непонятно почему) Нам сказали, что леса между нами и Кельном уже очищены от врага, танки двинулись к городу несколько дней назад, артиллерия выдвинулась вчера и теперь обстреливает небольшие городки, которые стоят у нас на пути и как только их обработают, мы пойдем вперед.

Сегодня от нечего делать я решил посетить церковь. Протестантские службы проходят на открытом воздухе в каких-то тридцати футах от тех двух немецких трупов, их так еще и не похоронили. К сожалению, я только что закончил перечитывать «Шлюпку» Стивена Крейна2 и был преисполнен упрямого отрицания любой морали, поэтому сентиментальное пение гимна «покой в руках Иисуса» звучало для меня невероятно пошло. Я окинул взглядом тридцать с лишним парней, пришедших на службу и попытался разглядеть выражения покоя на усталых, напряженных лицах, но не нашел его. После службы я набросал короткий рассказ, не слишком хороший и не законченный, но я приведу его здесь, чтобы вы поняли, что происходило во время службы.

«Они высыпали из чрева разрушенной фабрики, некоторые прошли сквозь двери, ступая тяжелой походкой, с достоинством, будто выходили из собственного дома, другие просто прошли сквозь проломы в стенах. Они проложили свой путь через груды битого кирпича и бетона, балансируя на изломанных стальных балках, они пришли, каждый со своим особенным настроем; робкие, полу пристыженные, серьезные. Они встали вокруг маленького капеллана, опоздавший солдат спешил через двор, ступая неуклюже, словно потеряв чувство равновесия, под сдвинутым козырьком шлема его глаза смотрели устало. Чтобы освободить место для капеллана они отбросили битую плитку, тряпье, куски изрешеченных осколками труб, немецкий автомат. Они построились, повинуясь армейскому инстинкту, а не команде и по очереди получили красные книжечки с песнопениями, с молчаливым почтением, как воспитанная собака, берущая угощение. Затем все грузно уселись на перевернутые каски в ожидании схождения благодати Божьей. Никто не бросил и взгляда на двух мертвых немцев, лежавших в тени здания, их лица были прикрыты шинелями, ноги в грязных сапогах торчали в разные стороны и казалось, сливались с землей.

Он не был и впрямь маленьким капелланом, на самом деле он был высокого роста, на его скуластом шведском лице играла приятная улыбка. Его форма сидела на нем превосходно, и в тоже время казалось, что она висела на нем как-то нелепо. Тот опоздавший сидел позади всех и с любопытством разглядывал его. «Бьюсь об заклад» - думал он, голос капеллана забирал высоко, его манера была неуверенной и все, в нем было каким-то фальшивым. «Он слишком долго на фронте, с него довольно, он был здесь и до нас, с этими двумя мертвыми Джерри… ничего не выйдет… все бесполезно.» Люди затянули песню, капеллан задавал тон вместо органа, на гимне « сладок час молитвы» он задал слишком высокую ноту, пытаясь дотянуться до нее мужские голоса надламывались. Человек, сидевший чуть позади круга с чувством извращенного наслаждения пел все громче, нарушая и без того нестройный хор. Затем последовало чтение с вопросами и ответами. Дрожащий, блеющий голос превратил некогда цветущий луг текста, наполненного звонкими фразами в безводную пустыню. Солдаты бодро выкрикивали ответы, ощущая внутри себя, подобие джазового ритма. Удивленный и тонкий голос капеллана пытался в перерывах между выкриками вернуть себе инициативу. Когда запели «Вперед Христово воинство» то морщились даже самые благочестивые, знакомые слова горчили на языке, как полынь:

«Вперед, вперед, Христово воинство,

Вперед на бой,

Неся крест, как некогда Иисус…

На лицах заиграли смущенные улыбки, взгляды украдкой устремлялись на трупы немцев, они были перепоясаны широкими ремнями с массивными пряжками, солнцу играло на их блестящей поверхности и те, кто сидели ближе могли прочитать слова выбитые высоким рельефом, на тусклом фоне : GOTT MIT UNS3 Они пропели следующий куплет:

«Братья и сестры мы ступаем путями

Которыми шли святые

Мы идем нераздельно

С верой, надеждой и милосердием

Капеллан чувствовал растущее воодушевление и робко поглядывал на громко поющих людей. Как только они покончили с припевом, он поднял руку, в знак молчания, так и не объяснив, почему было спето лишь три стиха из четырех. Служба была милосердно короткой и подходила к концу, ноги затекали от неудобного сидения на каске. Он окинул взглядом собравшихся и начал высоким нервным голосом читать 46ой Псалом: Придите и узрите дела Господа, как он опустошил землю, он заставил войны прекратиться, он сломал луки и преломил копья, а колесницы предал огню». Вскоре он остался один, солдаты отстранились от помпезных речей и помышляли о бегстве, а он преследовал их и его мистические губы шевелились в отчаянии, ища слов. « Сотрясение гор и разорения на земле привели к великому смятению мира в эти дни. Это смятение происходит от того, что человек нарушает заповеди Божьи, и Господь прекратит все войны и положит конец этому, когда человек примет Господа в сердце свое». Круг сжался плотнее, и теперь капеллан был совсем далеко от них, крохотная подпрыгивающая фигурка на далекой сцене. «Бедняга»- думали они, «С него довольно всего этого». Парни испытывали жалость к нему и из жалости выносили этот поток никчемных фраз из школьного молитвенника , которые тот изливал на них в отчаянии. Наконец все закончилось, они произнесли молитву и спели «Иисус зовет меня» и подошли за благословением, ослабляя тугие завязки кальсон на ходу, затем вернув маленькие красные книжечки и, помедлив мгновение, они растворились в вечерних сумерках, направившись в здание фабрики, которое считали своим временным домом. Капеллан устало глядел им вслед, казалось, он вот-вот развалится, словно плохо склеенная ваза. Он споро упаковал книжечки с гимнами в небольшой сундук, погрузил его в джип, на капоте которого был намалеван большой белый крест, а на лобовом стекле колесница Илии, он тихо приказал водителю трогать, джип укатил, подпрыгивая на ухабах, и только тот опоздавший парень посмотрел ему вслед. Когда он лежал на грязной соломе и кутался в одеяло, его посетило смутное осознание того, что произошло нечто важное, он хотел это обдумать когда-нибудь, но не сегодня. Он уснул и не видел снов».

Вот и все, конечно это не то, чтобы рассказ, просто иллюстрация того, что церковь не в состоянии утешать или воодушевлять людей на войне. Возможно, я чересчур жесток и наверняка найдется немало людей, которые нашли какую-то толику утешения в том, что им говорил капеллан. Думаю, на свете есть и умные и чуткие капелланы, я знаю, есть пара храбрецов среди них, и эта храбрость помогала завоёвывать сердца, но этого недостаточно. Если честно, то я ощутил умиротворение только лишь на двух службах во время войны и хотя я не католик, то были именно католические службы. Одна из них была полевой солдатской, на другой я оказался, зайдя в собор, уже после того, как война закончилась, я обнаружил себя посреди толпы гражданских и не понял ни слова из того, что там было сказано. Большинство из встреченных мной капелланов проваливались в два вида ловушек, первый раз они попадались на крючок, когда пытались примирить учение Христа с сами существованием войны. Самые упорные из них заводили одну и ту же старую волынку: «Бог на нашей стороне, потому что наше дело правое и все, что ты делаешь, чтобы помочь правому делу победить это хорошо, даже если ты нарушаешь Христовы заповеди». Неискренне и не убедительно. Иногда они предпринимали немыслимые философские маневры, щедро приправляли все пышной риторикой и символизмом, чтобы доказать, что творящийся хаос, есть продукт нашей собственной греховности и нам следует «Обратиться к Свету Правды внутри себя» и так далее и тому подобное. Это был плохо усваиваемый корм для большинства парней, так уставших от всей этой мерзости вокруг и ненавидевших то, что должны был делать и чьи помысли тянулись к более земным вещам: женским объятиям и маленьким личикам, которые разглядывают тебя сквозь просветы белой дощатой изгороди. Другая ловушка поджидала добро намеренных капелланов, когда они изо всех сил пытались выглядеть свойскими парнями. Грубое мужское братство отвергало их, а их попытки сломать стену, которая отделяла их от солдат, выглядели нелепыми и жалкими. Священник может немного разрядить атмосферу, если присядет выпить с парнями, но его присутствие неизменно заставит тон разговора смениться. Его будут ценить гораздо выше, если он просто выпьет свой стаканчик, расскажет скромный анекдотец и затем удалится.

Он обязательно упадет в глазах солдат, если будет пытаться полностью устранить барьер, лежащий между ними, рассказывая разные байки на тему сексуальных извращений, которые он повидал за время своей службы. Еще ведь все дело в том, что вокруг идет война и если история про гомосексуалистов, рассказанная священником на гражданке может вызвать лишь глумливое чувство, то на войне, когда все вокруг и без того мрачно, отвратительно и перевернуто с ног на голову, только вера в Божий мир и его избранных созданий рождает какое-то подобие умиротворения.

4-е декабря

Два немецких самолета неожиданно появились в небе и обстреляли нас, но никого не задели. Зенитки ответили сразу же, и один из атакующих был сбит, мы следили, как он падает, оставляя за собой хвост из пламени и черного дыма. Он упал примерно в двух милях от нас, за холмом. Машина с пончиками так и не приехала, почты сегодня тоже нет.

6-е декабря

Вчера мы ушли с цементной фабрики. Оглядываясь назад, кажется, что каждое предыдущее место постоя является роскошным будуаром, хотя когда живешь в нем, то непрестанно материшься по поводу бытовых неудобств. Такое чувство, что тебя ожидает прогресс от плохого к ужасному. В открытом кузове грузовика нас возили в течении трех часов кругами и наконец через Бельгию вывезли опять в Германию на опушку Хуртгенского леса. Это и есть фронт, немецкая линия проходит в двух милях от нас, нам сказали, что там стоит 12 дивизия СС, нас ожидает томительное ожидание атаки противника, а они окопались в ожидании наступления с нашей стороны, возможно, здесь мы пробудем две недели или месяц. Наш сектор довольно тихий, иногда пролетает самолет, да изредка стреляют пушки, долгие часы затишья прерываются лишь завыванием ветра, да боем часов в соседней деревне, которые отбивают каждый час приятным густым басом. Временами наши дальнобойные орудия выпускают по несколько снарядов в сторону противника, и мы можем наблюдать оранжевые разрывы в лесу, немцы отвечают тем же. Вчера мое отделение отогревалось в конюшне деревенского дома, прежде чем пойти занять место на периметре, когда немцы открыли огонь из своих 88 миллиметровых орудий. Несколько снарядов упало так близко, что осколками посекло стены конюшни. В сарае, который находился через дорогу от нас, было выбито окно и проем закрывала картонка, которую уносило прочь после каждого взрыва. Во время этого обстрела мы играли в подобие русской рулетки, по очереди перебегали дорогу и вставляли картонку на место. Мы живем в грязи, мы прибыли сюда в полдень и топтались посреди грязной дороги до самых сумерек, прячась за живой изгородью, от нас требовалось сменить на позициях другую роту, а законы тактики требуют того, чтобы подобные процедуры проводились с соблюдением мер секретности.

Только, что услышал, что парень с которым мы вместе стояли в лесу под Бастонью погиб на этой неделе. Его определили в подразделение тогда же, когда и нас всех меньше месяца назад. Бедняга Гилман… каких-то три недели… Когда стемнело мы заняли наши позиции- окопы и ячейки, вырытые посреди кустов на кромке поля, которое представляло из себя грязевой пруд, на котором кое-где одиноко торчали островки сухой травы. Ячейка в которой мы с Коротышкой Фенеллом обосновались, была настолько хороша, насколько могут быть хороши ячейки. Дно было устлано соломой, разумеется, мокрой, над головой была крыша из досок, которая текла не более чем в дюжине мест. Увы, никакого центрального отопления. Кличка Коротышки прилепилась к нему потому, что в нем было не более пяти футов ростом. Его мать была Полячкой, отец-Ирландцем, когда они развелись, Коротышка вместе с братьями и сестрами отправился в детдом. Я люблю этого парня и могу говорить с ним даже о своих страхах. Я прихожу в состояние легкого шока, когда осознаю какой долгий путь я проделал и какой еще предстоит проделать с того памятного дня 4 апреля 1944 года, когда я вступил в армию. С самого начала я убедился, что ключ Фи Бета4 не может научить меня, как легко и без чувства внутреннего протеста вливаться в кипящий мужской котел, именуемый армией. Я не знал, как общаться с людьми, которые не говорят на моем языке, а я на их, с ними я просто не мог найти точек соприкосновения. Разумеется, внутренне, я чувствовал свое превосходство, по воскресеньям бывало я плюхался на койку, распираемый раздражением и злобой, когда в казарме по радио раздавались звуки симфонической музыки, то со всех концов орали: « Включите же черт возьми, наконец, что-нибудь нормальное». В учебке мне было тяжело, к тому же меня тошнило от казарменного юмора. Почти сразу я обнаружил, что меня окружают ледяные стены, когда вскоре мне пришлось убедиться в том, что слово из четырех букв, употребленное должным образом является лучшим оружием, чем латунный кастет, меня оставили в покое. Но это было выносить труднее всего, быть вне этого таинственного и теплого товарищеского круга, который делает армейскую жизнь выносимой. Прошло немало времени, прежде чем я смог растопить лед и проникнуть в магический круг. Я был чертовски горд, когда увидел, что недоверие ко мне испаряется, и мое образование и акцент больше не играют против меня. Настроения недоверия и враждебности разной степени жесткости весьма широко распространены в армии, как и в любой другой искусственно созданной группе, где люди разного происхождения, с разным уровнем подготовки так бесцеремонно собраны под одну гребенку. Удивительно то, что несмотря на разные религиозные взгляды, социальное происхождение, люди учатся жить и работать вместе. Мне повезло, благодаря таким парням, как Коротышка, я понял, что образование, как и прочие, так называемые «различия» есть не более чем случайный ярлык, навешиваемый судьбой, тонкий слой, небрежно нанесенного лака, под которым кроется настоящий человек голый, не ведающий стыда. Мне вдвойне повезло, что я понял это до того, как получил офицерское звание. Офицеры, которых ненавидят больше всего, ответственные за эту грязь, те кто смог вписаться в армейскую кастовую систему не ведали этих истин, или слишком быстро забыли их. Возвращаясь к Коротышке: Между нами не было никакой неловкости или натянутости, мы сдружились с самого начала и с того же момента почувствовали силу единства. Первую нашу ночь на позициях рядом с Юпеном, нельзя назвать удачной, мы по очереди с Коротышкой стояли на часах, а он был благословен среди людей, у него имелись калоши,5 а у меня не было даже широко разрекламированных «штурмовых ботинок» вместо них я носил обычные башмаки пятидюймовой высоты. Наше поле было бассейном, наполненным снегом и грязью, испещренное воронками, полными ледяной воды, глубина жидкой грязи варьировалась от шести до двенадцати дюймов и я никак не мог взять в толк, как стоять в грязевой луже глубиной двенадцать дюймов так, чтобы грязь не затекала через край пятидюймовых ботинок. Рано поутру я пошел на командный пункт, чтобы наполнить фляги водой, но воды там не оказалось, и я потащился сквозь грязь к ближайшему деревенскому дому, где днем раньше я заприметил симпатичную молодую женщину с ребенком на руках, которая улыбалась и махала нам по прибытии. На мой робкий стук в дверь отворила та же улыбчивая женщина, она пригласила меня войти, я долго отказывался, так как мои ботинки были облеплены грязью, а ее кухня сияла чистотой, но она настояла, и я вошел внутрь. Полчаса я провел в преддверье рая, сидя в мягком кресле у горящей печи, попивая теплое молоко. Помимо женщины в доме находился ее муж, его не взяли в армию из-за поврежденной ступни. Вдвоем мы посетовали на ужас войны, его пять братьев оказались в Вермахте и все к этому времени были убиты, либо пропали без вести, а еще он сказал мне: «Все, чего хочет любой человек это возвращаться с работы в свой дом к жене и детям». Святая правда! Несмотря на их гостеприимство, я старался не говорить ничего, чтобы походило на «информацию» они казались добрыми и хорошими людьми, но как я мог быть уверен? К этому времени я был сбит с толку тем, какими эти люди могли быть по отдельности и, что они представляли из себя, как общество. Генерал Эйзенхауер выпустил приказ, запрещающий солдатам иметь сношения с немецкими гражданскими лицами, меня могли наказать просто за то, что я сказал Guten tag этим людям. Надо сказать, что наши офицеры и унтер офицеры высокого ранга жили в немецких домах, деля их с семьями, и только солдатики одиноко замерзали в грязных норах. Я пытался убедить себя, что этих людей не коснулась нацистская пропаганда, так как они живут неподалеку от Бельгии, но внутренне я понимал, что это ни что иное, как сделка с совестью, да и как определить границы распространения этой чумы? Разве она прекращается там, где на карте написано: «Здесь кончается Германия и начинается Бельгия»? Так что я старался ничего не говорить на военные темы, и наш разговор касался самых невинных материй. Этой ночью нужно опять стоять на часах, а ноги все еще мокрые с прошлого раза, нам строго настрого запрещается снимать обувь даже днем, когда мы не заняты ничем, а только кутаемся в одеяла, дело в том, что ноги сильно опухают и обувь невозможно одеть в спешке, поскольку сохраняется угроза контратаки. Когда я стоял на посту, то играл в мрачную игру с самим собой, днем я постелил доски и считал минуты, нет даже секунды в ожидании того, как доска утонет в грязи и жижа снова доберется до моих лодыжек. Я переносил вес с ноги на ногу, увеличение нагрузки на несколько секунд отзывалось болью в ступнях. Так два часа тянутся до бесконечности, пока ты медленно считаешь до шестидесяти и так сто двадцать раз.

7-е декабря.

Сегодня уже три года6

Весь день мы провели, кутаясь в одеяла, нам было запрещено перемещаться в дневное время, так как враг неотступно следит за нами, покидать окопы разрешалось только в случае крайней природной надобности. Наша открытая позиция делала подвоз еды невозможным. На завтрак мы бегали небольшими группами, когда еще было темно, ели холодное второпях и затем мчались назад, и сменяли другую группу. На обед давали холодные С-пайки, которые мы съедали прямо в окопе. Ужин также проходил в потемках; пробежка по дороге, быстрое потребление еды и бегом назад в объятия ледяной ночи. Сегодня, однако, нас ожидали неожиданно радостные вести: другое отделение сменяет нас на позициях, и следующие двадцать четыре часа мы проведем в ближайшем тылу на сеновале. Охваченные радостью, не взирая на грязь, мы направились к каменному амбару, позади командного пункта взвода, в амбаре было холодно, но зато сухо и полно душистого сена. Мне особенно повезло, меня назначили на место телефониста на одну смену на командном пункте. Телефонный пост располагался в гостиной дома, кресло, горячая печь, электричество! Я грелся у огня до тех пор, пока ручейки пота не заструились под моим шерстяным бельем, я снял ботинки и пристроил их у бока печки, наблюдая, как от них идет пар, носки повесил на трубу и постоянно переворачивал их, следя, чтобы не подгорели. Я спал на полу у печки, и просыпался, чтобы ответить на звонок с передовой и передать его дальше на КП роты. Эта была прекрасная ночь. Каждую одну ночь из трех нас отводили для отдыха в сарай. Три стрелковых отделения во взводе менялись таким образом, что одно отделение отдыхало. На ферме жили женщины и дети, три приятные старушки, две молодые женщины, девочка лет трех и грудничок. Женщины все делали по хозяйству сами, одна из них, узнав, что я немного говорю по-немецки принялась трещать без умолку и показала мне письмо от своего племянника двадцати четырех лет, который находится в лагере для военно-пленных в Нью-Йорке, его захватили два года назад в Африке, где он был в армии Роммеля.

Прошлую ночь опять провели на наблюдательном посту, ночь была ледяная, снег с дождем хлестал по спине, а мы кутались в одеяла и не знали, куда от него деться, я понял, что очень трудно целиком закутаться в одеяло, и при этом держать винтовку М-1 на готове. Время тянулось очень долго. Ждать это хуже всего, не знаю, может быть, бой гораздо более страшен, но чаще кажется, что ждать неизвестности все-таки хуже. Я думал о покойнике Гилмане, который был жив всего-то неделю назад. Кто будет следующим? Мы коротали время, кутаясь в одеяла, переговариваясь шепотом, а чаще просто молчали и думали. Слишком много времени для разговоров, чересчур много времени для мыслей. Прошлой ночью мы с Коротышкой улеглись в «постель» в 6 вечера, наша смена начиналась в полночь и было время выспаться. Я не спал и ворочался в одеяле, кости ныли от долгого бездействия, а мозг взрывался от предчувствия ЧЕГО-ТО. Джерри опять обстреливали наши позиции, пытаясь дотянуться до нас отвратительными пальцами. Мы видели, как снаряды взрываются в поле рядом с нами, следили за взрывами сквозь щели в крыше нашего укрытия испуганными глазами, а еще с напускной бесшабашностью делали ставки на то, куда упадет очередной снаряд. Много часов я обдумывал детали своего возвращения домой, я тщательно выверял каждый свой шаг, обмусоливал даже самые пустячные вещи. Например я думал, когда лучше всего зайти в дом, в котором часу? Рано утром, поздней ночью или во время обеда? Хотел бы я, чтобы дети проснулись, когда я войду, или будет лучше прийти ночью, тихонько подняться по ступеням в детскую, приоткрыть дверь и увидеть, как они сопят в своих кроватках, вдохнуть их сладкий запах. Эта игра ума была бесконечной и отравляющей, хотя в монотонной скуке последних дней и ночей она немного согревала своим волшебством, а в голове снова заводится унылая волынка: «Когда же наконец все это кончится?» Я простаивал долгие часы в карауле, мое искаженное лицо было обращено к таинственному и зловещему небу и выражало не горе, нет, оно выражало безумие и тоску связанного пленника. В эти часы молитвенным барабаном в моем мозгу крутилась фраза: «Когда? Когда?» Армейская газета «Звезды и полосы» поразительно не информативна, никаких намеков на предстоящий конец войны не слыхать, кажется я проиграю свои восемнадцать франков, поставленных на то, что война кончится к Рождеству. Последнее время все мы очень нервные, кроме снарядов, свистящих над головой, наш сектор довольно спокойный, слишком спокойный. Мы постоянно задаем вопросы на которые никто не может ответить: « Почему так тихо? Готовится новое наступление? Почему весь северный фланг затих и все внимание приковано к армии Паттона на юге? Что происходит там с продвижением русских в Восточной Пруссии? Почему это не кончается? Когда все это кончится?» Я знаю, что так можно сойти с ума, что-то обязательно должно произойти вскоре, иначе мы перегрызем друг другу глотки, уже сейчас недавние друзья поглядывают косо друг на друга и случилось несколько жестоких драк. Мы притихли в последнее время, снег идет и идет, его уже намело полтора фута толщиной, мы спрашиваем себя: «Как можно сражаться в таких условиях?»

1 Stars and stripes- газета «звезды и полосы» издается в США с 1861 года, специально для военнослужащих, находящихся зарубежом.

2 Stephen Crane (1871-1900) Американский писатель и журналист, писал в жанре реализма, его творчество оказало сильное влияние на Эрнеста Хемингуэя. Прим пер. 

3 С нами Бог. Нем. Прим пер. 

4 Фи Бета- почетный университетский клуб в США в который вступают лучшие студенты, отличившиеся по философии и свободным искусствам. Существует с 1776 г. Прим пер. 

5 Overshoes- калоши, состоящие из резиновой подошвы и матерчатого верха, которые надевались поверх армейских ботинок. Прим пер.

6 Имеется в виду три года со дня нападения японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941

***

Перевод Бориса Степанова специально для Альманаха "Искусство Войны"


Продолжение следует

Социальные сети