Положи меня на траву. Предисловие и Глава 1.

Автор: Ганттер Рэймонд Рубрики: Военлит, Переводы, Европа, Судьба Опубликовано: 31-07-2012


***



Предисловие к русскому изданию

В Соединенных Штатах Америки издается множество воспоминаний ветеранов боевых действий, эта традиция была положена еще в XIX веке, когда ветераны гражданской войны, вернувшись домой с полей сражений, пытались осмыслить свой боевой опыт, некоторые из них решили рассказать миру свою историю. Впоследствии своеобразная эстафета была подхвачена участниками других конфликтов, в которых участвовали вооруженные силы США. Американская особенность этого жанра заключается в том, что в отличие от европейской мемуаристики, где всегда доминировали воспоминания, написанные генералами, или прославленными в ходе той или иной войны героями, в ней всегда было место простому солдату.

Так сочинение рядового Джона Д. Биллингса под названием «Галеты и кофе» стало настоящим бестселлером и издается по сей день. С тех пор тема судьбы рядового солдата, крошечной песчинки в вихре больших событий, продолжает волновать американскую читающую публику, ей посвящает одну из главных своих книг начинающий писатель Эрнест Хемингуэй. Поколение американцев, прошедшее через ужасы Второй мировой войны, подарило миру огромный пласт мемуарной литературы: воспоминаний, дневников и писем, сборников поэзии. Из этой многочисленной когорты вышли такие известные во всем мире писатели, как Курт Воннегут, Норман Мейлер, Джозеф Хеллер и другие, менее известные у нас.

Среди всех воспоминаний, написанных участниками войны, особняком стоит книга Рэймонда Ганттера «Rollmeover». Её автор родился в 1914 году, в год начала Великой войны, про которую современники говорили: «Война, которая положит конец всем войнам».  Как и многие современники он будет немало иронизировать над этой фразой. Ганттер жил в городе Сиракьюз, штат Нью-Йорк, был выпускником местного университета, работал редактором на главной городской радиостанции. Поначалу он весьма легко избегал призыва на военную службу, отец семейства, в 1944 году у него уже было двое детей, и он не спешил отправиться за море, чтобы сражаться с Гитлером или японцами, однако, когда фронт в Европе стал приближаться к границам Германии, а сопротивление немцев только нарастало, метла военного призыва стала заметать уже всех подряд.

Отправившись в Европу осенью 1944 года, пройдя через томительное ожидание в запасной части, он попадает в знаменитую Первую пехотную дивизию. Реймонду с самого начала пришлось нелегко, он стал белой вороной еще в тренировочном лагере. Еще бы - интеллигент, любитель классической музыки и литературы, сам неплохой музыкант, среди массы рабочих и фермеров, молодых парней, еще недавних выпускников средней школы. Впрочем, он довольно быстро научился находить общий язык с боевыми товарищами. Он не собирался быть героем. Ганттер постоянно ищет возможностей устроится в отдел пропаганды или на непыльную штабную работенку, но судьба готовит ему участь стать певцом тяжкой солдатской доли: жизни в сырых и холодных «лисьих норах», караульной службы на ледяном ветру, дрянной кормежки. Чего только стоят его пассажи, относительно различных видов грязи!

Конечно же, в его повествовании немало места уделено собственно войне - «грязной работе» - как ее называли сослуживцы автора; позиционная война в Бельгии во время знаменитой битвы за Выступ, бешеный ритм наступления в Германии, горячий азарт перестрелок, выворачивающий наизнанку ужас артобстрелов, подстерегающая неизвестность патрулей в ночном лесу, все это описано с невероятной живостью и реализмом, хотя, пожалуй, ценность книги Ганттера в другом. В Реймонде живет талант исследователя: этнографа, лингвиста, социолога, он собирает армейский фольклор, подмечает особенности повседневной культуры тех стран, через которые продвигается Первая пехотная дивизия, некоторые детали быта этих стран могут шокировать российского читателя. Он также фиксирует такие вещи, которые многие авторы мемуаров, а в особенности американские послевоенные историки, постарались скрыть или сгладить; избиения и издевательства над пленными, грабеж и случаи насилия над местным населением, пьянство. Вообще Реймонда Ганттера отличает гуманизм в самом позабытом смысле этого слова, тем более странный для человека, который пребывает в самой сердцевине войны, видит ее самые страшные стороны, будучи сам одет в форму самого мелкого, ничтожного и бесправного ее участника- рядового пехотного подразделения. Не раз с горечью он отмечает, что к ним, пехотинцам все вокруг относились как к пушечному мясу, расходному материалу, который нечего жалеть. Как признавался сам автор, он начал вести эти записи для того, чтобы отвлечься от страха, и в этом еще одна грань, еще одно глубинное измерение этой книги. Борьба человека со страхом, преодоление животных инстинктов и утверждение высших качеств человеческой личности.

Напоследок стоит сказать, что ценность книги «
Rollmeover», как исторического источника, заключается и в том, что по большей части она написана еще в годы войны, и оформлена окончательно в 1949 году. В ее основу легли, как собственно дневниковые записи, так и пространные письма, посланные жене с фронта. Таким образом произведение избавлено от любых поздних наслоений и искажений, которыми так грешат книги подобного жанра.

***

Посвящается пехоте - царице полей.

  

Опрокинь меня в клевер,

Затащи меня в клевер и положи на землю.

А потом еще разок.

 - Солдатская песня.

 

Люди говорят о войне, как о неизбежном, о том, что обязательно должно произойти, сегодня или через неделю. Мы все стали самозваными пророками Судного дня, мы много говорим об этом, но по-настоящему никогда не вдумываемся в смысл этих речей. Война, это то, о чем очень трудно думать всерьез. На самом деле мы знаем, но едва ли признаемся сами себе, что если, или когда «холодная война» обернется пожаром, она сотрет нас с лица земли. Атомная война, война биологическая, превратит все международные конвенции в фарс. Уничтоженные города и миллионы убитых мирных граждан, армии, превратившееся в обезумевшие орды, которые яростно пытаются достать противника, который только что нанес удар и теперь уже далеко. И все же я верю, что несмотря на новые виды оружия, новые машины и технологии, которые будут уничтожать и разрушать с похвальной эффективностью, найдется работа и для пехоты, чтобы удерживать за собой драгоценные дюймы выжженной земли.

Эта книга - дань памяти всем бывшим пехотинцам, личностное повествование для моей семьи и просто соображения, которые могут пригодиться молодым людям, которым возможно предстоит стать солдатами будущей войны. Когда я начинал писать эту книгу, у меня не было никаких таких величественных замыслов. Я начал писать потому, что мне было страшно. Мне было страшно все время, я боялся не только пуль и снарядов, меня ужасала вся чудовищная жестокость и обезличенность происходящего. Когда я писал, я хоть немного мог контролировать свои страхи. Некоторые материалы для книги я взял из писем, отправленных с фронта моей жене Ри, большая же часть, однако, это беглые зарисовки и наброски, которые я не мог включать в письма, так как их не пропустила была бы цензура.

Я начал вести записи, когда вырвался наконец из жалкой и убогой обстановки запасного полка и был прикреплен к своему подразделению, так сказать, вошел в семью. Я писал в любой удобный момент по обстоятельствам, используя любой, попавшийся под руку материал: конверты, бумажные пакеты и даже крохотные упаковки от туалетной бумаги. Я носил свои записи между нательным бельем и форменной рубахой для защиты от непогоды.

Много книг написано о войне и в этой, наверное, нет ничего нового, но теперь когда война окончена, многие вещи и явления стали проступать особенно чётко и есть такие, которые до сих пор поражают меня.  Одно из таких явлений - это героизм и герои. Будет излишним упомянуть о том, что героизм проявляется довольно редко, но, что действительно поразжало меня, это то, как один и тот же парень может быть героем и ублюдком одновременно. Я говорю, разумеется, о настоящих героях, а не тех, кто носит медали, вокруг полным-полно хвастунов, которые незаслуженно щеголяют наградными ленточками, и это ни для кого не секрет. Я говорю о человеке, который совершил нечто по-настоящему смелое, нечто такое, что рождает в памяти образ Гектора под стенами Трои. И тем не менее, ты все равно недолюбливаешь его. Если он тебе не нравился и раньше, ты удивлен, почему уже он не начинает нравиться тебе теперь, даже если ты признаешь, что его героизм притягивает, как магнит. Он герой, в этом нет сомнений, но в тоже время он мудак. Да, это противоречие целиком и полностью принадлежит войне, на войне сочетаются полные противоположности: добро и зло, героизм и трусость, страх и безмятежность, голод и пиршество, благородство и зверство. Удивляет то, что ты продолжаешь этому удивляться. То, что всегда меня пугало и одновременно приводило в ярость, это то, как мало мы, рядовые, понимали, что происходит вокруг. Ты даже не знаешь, где находишься, это что-то, с чем ты просто пытаешься смириться. Развернутая, целостная картина происходящего - это привилегия офицеров и не твое собачье дело. У тебя есть работа: взять город или высоту и ты просто это делаешь. Иногда ты знаешь название города, порой, он просто остается у тебя в памяти, как ТО МЕСТО, ГДЕ… С тех пор я сидел над картами, пытаясь найти определенные деревни или города, которые были важны в моей одиссее, но они, как города на луне, не имеют географической привязки.

Если бы я хотел показать вам общую картину войны, мне бы пришлось проделать много работы и тогда, возможно, я бы сказал, что в такой-то день, нам приказали взять такой-то и такой город, стратегическая ситуация была такой-то и такой и нами было сделано то, что было предписано, потому что мы были частью большого плана. Я оставляю все это для генеральских мемуаров, я задался целью показать другую сторону медали. Представьте себе, каково это - слепо тащиться навстречу неизвестности, когда прозвучит приказ, не зная куда и зачем тебе велят идти. Если вы хоть на секунду сможете это представить, то поймете, что иногда нас охватывал темный липкий страх.

Вы найдете ошибки, какие-то несоответствия в этом тексте, хотя я пытался по возможности избегать любых неточностей и сделать мой рассказ максимально правдивым, но меня не волнуют некоторые несовпадения фактов, которые можно отыскать в этой книге. Если вы дома жили в атмосфере самых противоречивых слухов , то та же атмосфера окружала и нас. Вы должны кое-что узнать о мире неизвестности, в котором находились мы в ту пору. Приводя в порядок мои записи, письма и воспоминания, пытаясь придать им некую цельную форму, я не мог отделаться от мысли, что отдельные места в этой книге покажутся неполными, неправдивыми или искаженными тем людям, которые прошли через то же, что и я. Тем, кто возвысит свой голос в праведном негодовании, я лишь могу ответить, что люди, у которых за плечами один и тот же опыт, смотрят на одни и те же вещи по-разному. Мое видение остается неполным и не обязательно точным, но, тем не менее, оно именно мое.

Ну и напоследок: война считается делом молодых и возможно так оно и есть. И хотя возраст 30 лет - это вовсе не старость, но, согласитесь, и не весна жизни. Я хочу сказать, что мои ровесники, призванные в одно время, давно закончившие школу и даже колледж, женатые, имеющие детей, смотрели на войну иначе, нежели более молодые люди. Я не пытаюсь морализаторствовать, я лишь хочу сказать, что мы просто видели все по-другому. Иногда, наблюдая за молодыми парнями, слушая их разговоры, я чувствовал себя старым и отставшим от жизни, энергия, которая бурлила в них, уже сильно поистощилась во мне. Впрочем, все в порядке, я не жалуюсь.


***

Глава 1.

«Они все еще собирали трупы после дня Д»

 

Сентябрь 1944

Я пересек океан на корабле «Королева Елизавета». О самом путешествии сказать почти нечего, кроме того, что кубрик находился в глубине корабельного чрева, и там было чертовски тесно и душно. Мы спали нагишом, и пот насквозь пропитывал грубое полотно наших коек. Порой некоторые пытались тайком пробраться на палубу, чтобы устроится на ночлег там, но всегда охрана прогоняла их обратно. Кормили на судне отвратительно. За несколько дней до отбытия из Кэмп Шэнкс я был назначен и.о сержанта на должность помощника офицера по пропаганде. Это назначение меня изрядно обрадовало, поскольку я считал, что достоин большего, чем торчать с винтовкой в строю. Я очень прилежно посещал трехдневные курсы армейских пропагандистов и свято верил в то, что бойцы должны знать то, за что они сражаются, и даже сам предлагал кое-какие идеи, но к моему разочарованию пропагандистский офицер на «Елизавете» не разделял ни моего рвения, ни моих убеждений. Это был мальчишка, не достигший еще 21 года с мягким пушком на лице, то, что я был старше его по возрасту, а он старше меня по званию, невероятно задевало меня. Он не доверял никаким книгам и никаким теориям, которые бы не соответствовали образовательным стандартам его колледжа, и искренне считал всю армейскую пропагандистскую программу полнейшей ерундой. В косноязычных и хвастливых выражениях он пояснил, что если книга не содержит фактов, которые можно проверить (он привел в пример какую-то статью по инженерии) или не написана для развлечения (как роман Торна Смита, который он читал в тот момент), то ее следует предать огню или выбросить. После этого разговора я заперся в гальюне, обхватил голову руками и отчаянно проклинал армию и оплакивал свою горькую долю. Мы сошли с корабля в Шотландии, сели на поезд и направились к югу Англии. При первой же возможности я написал письмо жене, рассказав о том, как далеко я забрался, но ловкий цензор вырезал маникюрными ножницами слово «болота», испортив прекрасный кусок прозы, однако, он пропустил «рябины», «вереск», «фермы» и «черных Ангусских коров», так что жена в конце концов правильно догадалась о моем местоположении.

  

Октябрь 2-7 1944 Казармы Варминстер, Англия.

Томимся в ожидании, нам приказали разбить палатки прямо на мокрой глинистой земле и мы стонали и ныли настолько громко, насколько это позволяли офицеры. Как минимум один раз в день нам приказывали раздеться до гола, накинуть сверху шинели и маршировать к амбару, где заседали врачи. Иногда этот поход означал прививку, причем мы задавались вопросом, на кой черт нас заставляли раздеваться до нага, чтобы получить укол в руку, но чаще всего нас ожидал другой осмотр, а именно на наличие венерических болезней. Нужно было дождаться своей очереди, подойдя к доктору распахнуть шинель робко или напротив с лихостью, если было чем похвастать, выложить свое хозяйство. Все это выглядело пустой тратой времени, мы проходили такой осмотр перед отправкой из Штатов, потом на корабле и сразу по прибытии в Шотландию, причем за это время мы едва ли видели женскую лодыжку, нечего и говорить, что в город нас не пускали. Армия чересчур уж рьяно заботилась о нашей половой чистоте, но несмотря на все эти меры предосторожности нам выдавали профилактические наборы и презервативы в товарных количествах. Не находя лучшего применения кондомам, бойцы наделали из них воздушных шариков. Во время просмотров учебного фильма офицерам не раз приходилось останавливать просмотр, поскольку на экране всплывали надутые воздухом контрацептивы огромные и переливающиеся. Я не раз покатывался со смеху, когда какие-то умельцы связывали несколько «шариков» по трое, так, что получалась гротескная недвусмысленная фигура. Армия - прекрасное место.

Когда нас уже собирались отправлять во Францию, произошел один весьма неприятный инцидент. Солдат собрали у палатки капитана и мы долгое время мялись с ноги на ногу в грязи, недоумевая, в чем дело. Наконец, из палатки вышел офицер, отвечавший за цензурирование писем. Он выпятил свою челюсть в нашу сторону и произнес яростную обличительную речь по поводу анти-британских настроений, которые мы высказываем в своих письмах. Его главный посыл был таков: «Этого не потерпят». Я был просто возмущен этими обвинениями, ну да, я слышал пару колкостей и шуток на Английскую тему, но я воспринимал их скорее как выпуск пара, ведь солдаты скучали по дому, томились на чужой земле, да и просто были напуганы. Откуда бы взяться анти-британским настроениям, когда мы были в Англии каких-то пять или шесть дней, и за это время встретили пять или шесть англичан, в основном женщин-работниц столовой в казармах Варминстера. Тем не менее, этот офицер обвинял нас в серьезной англофобии. Больше всего меня конечно разозлила фраза «этого не потерпят». Можно ли так обращаться к армии граждан, к свободным Американцам? Я был в армии совсем недавно и мне многому предстояло научиться, но тогда волосы у меня стали дыбом на загривке. Мне захотелось поднять старые боевые флаги и кричать боевые кличи из прошлого: «Не дави на меня», «54-4 или война», «Помни Мэйн» . Я втайне всегда был за то, чтобы парни могли свободно выражать свое мнение на разные темы, если это не угрожало безопасности и не шло в разрез с интересами разведки. И какими бы глупыми не были зачастую солдатские предрассудки, никакой чертов офицер не имел права заявить, что он не потерпит каких-то высказываний, которые он вычитал в наших письмах. Я частенько говорил о том, что армии следовало бы разобраться с этим каким-то более интеллектуальным способом. В учебке нам постоянно талдычили о важности пропаганды, о том, что мы ведем саму благородную и честную войну в истории. Но столкнувшись с ситуацией, которую можно было бы исправить путем просвещения масс, офицеры предпочли стать спиной к мудрости и здравому смыслу. Они избрали путь грубого управления нашими помыслами, не понимая, что такой метод заставит людей скрывать свои мысли в темных закоулках души, где они будут зреть до поры, пропитываясь ядом. Я начал чувствовать, что и эта война будет такой же кровавой напраслиной, как и прошлая, если мы не научимся пониманию и терпимости, а тот случай с «этого не потерпят» я еще долго не мог забыть.


Октябрь 1944 г Нормандия. Где-то неподалеку от Ле Мана.

Мы потеряли первого человека, когда пересаживались с борта корабля, который доставил нас к берегам Франции на десантное судно. Один из офицеров, улыбчивый и симпатичный парень, был раздавлен между бортами. Он на минуту замешкался, повиснув на сети, которая была перекинута через борт большого корабля. Дурное предзнаменование. Высадка произошла на пляже Омаха - там, где разворачивались драматические события дня Д. С того времени пляж привели в порядок, однако, полузатопленные суда вблизи от берега простирали к небу костлявые пальцы мачт, а пляж был усеян брошенным и сломанным снаряжением, ржавой колючкой, переплетенной причудливыми клубками. Один из часовых сообщил, между прочим, что на берегу все еще находят тела погибших, каждый день к берегу прибивает парочку, или их находят в песке после отлива. Окинув испуганным взглядом пляж, и возвышающийся над ним гребень холма, покрытый обломками немецких ДОТов, мы от всей души поблагодарили Господа за то, что оставались дома во время дня Д. После чертовски долгого подъема в гору, мы разбили палатки посреди яблоневого сада, окруженного аккуратной изгородью, затем опять потянулись минуты томительного ожидания под проливным дождем.

Незадолго до того, как покинуть Варминстер, сержант бегал от палатки к палатке и раздал всем по щедрой пригорошне презервативов. В следующий раз они были явлены миру, на параде самцов. Дело в том, что дождь в эти дни почти не прекращался, и солдаты со смекалкой, присущей янки, натягивали презервативы на стволы винтовок, чтобы те не заржавели. Так или иначе, лучшего применения для них все равно не находилось. Колонны бойцов с покрытыми презервативами стволами винтовок маршировали с особой торжественностью. Мне было интересно, что же думали французские крестьяне, должно быть, им все это казалось самой наглой формой бахвальства. Грязь в Нормандии порой имела приятную сливочную текстуру жидкого молочного шоколада, и ты с удовольствием хлюпаешь по ней, но чаще всего это просто грязь и ты, чертыхаясь, скользишь и проваливаешься, мечтая оказаться в сухой пустыне.

-  переводчик Степанов Борис, aka Torkwill, специально для Альманаха "Искусство Войны"

продолжение следует... 

Социальные сети