Ромарио

Автор: Плеханов Илья Рубрики: Судьба, Кавказ Опубликовано: 07-10-2011



С Ромарио я познакомился несколько лет назад во время одной из своих поездок в южный русский город, окруженный блокпостами. На блокпостах лениво слонялись запыленные солдаты, БТРы понуро глядели в землю. Для меня все это было тогда в новинку, видеть такое на русской земле раньше не приходилось, и я с любопытством рассматривал все и вся.

В воздухе пахло идущей неподалеку войной. Запах этот передать невозможно. У каждой войны есть свой незаметный, ощущаемый только внутренне радиус распространения. Это не ударная волна, это не паника близлежащих сел и даже не сводки новостей из соседней области. Это отчетливое ощущение смерти и работающей машины убийства, ощущение, которое угасает по мере удаления от эпицентра. В Москве война не чувствуется совсем, а вот, скажем, в Ростове от запаха войны никуда не деться. В сегодняшнем Белграде, впрочем, война напоминает о себе каждую минуту. Кажется, что душа неумело примеряет броник и глаза меняют свою биологическую структуру, все воспринимается серьезнее и мимолетнее, чем обычно.

    Время от времени я наведывался в этот город к брату, и вот, в очередной приезд он повел меня в гости к другу, к Ромарио. Были мы уже достаточно теплые, да и Роман не уступал нам, поэтому первого серьезного разговора не получилось, а получился душевный. Брат лишь упомянул, что Ромарио служил в Чечне, что теперь они вместе работают на металлургическом заводе и что Ромарио поет под гитару. Разговор в ту ночь все шел о работе, о столице и о моих путешествиях по миру. Ничего необычного, до тех пор, пока Ромарио не взял в руки гитару и не запел. Мне, привыкшему к хриплым дворовым и надрывным военным песням, его голос сначала не понравился, пока я не втянулся, не понял, как здорово он поет.

    Ромарио служил в Чечне в первую кампанию водителем наливника. Он скупо рассказывал о колоннах и о подрывах, о том, что одного попадания в цистерну зачастую было достаточно, чтобы наливник вспыхнул, как огромный бенгальский огонь, о том, что из всех водителей наливников выжили единицы. У многих из этих ребят-водителей не было и оружия, они ни разу не стреляли по врагу, но горели и гибли страшно.

    Брат с Ромарио работали на металлургическом заводе. Резали огромной «болгаркой» трубы. Бывало, что «болгарка» соскакивала. Тогда диск, который делает за тысячу оборотов в секунду, метался по цеху, рикошетя от стен и оборудования, срезая без всякого труда конечности и тела рабочих, которым не посчастливилось оказаться на пути. «Несчастные случаи» — это так называлось.

    Оборудование было очень старым, как и сам завод. Однажды брата послали за водкой. Когда он вернулся, то увидел лишь руины цеха, под которыми осталась погребена его смена. Стены от времени не выдержали.

    Я знавал парней-металлургов. Многие из них побывали в Чечне. Работали с металлом, как и на войне. Работали за 2000 рублей в месяц. Как-то оказавшись на праздновании дня металлурга, я был поражен, что ребята ходят понурые дальше некуда. На расспросы отмахивались. Прояснилось все к вечеру, когда мэрия закатила салют. В сумерках сотни угрюмых рослых парней в абсолютном молчании зло смотрели на рассыпающиеся в небе огненные цветы. Странное ощущение. Оказывается, на оплату салюта из их мизерной зарплаты вычли половину. «Наши деньги летят!» — матерно выругавшись, проговорил один из них... Я смотрел на людей и думал, что рано или поздно это все рванет, рванет так, что мало не покажется. Жизнь надо менять.

    Ромарио ушел с завода, попрощался с летающей болгаркой. Ушел и стал петь, как мечтал всю жизнь. Уже на тот момент он был лауреатом каких-то музыкальных премий, и поэтому, после недолгих поисков, устроился петь в один из кабаков города и пел там несколько лет...

    Я ехал ночью в поезде на Москву. Загоревший, отдохнувший. Все спали, лишь я бродил от тамбура к тамбуру. В голове разгорались какие-то строки, обещавшие стать рассказом, события и впечатления плавились в черепной коробке, давали жар. Поезд плавно остановился на одном из полустанков. Я спрыгнул на платформу. Напротив стоял состав с призывниками. Раздетые до одинаковых черных трусов, набившиеся по 8-10 человек в купе, ребята весело галдели, шутили и ругались, полные сил, молодости, энергии. Им не спалось, они плющили лица о стекло и жадно глотали горячий ночной воздух. Их тела извивались, толкались, подпрыгивали, пробивали дорогу к кислороду и обзору. Бабушки-продавщицы бегали вдоль эшелона и бросали им в окно пачки сигарет. Парни судорожно курили, и состав то и дело осыпался светлячками окурков, как будто вертушка отстреливала тепловые ракеты... Неожиданно гам стал смолкать. На полустанок прибывал другой эшелон. Эшелон оттуда. Молчаливый, мрачный эшелон с ранеными. Сквозь грязные окна были видны безучастные лица лежащих, кто-то из раненых бойцов стоял и молча курил. Безличные эшелоны остановились практически друг напротив друга. В тяжелой повисшей тишине ребята смотрели друг на друга. Это мне не забыть никогда. В печь войны везли свежую руду и вывозили отработанную. Шлак...! Через минуту поезда тронулись, и пути этих людей разошлись...

    Зимой брат и Ромарио приехали ко мне в гости почти на месяц. В первый же день мы с Ромарио обосновались на кухне за парой бутылок. Он рассказывал мне о Чечне, об отдельных эпизодах, о своем непонимании, о друзьях, о генералах и Кремле. Я рассказывал ему о Югославии, о ненависти и вражде, о резне мирного населения, о Западе и о «миротворцах». Мы мрачнели на глазах, порой чуть не срываясь то на крик, то на слезы. Брат, схватившись за голову, убежал от нас еще в начале разговора. Вот тогда-то, в тот вечер мы по-настоящему сблизились с Ромой. С Ромарио. Он спел мне свои песни, собственного сочинения. Потом уже, несколькими годами позже, я ставил кассету с его песнями людям, и у них глаза становились совсем другими.

    Наших ребят бросили на высоту. Приказ был – «взять любой ценой». Надо было уложиться к какой-то дате. Духов там было больше, чем наших. Парни штурмовали эту проклятую гору, хотя кто, по какой такой военной науке! кидает роты на превосходящего в силе врага? Много парней погибло там, но высоту взяли. Вечером командование решило отпраздновать «победу». Генералам в палатке накрыли стол, принесли алкоголь, закуски. Ромарио тоже по неизвестным причинам вызвали на «торжество». Выпив и закусив, довольные, подогретые генералы решили сказать речь. Предложили выпить за героев, которые «несмотря», «вопреки», «проявив», выполнили приказ, после чего приказали Ромарио сыграть и спеть. Оказывается, слава о его способностях уже давно витала по части. Ромарио встал: «Вопреки? Несмотря? Выпить и сыграть? Вы бы, твари, своих сыновей кидали на высоту, когда наших меньше!!!» Генералы побагровели и пошли пятнами. Ромарио отделался «губой», как он говорит. Я спрашивал его о шрамах на лице и о беспорядочно разбросанных по всему животу страшных рубцах. Осколки? Ромарио на этот вопрос пока так и не ответил.

    А потом мы куролесили. Выговорившись, отодвинув в сторону память, мы какое-то время были другими. Мы были живы и мы хотели жить, несмотря ни на что! Мы ходили по заснеженной Москве. Я в сомбреро, он — в австралийской шапке с пробками на шнурках и в надувных метровых коронах. Футболили друг другу пивные банки на самых оживленных магистралях столицы под проклятия шоферов. Мы играли на гитаре и пели. И пили везде и всюду, и пассажиры в метро спрашивали нас, где мы служили. Мы поздравляли прохожих с новым днем и желали счастья каждой увиденной женщине. Мы танцевали, как ненормальные, под сербские народные песни у меня дома. Мы признавались в любви незнакомкам. Мы фотографировались, где попало. Мы давали концерты во дворах спальных районов. Мы падали под поезда на вокзалах, провожая обалдевших от нашей жизнерадостности питерских девушек, и лишь крепкая рука брата-металлурга вытаскивала нас с Ромарио обратно на платформу. И даже московские менты на улицах и в метро почему-то не проверяли у нас документы, а лишь удивленно разевали рты... Мы пылали на зимнем ветру столицы. «Улица, улица, ах, вернуть бы все былое, улица!»

    Я еще не раз ездил в тот южный русский город, с каждой поездкой прикипая душой к Ромарио. Таская бредни, купаясь в прудах, прыгая с заброшенных баркасов в море, мы разговаривали о войне, о нашей жизни, строили планы на будущее. Ромарио загорался разными идеями. То он хотел уехать за границу и попробовать петь там, то его влекло в Москву. И он пел, пел свои замечательные песни, и я видел, как к нему относятся люди, как уважают его. Он познакомил меня со своими друзьями-«чеченцами». Почти все они также пели, и я не уставал поражаться, насколько талантлив наш народ, сколько силы и красоты, сколько понимания жизни в душах выживших ребят.

    Однажды поехали на городское кладбище. Таких кладбищ я видел уже великое множество на Руси. Они есть в каждом русском городе. Кладбища с надгробиями, на которых последняя дата растянулась на десятилетие — от 1995 и заканчивая 2005. Заканчивая ли? Мы ходили от могилы к могиле, и Ромарио рассказывал о них, кто как жил и кто как погиб, как теперь живут мамы парней, а кто-то уже не живет, а лежит рядом. Десятки и десятки историй. Потом меня водили к своим павшим другие ребята и тоже рассказывали десятки и десятки историй, и я сбился со счета, и река смерти закружила меня в водовороте, потопила меня, затащила под подводную корягу. Боль, ненависть, светлая память — все смешалось, переплавилось в крови и с шумом проходило сквозь голову и сердце.

    Вечером я уехал из города, но, кажется мне, что так и не уехал. Я ставлю кассету с песнями Ромы: «Как Серноводск мы брали…»

    Как же я был рад, когда узнал, что Ромарио приехал в Москву! До меня даже дошло не сразу! Мы сидели в Коломенском и вспоминали уже свои на двоих общие похождения. Нас стало больше в Москве. Стало больше еще на одного бойца. Мы снова гуляли по бульварам и проспектам, мы праздновали свои дни рождения, и Ромарио хватал на улице незнакомого парня с гитарой и уговаривал его ехать к черту на кулички и петь для друзей и пел сам.

    В Москве у Ромарио оказались друзья-музыканты из его городка. Жизнь моя совершенно далека от всего подобного, но я втянулся в их новую для меня среду и стал понемногу понимать, что это за люди и какой это труд — петь. Меня приглашали просто послушать, посмотреть, поговорить. Я увидел, какова взаимовыручка у этих людей, насколько непредсказуема фортуна, насколько нестабильна их жизнь. То есть работа и есть деньги, то голодаешь. Они поют в ресторанах, кабаках, на днях рождения. Они поют, когда идет драка. Один продолжал петь, когда в помещении шла перестрелка. «Чем сильнее драка, тем громче пой», — есть такое правило у них. Они поют, когда людям плохо и когда людям хорошо, когда люди пьяны, когда они зло трезвы, когда они вспоминают павших и когда празднуют рождение дочери. Я видел, как по-разному относятся к музыкантам люди. Кто-то панибратски, кто-то высокомерно свысока пальчиками протягивает сотню, кто-то с уважением, кто-то весело дружелюбно шутит. Общаясь с ребятами, я понял, какая это школа характеров, человеческой природы, насколько разная публика.

    Ромарио в Москве жизнь бросала от края к краю. Он пел и в подмосковном кабаке, где собираются за одними столами менты с бандитами, и в абсолютно пустых залах, где только официантки, пел и у кавказцев. Сотни новых знакомых, сотни судеб раскрываются по вечерам... Иногда Ромарио ставит свой диск. Люди часто подходят и спрашивают, что это за радио. Бармены смеются, что не радио, а вот тот парень за столом в углу и поет. Не верят. Ставят деньги и проигрывают.

    Я спрашиваю его: «Почему ты не выпустишь свой диск, ведь есть военные и трогательно-лиричные вещи, есть отличные походные, бардовские, эстрадные. Ты же чертовски талантлив!» Ромарио закуривает: «Деньги, брат, деньги и время! Нужны десятки недешевых часов студийных записей, чтобы одна песня зазвучала, но я обязательно это сделаю!» Я верю ему.

    И теперь, этим московским летом, когда я выхожу на одну из центральных вокзальных площадей столицы, на площадь, по которой ходил годами, по которой ходите и вы, и миллионы других людей, я еще с лестницы вокзала вижу, как в шатровом кафе стоит одинокая фигура Ромарио, и расплываюсь в редкой счастливой улыбке. Он замечает меня всегда за десятки метров. Стоит у клавиш, как на капитанском мостике, обозревает площадь, мир… Он улыбается, кивает мне и машет рукой.

    Я знаю, как вечером, остановившиеся на светофоре, трамваи открывают двери, чтобы пассажиры могли послушать, как поет Ромарио; как водительницы проходящих мимо трамваев вскидывают в одобрении руки; как в машинах опускаются окна, и водители слушают голос; как после смены из окрестных точек в кафе стекается рабочий люд специально из-за него; как приходят после работы пропустить пиво и расслабиться люди в офисных костюмах; как каждый вечер появляются две женщины и, сев за привычный столик, слушают. К Ромарио приходят и действующие воюющие офицеры в форме, и душевные сербы, и просто друзья. Это другая, человеческая Москва, этот ее аспект мне стал яснее с приездом Ромарио

    И я всегда знаю, что как бы ни было на душе скверно, я могу прийти и послушать своего друга, Рому, в центре Москвы, и он спросит, что мне спеть, а потом в перерыве мы поболтаем и о том, и о сем. Я знаю, что он всегда выручит меня в лихой час. Я знаю, что мы живы, несмотря ни на что!

    Спасибо, Брат, что ты есть.

Социальные сети