Положи меня на траву. Глава 4. Часть 1

Автор: Ганттер Рэймонд Рубрики: Военлит, Переводы, Европа, Судьба Опубликовано: 30-11-2012


«Мы узнали, что это была Битва за Выступ лишь несколько дней спустя».

20 декабря. Утро.

Я сижу на крыше блиндажа, где-то в Бельгии, а может в Германии, мне немного не по себе, я завернулся в одеяло и думаю, что немцы разглядывают меня с холма на той стороне долины, тем не менее, я уверен, что нахожусь вне досягаемости стрелкового оружия, а уж если они начнут закидывать меня минами, то я успею нырнуть в свою нору.

Последние три дня были какими-то сумасшедшими и жесткими, за это время я едва ли спал двенадцать часов и теперь меня трясет и я не уверен, что все написанное мной сейчас будет достаточно связным и преисполненным смысла.

Вернемся немного назад, воскресенье 17-го декабря…

После того, как офицеры заверили нас в то, что мы будем долго отдыхать на теплых Бельгийских квартирах, нас разбудил посыльный в 5.30 утра и сообщил о том, что объявлена тревога, немцы сбросили десант где-то неподалеку от нас, из штаба приказывали выставить по одному часовому около каждого дома. Нужно ли говорить, что после этого никто из нас больше не спал. В 10 утра гонец снова вернулся и объявил четырехчасовую готовность . Горестно и абсолютно безмолвно мы начали паковать свои вещи, не было ни шуток, ни обычного хвастовства и обещаний вскоре продемонстрировать чудеса храбрости. Счастливого Рождества!

Все торопились написать еще одно последнее и самое важное письмо, но вскоре нам сообщили, что письма больше не будут приниматься для цензурирования и отправки, уже написанные письма мы могли взять с собой или порвать, все закрутилось очень быстро и у офицеров просто не было времени разбираться с солдатскими письмами, потом нас позвали на раздачу еды. Пока мы стояли на раздаче, пришел еще один приказ, явиться с вещами на командный пункт роты к 3.30. Вместе с обедом нам выдали по два больших сэндвича с тем, чтобы съесть их, когда придет приказ, следующий обед будет непонятно когда, и эти сэндвичи возможно придется растянуть надолго. В 3.30 мы сказали “auvoir нашим Бельгийским друзьям. Они столпились в дверных проемах и окнах своих домов и прощались с нами бодро, но вместе с тем неуверенно, они целовали нас и пожимали руки, а на их лицах застыл страх. Мы шли молча, отбивая ритм тяжелыми подошвами по булыжной мостовой, слышно было как позвякивает оружие и скрипят ремни. Весь город выстроился сбоку от дороги, тонкая линия женщин стариков и детей, они стояли замерев в одной позе, охваченные вернувшимися страхами, лишь дети пытались улыбаться. Проходя мимо мы видели, как женщины одна за другой закрывали лица передниками, чтобы скрыть слезы. То были странные и печальные проводы, все походило на похоронную процессию.

В шесть вечера мы выехали из деревни в набитых до отказа грузовиках, замерзшие, голодные и конечно напуганные. Все, что мы знали это то, что нас везут по направлению к фронту, а дорогу обстреливают немецкие самолеты, нам было приказано спрыгивать с грузовика в случае появления в небе самолетов. Не знаю, каким образом это можно было сделать быстро, когда машина была так забита людьми, оружием, рюкзаками, невозможно было рапрямить ногу, чтобы не потревожить еще восьмерых. Транспорт перемещался по дороге, чтобы не привлекать внимания вражеской авиации, танки, джипы, грузовики и «мясные фургоны» сновали в обе стороны, освещая путь специальными фарами. Мы проежали пятьдесят или семьдесят ярдов, а затем останавливались, еще двадцать ярдов и снова остановка, полмили и снова вставали. Той ночью мы проехали лишь двадцать миль, но это заняло шесть часов. Мы проезжали через большой город Вервье, там соблюдалась строжайшая светомаскировка, однако, проезжая мимо здания гражданской администрации, я увидел, как кто-то неосторожно приоткрыл дверь. В вестибюле,на краткий миг показалась Рождественская елка, она была покрыта золотой фольгой и сияла лиловыми огнями. Еще долго после этого я проклинал свою судьбу.

Мы разгрузились в полночь посреди соснового леса, земля под ногами была покрыта снегом и слякотью, вокруг не было никаких строений. Мое отделение расположилось вдоль дороги, которая отходила от основного шоссе и убегала в лес, нам приказали окопаться по обеим сторонам от дороги. Я был в состоянии глубокого шока, и думаю я был не одинок в этом ведь и другие, такие же зеленые, как я наконец осознали, что идет настоящая война. Враг был так близко, что нас предупредили обращать внимание на любой шум, окликать издали любого человека, нам сказали смотреть в оба и держать ухо востро, быть готовым к нападению с тыла, так же как и со стороны угрожающих черно-белых глубин леса, лежащего перед нами. Когда мы закончили копать укрытия на двух человек, один оставался на страже, пока второй отдыхал внутри. Мы с Коротышкой отрыли яму глубиной полтора фута, и обнаружили, что она заполняется водой с той же скоростью, с которой мы копаем. По-началу мы этого даже не замечали, так как просто не видели воды, стоя в яме, мы уже так замерзли и промокли, что немного еще ледяной воды не добавляло новых ощущений. После короткого совещания, мы решили вырыть новую ячейку. Я съел один из моих бутербродов, ощущая злорадное удовлетворение от того, что нарушаю приказ. Новая ячейка оказалась таким же колодцем, что и предыдущая , мы были всего в шести дюймах от поверхности воды. Мы решили послать все к черту и дождаться утра, когда по- крайней мере можно будет все разглядеть, а пока испытать судьбу и артиллерию джерри. Зная, что не усну, поскольку физический дискомфорт заставляет меня корчится в муках жалости к себе, я отправил Коротышку спать, а сам уселся караулить на всю ночь. Коротышка набросал толстый слой сосновых веток на дно нашей ячейки и улегся. Я укутался одеялом и постарался забыть о том, как мне было холодно и плохо, и как у меня болит шея под гнетом стальной каски. Я коротал ночь, куря сигарету за сигаретой, пряча огонек в ладонях. Меня посетила романтическая мысль, что мне безразлично отчего умереть, от пули снайпера или от пневмонии, разве, что от пневмонии будет дольше. Задолго до наступления утра, я начал нервно вздрагивать каждый раз, когда дерево позади меня содрогалось и кряхтело под тяжелым грузом снега. Я начал воображать, что там с тыла ко мне крадутся полчища гигантских врагов, зажав в зубах кинжалы. Наконец рассвело, и я съел свой второй сэндвич, набрал воды из вне всяких сомнений грязного ручья по соседству и заварил себе горячего шоколада, растопив свой D-батончик.1

Весь день мы ждали, что должно произойти нечто, слухи были просто невероятные: « Двадцать шестой полностью уничтожен»… «Немцы снова взяли Юпен»… «Парашютисты высадились в разных местах по всей Бельгии»… «Союзники отступают по всему северному сектору» Мы узнали, что вокруг нас разворачивалась Битва за выступ лишь несколько дней спустя. Я полагаю, что это хорошо, что мы не знали, насколько плохи были наши дела. Еще недавно конец войны казался нам таким близким, а теперь всех охватило мрачное предчувствие, что она продлится еще сколь угодно долго. Никто ничего не знал, ни где мы были, когда мы снимемся отсюда и куда нас направят. Кое-кто из офицеров и сержантского состава говорил, что это возможно ложная тревога, и возможно мы вернемся в Минери, где и продолжим наши каникулы. Стоя на часах и переминаясь с ноги на ногу, мы могли лишь мечтать о тепле и горячей пище. Мы провели еще одну ночь Восемнадцатого декабря, между сменами я мог поспать на влажных сосновых ветках, расположившись у корней большого дерева, с веток которого постоянно капало, я пытался уснуть, но так и не смог. Мы чередовали посты вместе с парнями из соседней ячейки, стоять приходилось по два часа вместо одного, но зато можно было переговариваться тихим шепотом. Мы были не одиноки в ночи.

Девятнадцатого числа нас, наконец, покормили. Вместе с едой нам доставили и наши скатки, выгрузив их прямо в грязь. Сгибаясь под их весом и кряхтя, мы притащили их к себе в норы, а через два часа нам приказали нести их обратно. Мы выдвигались. Никто не имел и малейшего понятия о том, куда нас посылают, но по рядам тихонько и с надеждой шептались: «Минери»? Я оставил надежду, когда командир сунул мне две сигнальных ракеты для моего винтовочного гранатомета, и тщательно проинструктировал в какой момент их нужно будет запустить. На КП роты мы оставили себе только то, что понадобится в бою, скинув шинели в одну кучу, а дополнительные одеяла в другую, таким образом, у нас осталось по одеялу на брата. Наконец показались грузовики, мы погрузились и уехали.

За несколько минут до отправления я увидел в руках у кого-то листок «срач бумаги» так мы называли короткие официальные листки, которые распространяли в войсках ежедневно, но мы их редко видели в нашем подразделении. Там было написано, что Фон Рунштедт начал генеральное контрнаступление на фронте шириной в 75 миль, в Бельгии были выброшены немецкие парашютисты на большой территории. Положение выглядели скверно. Мы проехали примерно пятнадцать миль, по дороге нам попадались указатели, ведущие к таким городам, как Мальмеди и Ставло, о них упоминались в информационном листке, что они стоят на направлении немецкого удара. Мы слезли с машин, и пошли пешком, сохраняя интервал в двадцать ярдов между людьми. Приблизившись к деревне, мы увидели массу наших танков, самоходок, пулеметов и зенитных батарей, которые были скрыты в самой деревне и вокруг нее.

 

21-е декабря.

Эта ночь была самой длинной в году, хотя когда стоишь на часах, каждая ночь тянется бесконечно. Я продолжу с того места, где я прекратил писать вчера, когда мои замерзшие пальцы выронили карандаш, и отказались брать его снова.

Мы продвигались через деревню, но как только рота G стала спускаться по главной улице, мы услышали рев самолетов над головой, в ту же секунду все, что могло стрелять открыло огонь, пулеметы стучали, впрямь как мои зубы, во время ночных бодрствований в карауле. Мы бросились врассыпную, как стая испуганных куропаток, ища спасения в канавах, которые шли вдоль дороги. Коротышка шлепнулся брюхом в канаву, с приличным течением, это мне показалось уж слишком, я просто спрятался за бровкой канавы, притворившись наиболее как можно более беззащитным и жалким ( жалкий вид никак не влияет на бесстрастный выбор пулеметной пули, он просто появляется сам по себе, когда опасность близка) Спустя миг, три нацистских бомбардировщика пролетели прямо у нас над головами, так низко, что я могу поклясться. Что ощутил тепло их двигателей. Не знаю, почему они не обстреляли нас, упустив свой шанс убить кого-нибудь. Этот эпизод длился милосердно долго, но достаточно, чтобы кровь успела застыть в жилах. Не обошлось и без комического момента; Коротышка выбрался из своей канавы, с лицом скрытым под грязевой маской, а при каждом шаге с него лились целые потоки воды. Мы немного подождали, что самолеты вернуться, затем нас отвели на окраину деревни, где приказали окопаться. Наш взвод был на самой первой линии укреплений, то есть между нами и врагом был только ландшафт, хотел бы я какой-то более надежной защиты. Мы столпились на южном склоне возвышенности, которая закрывала вход в невероятно красивую долину, было это в Бельгии или в германии, я не могу сказать. Я знаю только, что мы были в нескольких милях от Мальмеди, а ближайшая деревня называлась Вэм. Мы с Коротышкой вырыли свою «лисью нору» в том месте, где живая изгородь встречалась с забором, позади нас примерно в 70 футах у подножья холма бежала дорога, наши ближайшие соседи- расчет базуки, расположились по другую сторону дороги, мы с Коротышкой чувствовали себя покинутыми на нашем одиноком посту.

Первую ночь, 19 декабря мы с Коротышкой провели, меняясь на на посту, каждые два часа. Было очень холодно и нам ужасно не доставало наших шинелей, из всей одежды на нас были одеты только тонкие свитера и хлопковые полевые куртки, никаких перчаток, одно дело, нам было тепло во время марша, но совсем другое, торчать в сырой норе без движения. Когда я сдавал смену, я пытался поспать, завернувшись в два одеяла, но даже так ледяная сырость просачивалась внутрь и отгоняла сон. Артиллерия громыхала всю ночь и продолжает стрелять до сих пор, если это идет большое сражение, то оно сильно отличается от моих представлений и походит на какую-то безумную чехарду, поскольку наши пушки стреляют со всех направлений, также, впрочем, делают и немцы, полностью сбивая нас с толку. Даже наш командир отделения не представляет, где находятся наши линии, нам было приказано быть готовым к отражению возможной атаки в двух направлениях, но судя по всему, как раз с этих двух направлений и стреляет наша артиллерия по немцам, к которым мы в итоге оказались спиной! Совершенно отчаявшись, мы попросили нашего командира объяснить ситуацию, но оно беспомощно ответил, что ему лишь приказали привести нас сюда, и это все. Мы были ужасно не в себе по поводу наших позиций, наша кожа съеживалась от рокового предчувствия того, что немцы двигаются на нас с тыла, пока мы с невинной уверенностью поджидаем их с другой стороны.

Жужжащие бомбы все еще летят, они бороздят небо причудливой паутиной траекторий, хотя большинство из них появляются оттуда, где, как нам кажется находятся позиции врага. Мы наблюдали за одной из них, которая вела себя очень странно, повихляв туда-сюда, она как будто бы загорелась, я мог разглядеть ее совсем четко, было два часа ночи, а небо было ясным. Когда звук ее двигателя стих, я затаил дыхания и приготовился услышать грохот падения, но она продолжила полет, и огонь ее выхлопа становился все ярче, по мере того как она удалялась, наконец она скрылась за горизонтом. Сегодня днем только и было разговоров, что об этой бомбе, многие думают, что это новое секретное оружие. Она озарила собой огромный кусок неба, а облака светились пунцовым цветом, когда она разрывала их толщу.

Артиллерийский и пулеметный огонь все не стихает, когда ты лежишь, то отголоски взрывной волны от больших снарядов отдаются у тебя в животе, и что самое удивительное еще и в горле. Весь день 20-го декабря мы с Коротышкой работали над нашим укрытием. Правы опытные солдаты, которые говорят, что работа над ячейкой не кончается никогда. Сначала ты копаешь, чтобы укрыться от обстрела и работаешь очень быстро, затем, если выдается время, ты начинаешь устраиваться поудобнее. Ты все еще добавляешь последние штрихи, когда приходит приказ выступать, и ты начинаешь все с начала на новом месте.

Мы расширили и углубили нашу первоначальную ячейку, положили на дно доски и бросили на них сено толщиной не меньше фута, и то и другое было утащено с фермы по соседству. Крыша была также сделана из досок, результат налета на поленницу, поверх них легли джутовые мешки из амбара, чтобы постелить еще сена сверху пришлось совершить еще один рейд на ферму, наконец мы навалили еще два фута земли на крышу. Таким образом наш маленький блиндаж стал теплым, распространяющим аромат сена дворцом, которым мы очень гордились. Следующую ночь мы опять менялись каждые два часа, но зато я спал в тепел в свободные часы и на следующее утро чувствовал себя почти человеком. Единственным достойным упоминания событием стал пожар в городке неподалеку, начавшийся после того, как наш снаряд попал в один из домов. Это произошло, как раз в мою смену и пожар яростно горел всю ночь.

Самым шокирующим и неуместным сейчас на этой стадии войны, кажется присутствие гражданских. Утро разрывается от грохота орудий, сдобренного ружейной перестрелкой, но затем, когда вдруг установится тишина, неожиданная и резкая, как прервавшийся разговор. Тогда ты слышишь мычание коров, петушиное кукареканье, кур, пронзительно кудахчущих над потомством. Мы увидели маленького мальчика, играющего с собакой посреди двора в долине. Эту долину мы прозвали «Ничейная земля» и смотрели туда со страхом и подозрением.

Сегодня утром в долину отправился патруль из семи человек, мы наблюдали, как они спустились с холма, прошли сквозь рощу, в каждом движении чувствовалась осторожность и и напряжение, они быстро перебегали открытые пространства, которые нельзя было миновать как-то иначе, винтовки держались наготове, кажется они использовали все ходы и приемы, которым учат, во время подготовки, и вдруг ах! Несмотря на всю их осторожность и незаметность, они нос к носу сталкиваются с тремя гражданскими прямо за поворотом тропинки. Это был мужчина с тремя маленькими девочками, они уставились с удивлением на явно рассерженных этой встречей солдат. Мужчина снял шляпу и все трое вежливо уступили дорогу патрулю. Они не успели пройти и нескольких ярдов, как снова столкнулись с парой местных, на этот раз с мужчиной и женщиной, одинаково безучастных, но разглядывавших людей в униформе с вежливым любопытством, как разглядывают древние диковинки в витринах. Парни из патруля были очень обескуражены, наблюдая эту сценку из своей ячейки, я давился от смеха и в тоже время меня переполняла злоба на этих людей. Гражданские превратили эту сценку в фарс, так будто-бы они наткнулись на группу взрослых мужчин, играющих у себя в квартале в «копов и бандитов», мы смутно думали про себя, что гражданские играют не по правилам и совершенно невпопад, хотя может быть это мы были лишними в этой игре. В любом случае это так не похоже Голливудский образ войны.

 

22-е декабря.

Ты совершаешь ужасную ошибку, если делаешь свою ячейку слишком удобной, на следующий день обязательно нужно выступать. Так и случилось, вчера нас направили в другое место, причем не весь взвод, а только одно отделение, да еще пулеметный расчет. Мы вскарабкались на холм, где пересекались проселок и пешеходная тропка, пулемет был установлен на перекрёстке, а нас с Коротышкой отослали вниз по тропе в качестве охранения для пулеметчиков, нам приказали зорко бдеть за левым флангом. На правом фланге закрепился расчет базуки, заодно на дороге было наспех установлено несколько мин, причина такой поспешности была слишком очевидна: свежие следы гусениц танка МАРК-IV.2 Мы с Коротышкой отрыли индивидуальные ячейки на расстоянии 50 футов друг от друга в сосновой аллее, перед нами расстилалось заснеженное поле, а за ним где-то были позиции немцев, нам нечего было бояться немецкой пехоты, она не проявляла никакой активности, за исключением снующих патрулей. Настоящей угрозой были танки.

Мы сменялись на часах по очереди с семи вечера до семи утра. Пулеметчики несли вахту вдвоем, также и мы с Коротышкой, а Лео Аллен, стрелок из базуки со своим номером были в третьей смене. После этой ночи я стал ярым ненавистником всех людей из взвода поддержки. Эти самовлюбленные и трусливые пулеметчики капитально обвели нас вокруг пальца в деле смены постов. У нас с Коротышкой не было часов, и пулеметчики это знали, с помощью дьявольской хитрости и манипуляций с собственными часами, они так объегорили нас, что когда мы утром сверили наши отметки, то оказалось, что мы с Коротышкой продежурили шесть часов или даже больше, Лео и его приятель- больше четырех, а эти хитрые ублюдки едва ли проторчали на холоде больше часа! Охренеть!

Я не мог спать из-за холода, хотя вчера нам и вернули шинели, но шинель и одеяло не спасают, если ты вынужден спать прямо на холодной земле. В 10 вечера пошел снег мокрый и липкий, он шел всю ночь, моя ячейка оказалась слишком узкой и короткой, я соорудил некое подобие крыши и лежал, скрючившись на боку. На утро пальцы покрылись трещинами и распухли, невыносимую боль причиняли тонкие шерстяные ворсинки от одежды, они попадали в трещины и уходили глубоко под кожу. Выдержу ли я все это, эту ломоту в теле, причиняемую холодом, влагой, эти трещины на коже, недосып и недоедание? Конечно, если следовать спартанской традиции, то было бы лучше помалкивать про все это, так было бы наверное по-мужски, но все это действовало на солдат также, как и страх смерти и свист пуль, людей как будто бы обстругивали ножом, оставляя лишь маленький и жалкий огрызок. И это тоже часть войны.

Мы с Коротышкой сдали нашу последнюю смену около четырех утра, а потом просто сидели вдвоем и болтали до тех пор, пока не начало светать. Нам было приказано собираться в пять утра, идти на завтрак, а в пять тридцать нужно было немедленно сниматься с места. Но вот пробило пять и пять тридцать и даже шесть утра, а вестовой с приказом не являлся, снег продолжал валить и было по-прежнему холодно, мокро и темно. Наконец в полседьмого явился вестовой и приказал одному из нас идти за завтраком. Дело в том, что на передовой действует система, согласно которой один человек из каждой пары идет к месту раздачи пищи, там ест и приносит своему товарищу его порцию в котелке, тот, само собой, ест уже холодное, и поэтому они бегают за едой по очереди. Есть еще вариант, когда один человек приносит обе порции с собой и тогда уже они оба едят холодное. Так было в то утро 22го декабря. Я принес два громыхающих котелка с холодной пресной овсянкой и холодными оладьями, а еще кружку холодного кофе. Мы съели это все с большим удовольствием, а затем просто стояли и ждали, пока наконец не пришел приказ паковать вещи.

Мы кое-как добрели до командного пункта, я пишу эти строки, находясь в самом ужасном, отвратительном и вонючем коровнике, из всех какие я только видел. Все барахло было сложено в соседнем сарае, а сами мы решили скоротать время с коровами, с ними теплее, или мне просто э хочется в это верить. Бедные животные оглашают коровник своим мычанием, каждой из них на спину наброшено несколько солдатских шинелей, предполагается, что так они смогут быстрее высохнуть, и действительно над ними вьется пар, но кажется коровы не очень этим довольны. Не знаю, что там ждет нас дальше, первоначально нам сказали, что мы останемся в коровнике на ночь, потом через полчаса прошел слух, что мы выдвигаемся, чтобы зарыться в землю на другом поле. Нас всех просто воротит от этой перспективы; снег валит большими мокрыми хлопьями , тут холодно, как в аду, хотя мы по-прежнему здесь, или нам придется провести тут ночь, или мы выдвинемся с минуты на минуту. Сейчас у меня не осталось ни боевого духа, ни гордости, а только лишь какая-то упертость, пропади все пропадом, я выдержу все это, а если и буду ныть, то только про себя.

 

23-е декабря.

Завтра будет сочельник. Вы уже выставили большую красную свечу в окно, как обычно? А елка будет высокая? Мы расположились в коровнике на ночлег, прошлой ночью, в шесть вечера было приказано выставить посты и сменять их каждый час в течении ночи, а вскоре всех выгнали разгружать грузовики с колючей проволокой. В семь пятнадцать нам приказали одеться, взять все снаряжение и патроны. Мы должны были охранять саперов, которые устанавливали мины и тянули проволоку в том месте, где ожидалась атака, это было в полумиле от нашего коровника.

Эта была одна из тех редких прекрасных зимних ночей, стало еще холоднее, снег хрустел под ногами, что было чертовски плохо с военной точки зрения, но этот звук был таким приятным и знакомым. К тому же земля промерзла, и по ней было легко и приятно шагать, после месяцев непролазной грязи. Месяц был ослепительно ярким, а вечерняя звезда сверкала, что твоя жужжащая бомба. Мы стояли на посту парами, сменяясь каждый час, во время отдыха мы сидели в пустом фермерском доме, пытаясь отогреть задубевшие руки над неверным огоньком карманной химической печки, (эта штука размером с плитку шоколада предназначена, чтобы погреть миску супа, если у тебя есть суп или чашку кофе, если найдется кофе, или чего-нибудь еще, если у тебя найдется что-нибудь еще) Мы думали работа по охране саперов продлится всю ночь, но в половину второго они уже закончили. Несмотря на ужасный холод это была достопамятная ночь: Небо прочертили несколько жужжащих бомб, артиллерия работала не переставая- мы постоянно наблюдали лиловые и золотые сполохи на горизонте. Несколько немецких самолетов пролетели над головой, им в след яростно застучали наши зенитки, один из них ярко вспыхнул и устремился к равнодушной земле, подобный Икару. Я глядел на Вечернюю звезду, Рождественскую звезду и старые Рождественские песни звучали в моем сердце: «In Dulci Jubilo” «Мы трое Волхвов», «О, маленький город Вифлеем» Я вспоминаю то, как мы праздновали Рождество с тобой, как мы делились нашей радостью, и все эти приметы праздника: оберточная бумага и печати, красные ленты и свечи с душистым перцем, зелень в окне, сияющее торжество рождественской ели, запах специй и рождественского печенья. Так много всего я должен наверстать, когда вернусь домой. В два часа мы вернулись в конюшню и легли спать, в пол шестого уже привезли завтрак, кажется, я так и не проснулся пока ел. Сегодня получил много почты, в основном это старые письма, самое последнее было датировано восемнадцатым ноября и так сложилось, что я не получил никаких Рождественских подарков, хотя некоторым ребятам повезло больше. Примечание: Мой первый подарок пришел через несколько недель после Рождества, последний в Пасхальное Воскресенье, я не виню нашу почтовую службу, в сложившихся условиях эти ребята творили чудеса, просто так сложилось.

Последние дни меня больше всего беспокоит то факт, что я не могу писать тебе, я знаю, вскоре ты получишь письмо, из которого узнаешь, что я снова оказался в Бельгии, письмо будет датировано как раз тем днем, после которого началось большое немецкое контрнаступление, а как мы слышали, газеты дома только и делают, что трубят об этом. После этого наступит тишина, мне не дает покоя мысль, что ты будешь мучиться, представлять себе разное, а я не смогу ничего сделать, никак облегчить твои страдания. Офицеры не цензурируют писем пока мы на передовой, и это может продлиться недели, месяцы.

Не знаю чего ждать от сегодняшней ночи, может, мы останемся здесь, а может, выдвинемся куда-нибудь, а можем опять пойдем тянуть проволоку. Прошлой ночью один офицер сказал нам, что два Джерри, которых взяли накануне, сообщают, что сегодня готовится наступление. Командование ждет его на рассвете, что доказывается фактом ночных работ по укладке мин и натяжению проволоки.

Вот уже полдень, но так ничего и не произошло и мы готовы сниматься с места по первому сигналу. Тот же самый офицер, кстати, сказал, что как только немецкое контрнаступление захлебнется и их снова отбросят, то : « Тут то войне и конец» Когда слышишь, подобные заверения из уст власть придержащего, то очень трудно удержать хрупкое равновесие, не успели бы вы сосчитать до десяти, а я уже считал дни, за сколько я доберусь отсюда до Сиракуз штат Нью-Йорк.

Сегодня мы прочитали в «Звезды и Полосы», что фондовая биржа достигла очередных сумасшедших высот, трейдеры опьянены новостями о немецких успехах и надеждами, что война продлится вечно. Боже! Что это за мир, где одна половина жиреет за счет другой? Я вспоминаю юного Гилмана, который был мертв еще до того, как он понял, почему он здесь и за что он сражается… ладно не будем об этом.

 

24-е декабря.

Сейчас полдень и ужасно холодно, а еще ужасно тоскливо, нигде не можешь найти утешения, ни почты, ни посылок за целый день. Прошлой ночью мы опять тянули колючку, это внесло толику разнообразия в нашу жизнь. Нелегкая работенка становится вдвойне тяжелой, когда на тебя навешана гора оружия и всякого снаряжения. Если получится, то представь себе: нулевая температура, вокруг расстилается заснеженный холмистый ландшафт, а тебе приходится тянуть проволоку в специальных полотняных варежках, которые обычно носят саперы специально для этих целей. Вскоре пальцы немеют от холода и большемерные громоздкие варежки начинают только мешать, в конце концов, ты просто раздраженно срываешь их, предпочитая работать голыми руками. Ледяные шипы колючки рвут твою плоть, но задубевшие руки не чувствуют боли в течении нескольких минут. В конце концов, пальцы окончательно перестают действовать, и ты пихаешь руки под рубашку, к живительному теплу своего живота, единственного места на твоем теле, которое еще сохраняет тепло. Потом ты снова берешься за дело, но стоит нагнуться и висящая за спиной винтовка звонко бьет тебя по чайнику, ремень пытается тебя задушить, патронташ на поясе пребольно давит на бедра, а ручные гранаты, висящие на лацканах куртки наливаются свинцовой тяжестью. Наконец, когда тебе остается лишь кое-что подправить, долбанная противогазная сумка падает со спины и зависает у тебя перед глазами. Натягивание колючки -  это прекрасный спорт.

Прошлая ночь была так же сказочно хороша, как и предыдущая, но в этот раз мне было не до ностальгических воспоминаний о Рождестве. Около 11 вечера, после четырех часов работы враг принялся обстреливать нас из минометов. Немцы зашевелились еще раньше; взлетали сигнальные ракеты, иногда пролетал самолет-корректировщик и все в таком духе, мы забеспокоились, поскольку наши силуэты прекрасно выделялись, освященные серебристой луной. Первая мина упала довольно далеко, но вторая ударила в 150 ярдах от того места где работали двое саперов, взводный сержант, еще один унтер-офицер и я. Мы распластались по земле, поблизости не было не то что окопа, но даже и никакой впадины или ямки в земле, где можно было бы укрыться. Мы все боялись, что мины будут падать «лесенкой» это такая артиллерийская манера стрельбы, когда каждый следующий выпущенный снаряд «нащупывает» цель, двигаясь как бы по ступеням лестницы. После нескольких напряженных минут ожидания наш сержант отправился на поиски другого отделения. (дело в том, что нас разбили на группы, работающие в удалении друг от друга, непосредственно моя группа оказалась в одиночестве на вершине холма, в то время как все остальные работали в лесу позади нас. ) Спустя миг после того как сержант скрылся из виду, другой унтер тоже отправился на ближайший пост, бросив напоследок, что собирается позвонить на командный пункт, чтобы получить какие-то распоряжения. Он был возбудимым двадцатилетним парнем, я его считал маленьким ублюдком, хотя связи между его возрастом и нравственными качествами не наблюдалось. Еще спустя какое-то время саперы посовещались между собой, и единогласно решив, что не являются пехотой, отправились восвояси. Я колебался некоторое время, но потом решил, что перспектива геройской смерти меня совсем не радует и тоже свалил. По дороге я наткнулся на того же возбужденного унтера, в это раз он выглядел еще более возбужденным, он размахивал руками и раздавал бессвязные приказы вернуться на НП роты, поскольку: "beacoup3" танков и Джерри двигались в нашем направлении. Мы поспешили домой, и, вернувшись в коровник, пересчитали головы, не хватало трех человек и среди них Коротышки.

Все просидели какое-то время, разговаривая в полголоса, ожидая, что вот-вот начнется канонада, которая бы означала, что немцы перешли в наступление, но все было тихо. Потом, несмотря на все опасения, мы отправились спать. Не успел я улечься, обуреваемый волнениями относительно судьбы Коротышки, он появился прямо у меня за спиной. Его история была проста: он работал неподалеку от линии наших окопов и когда начался обстрел, то он тут же нырнул в ближайшую лисью нору, и просидел там вместе с еще одним злополучным солдатиком, пока опасность не миновала. Другие пропавшие тоже оказались в целости и сохранности. Один из них вернулся вместе с Коротышкой и третьего нашли на командном пункте. Когда начался обстрел, он забился в истерике, прячась на дне ячейки, пока его не вытащили и не отвели на командный пункт. Это может показаться проявлением трусости, но это не так. Тот парень был одним из самых опытных ветеранов во всем подразделении, на его счету была кампания на Сицилии и в Африке, но он был трижды ранен и совсем недавно вышел из госпиталя, кажется он просто сломался и все, никто не винил его.

Наступило утро, а никакой атаки так и не произошло, все подумали, что : «beaucoup танков и пехоты» были порождены неуемной фантазией часового, который увидел вражеский патруль и вообразил, что это полномасштабное наступление. В 4 утра немецкий патруль обстрелял наш передовой пост, ранив двоих. Если верить слухам, газетам и нашим офицерам, то война должна была тут же кончится после того, как мы остановим это большое немецкое наступление. Мы только и обсуждали, что эти светлые надежды. Я стараюсь ни о чем таком не думать, я сосредотачиваюсь на любой работе, какой-бы она не была незначительной или грязной. Я знаю, что если начну думать, то все мои мысли будут о Ри и какого ей сейчас в этот момент, когда поток писем вдруг резко прекратился, а вокруг сыпятся мрачные выпуски радио новостей, пугающие заголовки газет, а в мозгу звучит фраза из моего последнего письма: «Где-то в Бельгии» то есть где-то прямо на пути удара Фон Рунштедта. Страшно подумать, чем наполнены ее дни и ночи, а я ничего не могу сделать.

 

Все еще 24-е декабря.

Я пишу из лисьей норы из которой только что наблюдал волнующее и такое редкое для копошащегося в земле пехотинца зрелище- массовую бомбардировку, которую производили тысячи наших бомбардировщиков. Волна за волной накатывались массы бомбардировщиков и истребителей, они безмятежно скользили по небу, их серебристые тела сверкали на солнце, а за ними, словно свадебная фата тянулись длинные дымные следы, а вокруг них, под ними и над ними расцветали яркие цветы разрывов снарядов ПВО. Я сказал: «безмятежно скользили» что же, пожалуй. Это преувеличение, не все вражеские зенитчики промахнулись, я видел, как несколько самолетов взорвались в воздухе, или устремились к земле в изящном пике. Для нас замерзших в этих окопах, жалких и измученных долгим бездействием это зрелище было абсолютно пьянящим. Я видел у парней слезы на глазах и знаю, что и мои щеки не оставались сухими. Мы уставились в небо и орали, что-то воодушевляющее, незатейливое и непристойное: « Эй вы прекрасные толстозадые птички, задайте этим ублюдкам!... Выбейте все на… из них!» И тому подобное. Самым невероятным во всем этом было количество самолетов, я сбился со счета после того, как насчитал не менее шести сотен за двадцать минут, а они все еще летели с запада. Теперь все, спокойной ночи! Не могу отделаться от мысли, что все это сегодня было добрым знамением, в конце концов, возможно, нас ждет доброе Рождество.

 

25-е декабря. Счастливого тебе Рождества.

Прошлой ночью мы сменили на позициях одно отделение, которое находилось там последние несколько дней, так, что я провел сочельник и встретил Рождество в окопе, напротив немецких позиций. «Эй там, Адольф! Frohliche Weinachten!4 Сочельник выдался одновременно прекрасным и чудовищным. Мы с Коротышкой болтали о том о сем, пока стояли на часах, было невероятно холодно, а холод то я еще могу стерпеть, но тут на меня напал понос! Разумеется, в мирной жизни, когда всегда неподалеку есть туалет, эта проблема превращается лишь в досадную неприятность, но здесь для меня она вылилась в крупномасштабную драму. Видишь ли, наша ячейка расположилась на гребне холма, торчащего посреди поля и, как можно догадаться нас беспокоит не отсутствие приватности, а снайперы. Сначала ты беспокойно оглядываешь немецкую линию окопов, потом расстегиваешь штаны и придерживая их рукой суетно выкарабкиваешься из окопа, делаешь свои дела в невероятной спешке, поттираешься на бегу, и с ужасом ожидаешь пули в свои замерзшие дрожащие ягодицы. Штаны застегиваешь уже, оказавшись в безопасности на дне окопа. Человек без штанов-довольно беззащитное создание, мечущееся в страхе от сознания того, что его берут на мушку. Я дрожал каждый раз, когда снимал штаны, ожидая, что меня вот-вот кастрирует снайпер, чье искусство меткой стрельбы сочетается с садистским чувством юмора. Артиллерийская канонада умолкала к полуночи, стрелять стали лишь время от времени, интересно, это из-за Рождества? В наступившей странной тишине война казалось такой далекой и я унесся на тысячи миль от Бельгии, всю ночь я высчитывал разницу во времени между нами и пытался представить, что ты сейчас делаешь… Сейчас она в сотый раз говорит детям, что да, да, да они увидят Санта Клауса… теперь она одевает их в зимние костюмчики, сейчас самое время начинать Рождественский праздник… Теперь все в сборе и дом шумит от радости и веселья… Сейчас она дома, в постели, она спит, или может быть плачет? Интересно, горит ли для меня в окне та большая красная свеча? Горит ли ? Да, я знаю, что так и есть, я знаю, я вижу эту свечу в Бельгийском небе, на немецких позициях и внутри нашего окопа, она лучится розовым хвойным теплом там, где еще минуту назад не было ничего, лишь стылые земляные стенки. В это утро, Рождественское утро нас не покормили, наш взводный забыл выслать вестового, чтобы позвать нас на завтрак, но мы надеялись, ждали, проглядели все глаза в надежде увидеть гонца, но потом надежда иссякла. Впрочем, я не возражал против этого, мое нутро было сильно потрепано поносом. Чуть позже я открыл упаковку С-пайка сделал себе немного кофе и съел две собачьи галеты. Коротышка открыл банку фарша с овощами и съел все холодным. Мы жевали в мрачной тишине, а я грезил о нашем традиционном Рождественском stollen (какая ирония, ведь это Немецкое блюдо) щедро начиненном орехами, изюмом и лимонной цедрой.

Прекрасный рождественский день, не так уж холодно, а небо переполнено самолетами… многих сбивают и они несутся к земле. Господь с вами добрые джентльмены5. Артобстрел был яростный, я видел, как снаряды рвутся на склонах холма, я не мог поверить своим глазам, это не могло быть Рождество, этого не должно происходить в Рождество! И хорошо, что нет рождественской почты, она не сможет убедить меня в обратном, в том, что на дворе действительно Рождество, и я смогу сказать: « Видишь, сейчас никакое не Рождество»! Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Мы получили сегодня настоящий рождественский ужин, хотя до нас он дошел уже остывшим. Индейка, соус, подлива из потрохов, картофель, кукуруза, кофе, пирог и пригоршня карамели. Настоящее пиршество. Я заканчиваю писать, ноги подкашиваются от холода, а пальцы настолько растрескались, что не могут удержать карандаш. Счастливого рождества тебе, дорогая! И еще более счастливого в следующем году.

 

26-е декабря.

Я по прежнему торчу в окопе на гребне холма, сижу прямо на бруствере, не обращая внимания на возможных снайперов, наслаждаюсь солнечными лучами, которые греют мне спину. Не могу отделаться от странных ощущений, когда спина нагрета солнцем, а висящие внизу ноги, остаются упрямо холодными. Кажется, что я промерз насквозь изнутри и представляю из себя ледышку, обернутую относительно теплой кожей. Грязной кожей.

Весь день и всю ночь артиллерия не умолкает, нанося удары по маленькому городку, который лежит в долине внизу, некоторые домики видны нам отсюда и мы также можем наблюдать передвижение немецких войск, которое вызывает нечто большее, чем просто любопытство, ведь их там довольно много. Прошлой ночью небольшой, но отчаянный отряд саперов прокрался на окраину городка и заминировал дорогу. Час или два спустя немецкий легкий танк беспечно покатился по этой дороге. Когда раздался взрыв, на лицах всех без исключения заиграла удовлетворённая улыбка. Еще чуть позже один из наших истребителей танков6 прямым попаданием поджег немецкий танк или бронетранспортер, он горел весь остаток ночи.

Прошлой ночью мой боевой дух достиг очередного минимума, я погружался в безумие, которое всегда поглощает людей заточенных в одиночных камерах. В течении дня меня грели воспоминания о праздновании Рождества, но вот ночью… ночью меня окружает лишь ледяной холод и пустота, у меня отняли все то, что мне дорого: музыку, книги, общение, Джефа, Саки и Тебя. Перед такой грудой напастей спасовала бы даже Элла Уиллер Уилкокс.7 Так все, пора закругляться, Джерри шлют нам подарки к празднику.

 

27-е декабря и снова в коровнике

Мы снова оказались в коровнике, нас сменили на позициях после ужина, ночь мы проведем здесь. Помнишь ли ты того парня, который сломался в тот момент, когда немцы стали обстреливать нас? Он больше не с нами, вот что произошло:

Весь следующий день 24го числа он мрачно просидел в углу сарая в полном одиночестве, узнав, что он из Сиракуз, я бросился к нему с приветствиями: «Дружище! Приятель! Земляк!» На мои вопросы он отвечал лишь невнятным озлобленным бормотанием из которого можно было понять, что разговоры о житье-бытье родного города его не очень-то интересуют. Его бесцветное лицо обрамляла черная борода, он кутался в шинель и смотрел пред собой, видя что-то такое, чего другие не могли видеть. Он ни с кем не разговаривал, старики поглядывали на него, что-то шептали друг другу и беспомощно пожимали плечами. Мы все чувствовали себя ужасно неловко, его напряжение передавалось всем нам. На рассвете мы приготовились снова выдвинуться на передовую, все построились в шеренгу, голова колонны уже успела обогнуть сарай, как вдруг сзади прогремел выстрел, тут же раздался крик заместителя командира взвода: «Эй Сарж, давай сюда, Джо Б только что застрелился»! Сержант побежал назад, а мы уселись на снег в ожидании. Все так и произошло, бедняга выстрелил в себя, правда только в ладонь, он сказал, что это случилось во время того, как он заряжал винтовку. Никто не проронил ни слова, всем было ясно, что невозможно выстрелить себя в руку, заряжая ружье. Сегодня прошел слух, что этого парня ждет военный трибунал, когда мы узнали об этом, то просто вышли из себя. Это тот самый случай, когда армия показывает свое истинное лицо. Все мы, и сержантский состав и просоленные ветераны и зеленые новички уже давно знали, что этот человек балансирует на грани коллапса, его возможность выносить все это была исчерпана, его непосредственный командир тоже должен был знать об этом, он должен был принять меры. Здесь на фронте такой человек не только представляет опасность для себя, но и для людей вокруг него. Мы все здесь зависим друг от друга и никто не может выжить в одиночку. И поскольку это так, то почему не отослать солдата в тыл, отправить в Англию, дав отдохнуть пару месяцев? Зачем использовать его или кого-то другого и без того невероятно загнанного?

Теперь они будут судит его, если бы существовала справедливость, его должны были бы судить не офицеры перед лицом офицеров, а простые псинки перед лицом других рядовых псов, таких же, как он сам, перед теми кто знает, что такое агония бессонных ночей, изматывающая тяжесть дня, холод и слякоть и грязь, длинные марши, боль в спине от тяжкого груза ( поклажу рядовых никто не возит в джипах) перед людьми, которые живут в постоянном страхе неизведанного, когда выгода от всего этого не очевидна, а все на свете против тебя.

Офицеры, какими бы достойными они не были, не могут полностью оценить тяжкое бремя мелких невзгод, и то, как они ломают человека ничуть не меньше чем десятки сражений.

(Примечание: этот пассаж взят мной из моего дневника, так я думал и чувствовал в то время, все мы- нижние чины, так чувствовали, но необходимо сделать определенный комментарий, поскольку спустя несколько месяцев я стал смотреть на это немного в другом свете.

Первоначальное утверждение в целом и главном остается без изменений, и я еще раз хочу сконцентрироваться на отправных точках: 1. Солдата нельзя отправлять на передовую в таком состоянии. 2. Его непосредственный командир должен знать о его состоянии. 3. Его должны судить рядовые, но не офицеры. Офицерский состав не осознает какими разрушительными бывают последствия тех «мелких бед» которые сваливаются на простого солдата. Я по-прежнему крепко стою на этих четырех китах, однако, пункт 2 заслуживает кое-каких поправок. Непосредственный командир такого солдата может прекрасно осознавать то, что происходит с его подчиненным, однако, не может ничего поделать с этим. Еще до того, как меня произвели в офицеры, я был сержантом, правда командовал стрелковым взводом и мне пришлось самому столкнуться с этой проблемой. За долгие недели в твоем подразделении остается так мало людей, что каждый человек, физически способный нести оружие и передвигаться на своих двоих на счету. Нет абсолютно никакого выхода, если бы я прислушался к голосу совести и отправил в тыл на отдых тех, кто этого заслуживал, я бы удвоил нагрузку, удвоил риск тех парней, кто остался в строю. Слишком часто объем работы был просто неподъемным, сектор чересчур протяженным, а поставленная задача невероятно опасной, но я должен был использовать всех, кто был под рукой, даже тех, кто при беглом взгляде на них едва держался. Я использовал всех хромых, больных и калек. Я молился и скрещивал пальцы в надежде, что они выдержат и на этот раз, они укрепятся той мыслью, что мы отчаянно нуждаемся в них. С гордостью я вспоминаю, что почти никто из них не сломался, они были прекрасными парнями.

Не знаю где кроется причина всего этого, но где-то там в тылу, мне вспоминается как долго мы кисли в лесах под Бастонью, в то время как 16ая пехотная истекала кровью в битве в Хуртгенском лесу, так и не дождавшись подкреплений. В тылу всегда было предостаточно резервов, которые никогда не прибывли на передовую тогда, когда это было нужно, и я никогда не командовал и не был частью взвода в котором было бы достаточно людей. Штатная численность нашего подразделения была достигнута лишь много времени спустя, после того, как война закончилась.

Еще одно примечание: Для того парня, который прострелил себе руку все кончилось куда лучше, чем мы предполагали. Суд учел его прежние заслуги, и обвинение было снято. Несколько месяцев спустя, я увидел его в числе кухонной обслуги в подчинении сержанта-начальника кухни. На передовую его больше никогда не посылали.

 

Вернемся в 27-е декабря

Как я и говорил, мы вернулись в коровник прошлой ночью. Три дня назад мы с Лео Алленом отправились на небольшую личную разведку и обнаружили пустующий верхний этаж в одном из фермерских строений. Сегодня мы переехали туда, игнорируя недовольное кудахатанье цыплят на первом этаже, которые восприняли наше вторжение, как нарушение их личного пространства. Из пустой бензиновой бочки была сооружена печь, к ней приделали трубу, а дырки в ней были заделаны кусками жести от консервных банок, которые мы примотали проволокой. Voila- у нас есть дом. Пятеро из нас устроились на ночь на охапках сена, принесенного из амбара, но провести ночь в домашнем уюте нам не удалось. Только лишь я удобно растянулся в своем новеньком спальном мешке, как раздался приказ: «Подъем, сегодня ночью мы тянем проволоку»! Выдалась еще одна ясная ночь, в небе стояла полная луна, нам предстояло тянуть проволоку на расстоянии выстрела из стрелкового оружия, нас это не радовало. Хватило бы парочки пистолетов-пулеметов, чтобы полностью нас уничтожить, но было абсолютно тихо, не было слышно даже привычных хлопков винтовок.

Вся эта работа была какой-то мрачной и невероятно напряженной. Обстрел деревни продолжился и несколько домов горели всю ночь прямо рядом с нами, саперы укладывали мины впереди нас, передвигаясь, как призраки в своих белых одеяниях, мы работали молча, напряженно замирая, всякий раз, когда проволока издавала протестующий звук: «туанг», короче налицо были все компоненты приличной драматической сцены. Однако, как и все подобные драматические моменты, заставляющие пребывать в напряжении, не разрешенные вовремя и слишком затянутые и этот в результате утратил всю свою магическую окраску и превратился в утомительную и тупую рутину, утомляющую все больше по мере того, как ночь подходила к концу. В конце-концов мы так устали, что уже не следили за тем, чтобы говорить шепотом и плевали на то, что Джерри могли нас засечь, и вообще какого черта? Долго нам еще здесь торчать? И тут вдруг появился злой гений, он спикировал с небес, прямо на нас, рокот его моторов потряс землю и разорвался у нас в ушах. Он появился так неожиданно, что мы лишь замерли, питая жалкую надежду на то, что он примет нас за пеньки, разбросанные посреди заснеженного и пустого поля. За какую-то долю секунды он промчался над нами и исчез. Мы словно ожили, и как зайцы помчались в сторону небольшой, покрытой жестью сараюшки, пытаясь найти в ней спасение. Мы подождали 15 минут, но самолет больше не прилетал, тогда мы вернулись к работе. Прошло еще 20 минут, и он снова появился над нами, так низко, что его зловещий темный силуэт летучей мыши был отчетливо виден в молочном небе. В этот раз мы остались на месте, поскольку наша работа была почти завершена, мы работали в бешенном ритме, а холодный пот струился по спине, как холодный душ. Он нырнул на нас снова, и у меня душа ушла в пятки, в ожидании того, что он обстреляет нас из пулеметов, но он так и не выстрелил. Мы были на грани паники, когда, наконец, закончили то, что было, пожалуй, самой отвратительной работенкой по натягиванию проволоки на всем европейском ТВД. Мы бежали с этого чертового поля без оглядки и замедлили шаги, лишь оказавшись под защитой тенистой аллеи, позади живых изгородей.

***

1 D-bar- шоколадный батончик, выпускаемый фирмой Hersheys специально для армии, считался НЗ пайком, в его состав входила овсяная мука, он обладал высокими питательными и крайне низкими вкусовыми качествами.

2 МАРК-IV – По американской классификации немецкий средний танк Pzkpfw-IV

3 Много.(фр.яз)

4 Счастливого Рождества (нем яз)

5 Здесь Ганттер горько иронизирует: God rest ye merry gentlemen- фраза из популярного рождественского гимна

6 Имеется в виду одна из САУ: М36, М10 или М18

7 Ella Wheeler Wilcox (1850-1919) американская поэтесса, темы одиночества и отчаяния занимали важное место в ее творчестве.

***

Перевод Бориса Степанова специально для Альманаха "Искусство Войны"

Продолжение следует

 

Социальные сети