Осколки (отрывки из повести)

Автор: Кольцов Игорь Рубрики: Кавказ Опубликовано: 20-05-2011

Моздок

Сводный отряд от 2-й Псковской бригады специального назначения 17 января 1995 года расставил свои палатки возле аэродрома в Моздоке по соседству с саперной бригадой, которую на следующий день погрузили на "Уралы" и "ЗИЛы" и увезли в Грозный. На место бригады прибыл артдивизион, - они даже не распаковывались, а, дождавшись приказа, также погрузились в машины и умчались.

Моздок гудел как улей переросток с сумасшедшими пчелами. Круглые сутки через него проходили войска. По запруженным бесконечными, застревающими в грязи и слякоти колоннами улицам изредка пытались пройти мирные граждане. Асфальт городских трасс превратился в крошево и месиво. Солдаты шли неровным строем или передвигались на машинах.

На аэродром без перерыва садились и взлетали самолеты и вертолеты, то, выгружая войска и грузы, то, загружая их обратно. К концу третьего дня пребывания отряда в Моздоке по периметру летного поля зачем-то установили зенитки.

Казалось, про отряд все забыли. Солдаты, чтобы отапливать палатки в лагере, ломали старые, расположенные поблизости, заборы и раскиданные по округе, ни кому не нужные ящики из под грузов и боеприпасов. Рубили деревья, воровали дрова у соседей по расположению.

Бойцы и офицеры от скуки в ожидании приказа грелись у костров, травили байки, анекдоты, подтрунивали друг над другом.

- Товарищ прапорщик, - обратился к Коротичу солдат с яркими, хитрыми глазами. - Скажите, пожалуйста, почему прапорщика прапорщиком называют, а не унтером каким-нибудь, например.

- Эх, Рябов! Вроде русский человек, а языка родного не знаешь. Прапорщик от старого русского слова "прапор", что означает знамя, флаг. Прапорщик изначально был младшим офицером в полку, отвечающим за сохранность знамени. А это большой почет и уважение, раз доверили самое святое. Если знамя в бою или без боя, что более позорно, теряли, то и полк списывали. Нет знамени - нет полка. Вот так-то.

- А куском, почему называют? - не унимался Рябов.

- Да потому, что прапорщик это неотъемлемая часть вооруженных сил. Так сказать, кусок его, - отшутился Иосиф.

- Скажете тоже, кусочек. А мичмана тогда, почему "сундуком" называют.

- Ты Рябов, говори, да не заговаривайся, - вмешался в разговор прапорщик Осокин. - Прапорщик - это не просто профессия и воинское звание, - это состояние души. А мичман - это уже диагноз. Понял?

По кругу пронесся смех.

- Кстати, Рябов, могу просветить, откуда появились прапорщики, - сказал старшина Мазин.
- Когда-то давным-давно, в доисторические, так сказать, времена, когда земля была теплой, и по ней бегали саблезубые тигры, решили первобытные люди объединиться в одно большое племя, чтобы не по одиночке за добычей бегать, а всем скопом (так появились Вооруженные Силы). Избрали "Совет старейшин" (появился Генеральный Штаб). Вырыли огромную яму (возникли инженерно-саперные войска). Послали вперед дозорных искать дичь, да покрупнее, чтоб на всех хватило (вот вам и разведка). После того как скауты доложили о находке путем отправки в племя самого из них быстрого, да шустрого (кстати, так произвели на свет Фельд-Почту), все построились цепью и стали загонять бедную зверюгу в западню (так появилась пехота).

Когда пещерные уронили мамонта, настал черед артиллерии, забрасывать его бревнами и камнями. Да насмерть. Ура! Забили. Собрались, было делить, как вдруг, откуда ни возьмись, появился шаман. Мелкий, прыщавый, с бубном и колотушкой, как положено, с застарелым перегаром и обожравшийся грибов. Стукнул парень о землю посохом, брякнул в бубен и заорал: "Сегодня полнолуние, а значит мамонтятину жрать нельзя" (собственно говоря, это был первый замполит).

Ну, нельзя, так нельзя. Ни кто и не спорит. Оставили охрану - прообраз внутренних войск. Разошлись по пещерам спокойно спать. А на утро приходят - от мамонта остались шкура да кости. Вот так и появились прапорщики.

Темноту разорвал дружный хохот.

- Чего ржете, необразованные. - Наиграно обиделся старшина. - Между прочим, прапорщики - это алмазный фонд армии.

- Почему алмазный, а не золотой, - удивился Рябов.

- Да, потому что трудно поддаются обработке.

И снова смех.

- А у чеченцев звания какие-нибудь придуманы? - спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Будько. - Или у них звания распределяются как-нибудь по-другому: абрек, старший абрек, главный абрек, самый главный абрек и, скажем, верховный абрек всех времен и народов.

- Да, уж, - добавил Мазин, - Крутые горцы решили низменным русакам носы поутирать. Не получится - тряпочек не хватит.

- Техники-то понагнали, - возмутился военврач отряда старший лейтенант Зароков, в простонародье называемый без затей Док. - Как на Курскую дугу. Да и людей, пожалуй, слишком много.

Сержант срочной службы Гришин сладко потянулся, разомлев у костерка, лениво зевнул и сказал:

- Да, мы их по-нашему, по-простому шапками закидаем и все.

- Не горячись, - обрезал его Будько. - Еще не известно кто кого закидает.

- Это точно, - поддержал его Мазин. - Видели, сколько "двухсотых" ночью грузили на "борты". Специально, чтобы не видели, какое количество. Так что, браток, может и у нас шапок не хватить.

 

Бамут

Дорога с Моздока в Грозный отличалась от других виденных ранее, даже военных трасс, по которым спецназовцам приходилось ездить. Пока ехали по надтеречным землям, еще было ничего, а с момента пересечения реки перед десантниками предстала картина полная разрушений.

По обочинам трассы валялись как трупы доисторических животных обгорелые остовы бронетехники и грузовиков, какие-то ящики, коробки, свертки, тряпки. Вдоль дороги тянулись ряды больших и малых зданий, превращенных артиллерией, авиацией и пожарами в руины. Долгими вереницами тянулись на встречу колонны мирных беженцев с преимущественным преобладанием в их рядах славян. Местное население смотрело на машины с солдатами сурово и недоверчиво, без надежды и радости.

В селе Побединском отряд завернули на Юг, и колонна двинулась в сторону Бамута.

Как-то очень давно один ученый-философ сказал, что война и смертельные болезни нужны и не зря придуманы Богом, чтобы контролировать количество земного народонаселения, и сокращать его по мере возможности. Интересно, что бы сказал этот ученый, взглянув на концентрационные лагеря, огромные братские могилы, где тысячами лежат друг на друге старики, женщины и дети. Что бы он сказал, увидев густые клубы дыма над крематориями, поля, посыпанные человеческим пеплом в качестве удобрений, барабаны, плащи и абажуры из человеческой кожи, коллекции татуировок срезанные с живых людей, ковры из волос. Что бы он сказал или сделал, окажись он на месте этих жертв, удушенных газом, зарытых в землю заживо, сожженных в огромных, специально созданных для этого печах, умерших от горя, боли и истощения.

Вы спросите, какая параллель между Второй Мировой войной и Чеченским конфликтом? Какая связь времен между сороковыми и девяностыми? А Вы там были? Некий депутат, приехав в Ичкерию, мгновенно встал на защиту интересов и охраны прав человека чеченской национальности, упорно не желая видеть, что происходит с русскоязычным населением даже после того, как его носом тыкали в могильники и на него, может быть случайно, а может быть, и нет, было совершено неудавшееся покушение. Некие генералы, оттягивавшие ударные подразделения почти в самый момент победы, и направлявшие свои же войска на столкновение друг с другом, делают удивленно-возмущенное лицо и сетуют всему миру на коварство врага. Обиженные и оскорбленные в лучших чувствах сепаратисты, коих в пору называть бандитами и фашистами, демонстрируют всему миру преступления Российских военных, забывая сообщить при этом, что в могильниках лежат их жертвы. Все они, защищая "свободу и независимость" Чечни, почему-то молчат об обратной стороне медали. А где же, правда, о русских жертвах геноцида? Почему молчат о сотнях расстрелянных и обезглавленных? О рабах, что десятилетиями гнили в ямах? Почему умалчивают о том, кто дал Дудаеву оружие? Кто дал им право на убийство детей, стариков, женщин? Кто дал им право на насилие? Между прочим, чеченцы вышли встречать с хлебом и солью фашистские войска, когда весь мир вел с ними войну. Почему об этом ни кто не вспоминает? Почему?

*****

Бамут горел по склону горы, покрывая небо густым черным дымом как пологом над паланкином султана. Зарево можно было наблюдать за десятки верст. Канонаду бойцы отряда слышали даже в двигающихся по петляющему серпантину дороги грузовиках.

Не доехав километра три до Бамута, колонна остановилась. Бойцы посыпались с бортов как горох с дырявого мешка и начали разминать затекшие от долгой и изнурительной дороги мышцы. К машинам подскочил молодой пехотный лейтенант с красными воспаленными глазами и спросил старшего. Ему показали, и он метнулся к штабному "Уралу".

- Кто старший? - бесцеремонно спросил лейтенант у только-что спрыгнувшего на землю Будько.

- А, чего хотел? - в таком же духе вопросом на вопрос ответил Виталий.

- Надо значит.

- Ну, если надо так ищи.

- Ладно тебе цену-то набивать, - вспылил пехотинец. - Мы здесь уже неделю и не в бирюльки играем. Нам не до церемоний. Извините, конечно, если вы старше званием. Я доложу своему начальству о своем не хорошем поступке и потребую меня примерно наказать, а сейчас не когда - там пацаны дохнут.

- Да, ладно, не кипятись. Тебе кто нужен командир или замы?

- Командир. Его в штаб вызывают к полковнику Непряхину.

- Сейчас сделаем, - кивнул Виталий и полез в "Урал". - Товарищ подполковник, тут посыльный из местного штаба. Вас просит.

Командир сводного отряда специального назначения подполковник Вячеслав Петрович Нагирный офицер бывалый - один Афган оставил в его сердце столько воспоминаний, что хватило бы не на один том мемуаров. Кровушки он повидал на своем веку озерами. Пару раз он чуть не попал в плен к духам. Но то, что он увидел в лагере, заставило его вздрогнуть.

Возле госпитальных палаток лежали штабели из мертвых тел. С одной стороны штабеля, трупы загружали в грузовики бойцы с осунувшимися безразличными лицами и увозили, а с другой, такие же бойцы подносили "двухсотых" и складывали в новые кучи, как брак на какой-то фабрике. Неподалеку между палаток возвышалась гора из перевязочных материалов, пустых ампул, склянок, коробок вперемешку с ампутированными конечностями. Везде сновали суровые санитары в залитых кровью и испражнениями когда-то белых халатах.

Даже бывалый Нагирный ощутил, как к горлу подкатывает кислый противный комок.

Штабная палатка располагалась на небольшом холмике в центре лагеря. У входа стояли бойцы с опухшими от недосыпания глазами в грязных бушлатах. На Нагирного они посмотрели абсолютно равнодушно, как-будто им было наплевать кто идет, куда идет. Равнодушные, безразличные взгляды здесь были у всех. От бойца до командира любого ранга.

- Ты мне букварь-то не перечитывай, - гремел в штабной палатке голос полковника Непряхина, - Я без тебя знаю, что боеприпасы не подвезли. Ты, Кострыкин, точнее стрелять научись. Притащил с собой неумех каких-то - лепят мимо цели как слепые. Ты, что сюда приехал в снежки играть?

- Товарищ полковник, во-первых, у меня все бойцы первогодки, дембелей видите ли пожалели на войну отпускать, во-вторых, чеченцы в бункеры попрятались как улитка в ракушку. Там у них такие укрепления, что и атомной бомбой не взять. Мы же и строили их как всегда по-советски - надолго и в серьез.

- Мне твои объяснения, что блохе ботфорты. Мне результат нужен. У меня пол тысячи "двухсотых", а ты мне сказки про белого бычка рассказываешь. А ты еще кто такой? - наконец-то обратил внимание Непряхин на вошедшего Нагирного.

- Командир Отдельного сводного отряда спецназа подполковник Нагирный, - отрапортовал Вячеслав Петрович. - Прибыл в ваше распоряжение.

- Ну, наконец-то. А то мы тут зашиваемся без вас. Надеюсь, твои орлы не из слабого десятка и имя спецназовское не зря носят. Кстати, почему "сводный"?

- Отбирали со всей второй псковской бригады.

- Таких же зеленых и не опытных, как и у них? - Непряхин ткнул пальцем в артиллериста Кострыкина.

Нагирный поморщился, но дерзить не стал, понимая, что полковник на взводе.

- Товарищ полковник, не мне судить, как воевать будем. Скажу одно: я за своих спокоен - не подведут.

- Ладно. Слушай, - он хлопнул ладонью по разложенной на столе карте. - Здесь аул, а здесь построенный когда-то при Совдепии стратегический ракетный комплекс, состоящий из подземных коммуникаций, бункеров и ракетных шахт. Ракеты давно вывезли, а подземелья остались и для нас они уже как сапог в заднице. Пол тысячи личного состава полегло, а воз и нынче там. Чехи там засели - ни как не выкурить.

- А есть схема коммуникаций?

- Есть, слава Богу. На, посмотри.

Полковник протянул Нагирному талмуд с чертежами и схемами. Тот бегло просмотрел их и улыбнулся.

- Товарищ полковник, я и мои люди знакомы с подобным объектом. Когда наш отряд вывели из Афгана, нас направили на Кольский полуостров и поселили в части, где раньше располагалась стратегическая ракетная часть, сокращенная после того, как полковник Пеньковский сдал американцам наши секреты. И мы, ради забавы, проводили там учения по захвату или, наоборот, по обороне. Хорошо, что у нас раньше подобные объекты строили по стандарту. В общем, схема знакомая. Нам бы еще знать диспозицию чеченцев.

- Родной. Да я тебя на руках носить буду, если ты туда проникнешь. Хотя нет. Ты, пожалуй, потяжелее меня будешь. А у меня остеохондроз. Диспозиция же такая... 

***

Схема действительно была стандартна. Стартовые шахты количеством три располагались под углом в девяносто градусов и соединялись между собой тремя коридорами, сходящимися в центре. В центре же находился двухэтажный бункер с учебными классами, столовой, комнатами отдыха для персонала и центральным пультом. В подземелье вели два входа: один в центре, ведущий прямо в подземелье, другой через пристроенное караульное помещение. Пусковые шахты были накрыты многотонными железобетонными, да к тому же просвинцованными куполами. По периметру были врыты дзоты и блиндажи, рассчитанные на несколько слоев обороны. На расстояние пятидесяти-восьмидесяти метров к шахтам вели вентиляционные каналы. Не как в американских боевиках из жести, а по-советски из того же железобетона. По ним свободно на четвереньках мог передвигаться взрослый человек.

Вот по этим-то вентиляционным каналам и было решено попасть внутрь коммуникаций.

Провели артподготовку, напугали отвлекающей атакой и под покровом темноты три группы под командованием подполковника Федорчука, капитана Садовского и старшего лейтенанта Будько прошли сквозь ряды обороны чеченцев, пустив впереди саперов и снимая на ходу часовых, благо их было мало - основные силы чеченцев оставались в центральном бункере. Пехота и артиллерия сосредоточили свой удар по, кажущемуся легкодоступным, участку, отвлекая, таким образом, внимание на себя.

Дошли до вентиляционных каналов. Все как обычно. Отверстие зарешечено. Работа для саперов. Три минуты и все готово.

В группе Будько первым внутрь полез сапер, за ним Коротич. Впереди вентилятор. Старый, ржавый, давно не работающий. Можно выломать руками. Сделали. Дальше.

Как на учениях дома. Один в один.

Канал восемьдесят метров. Без загибов. Ровненький. На выходе опять решетка. Сапер достал маленькое зеркало с телескопической ручкой, просунул сквозь прутья.

Шахта. По окружности стакана шахты проходит балкон. У входа в коридор сидят, прислонившись к стене двое с автоматами.

Коротич, после доклада сапера, достал "Стечкина" с "глушителем", вполз на спину сапера, и прицелился. В грохоте канонады над головами не было слышно даже клацанья затвора, чеченцы, молча, повалились на пол.

Теперь нужно быстрее внутрь.

Бойцы как крупа посыпались из вентиляционного канала на пол, мгновенно занимая позиции.

Будько посмотрел на часы.

- Укладываемся, - прошептал он сам себе. - Что в проходе, Иосиф?

- Всего помаленьку. По серёдке сидят человек шесть и по всему проходу толи раненные, толи спящие. Ну, что? С Богом?

- Да. Вздрогнули.

Семь беззвучных вспышек из "Стечкиных" - пять трупов, один дергается в агонии. Побежали по проходу, на ходу стреляя в лежащих. Авангард занял позицию, остальные "зачищают" помещения, расположенные по обеим сторонам прохода.

Бывшая электрощитовая. Бывшая электробойлерная. Бывший туалет. Бывший душ. Когда-то это было создано для того, чтобы дежурная смена могла спокойно и с удобствами выполнять свою миссию по охране и обороне рубежей нашей необъятной Родины. Теперь же в них, давно освобожденных от оборудования, чеченцы держали боезапас, медикаменты, продукты, но в большинстве помещений лежали трупы боевиков или просто мусор, окровавленные тряпки, пустые консервные и стеклянные банки.

В одной комнате лежали на полу спящие боевики. Спецназовцы молчаливой тенью, стараясь не наступить, прошли внутрь. Сверкнули ножи и молнии выстрелов.

Все. Следующая дверь.

Следующая.

И тут раздались крики и грохот стрельбы, многократно усиленный замкнутостью пространства. Из других проходов, как тараканы во время травли, побежали люди. Загремели взрывы. По ушам ударила волна. Всё закрутилось, замелькало, понеслось. Дудаевцы заметались в бешеном танце. В глазах ужас и непонимание происходящего. Рты искажены криками и стонами. Кто-то полз, кто-то стрелял, сам не зная куда, в кого, зачем, кто-то бросал оружие и молился. Свистели неугомонные, нещадные пули, веером летели осколки гранат, сыпалась штукатурка. Дым, огонь, кровь. Сумасшествие. Страх. Смерть.

Когда всё закончилось и пришло время выходить из подземелья, спецназовцы посчитались. Потерь нет. Нет даже раненых. Есть лишь тяжелый кислый осадок. Свежий воздух принес опьянение и прохладу так необходимую разгоряченным боем воинам. Бойцы закашлялись, отхаркивая, скопившиеся в легких пороховую гарь, духоту и пыль, выдавливая из себя, исторгая оставшиеся после боя горечь страха, отвращения и еще чего-то непонятного, непостижимого, давящего на сердце. У кого-то заслезились глаза, у кого-то из новичков подкашивались ноги, и он падал на землю как подрубленный.

Осокин сел на бетонный выступ рядом с Коротичем. Его колотил озноб.

- Что с тобой? - спросил подбежавший доктор Зароков. - Ты в порядке?

- Т-так всегда! - воскликнул Сергей, хлопая себя по ляжкам непослушными руками. - Когда работаем, - все в порядке, д-даже не з-замечаю, иду как чумовой на полном ав-втомате, а к-когда за-аканчиваем, колотит словно эпилептика. Черт! Не м-могу с собой ни чего поделать.

- Это нормально, Серега, - спокойно ответил Иосиф. - Значит не все еще отстреляно. Значит совесть и честь пока при тебе. А что касается дрожи, так это адреналин в крови булькает. Ты на меня посмотри.

Иосиф протянул к Осокину трясущиеся руки, и оба рассмеялись нервным смехом, от которого на глаза выползла предательская влага.

  

Детский ад

Уже месяц сводный отряд меняет дислокацию. Месяц мотается по дорогам и бездорожью Чечни. Под дождем, снегом и ветром. Под пулями, снарядами, под прикрытием авиации и снайперским прицелом, поймавшим таки одного бойца ( Слава Богу! Лишь ранило ).

Непросыхающие ботинки, сбитые о камни, десятикратно тяжелеют от липкой, вездесущей, надоевшей больше чем сама война, грязи. Давно нестиранная форма приобрела цвет глинозема, порванная о колючки и гвозди, неоднократно штопанная, казалось, она приросла к коже и стала неотъемлемой частью тела.

Чесались все. Месяц без бани. Даже воду подогреть негде. Обзавелись бородами. Постригать и ровнять эти новообзаведения некому, да и некогда, потому и выглядели бойцы не лучше, чем сами дудаевцы.

Спецназовцы без отдыха мотались по горам и по равнинам, понимая, что по "зеленке" так не погуляешь. Отыскивали базы боевиков, схроны с оружием и медикаментами, выручали попавшие в переделки подразделения. Техникой обеспечивали не всегда, а если и снабжали, то к ней страшно было подходить - того и гляди рассыплется. Так что, хочешь не хочешь, а ноги в зубы и вперед. Всего повидали: санатории и дома отдыха, превращенные в укрепленные базы, тщательно замаскированные землянки и бункеры, ямы-зинданы для рабов, богатые и бедные дома, брошенные хозяевами на произвол со всем содержимым скарбом и одичавшей, исхудавшей от страха и голода скотиной. Да, что там дома. Целые аулы пустые. Насмотрелись на руины, беженцев, изувеченную технику. И везде смерть.

Но самое главное - в отряде не было ни одной потери.

После долгих скитаний по Чечне, отряд расположился в Грозном. В Заводском районе города, оборудовали под лагерь какой-то склад, укрепили его, уложили мешки с песком. Поставили часовых по периметру и на крыше. Все. Можно немного отдохнуть.

Кто спать, кто писать письма родным, кто на импровизированную кухню готовить ужин.

Будько переоделся в сухое белье и развесил мокрое для просушки поближе к полевой кухне, неизвестно где раздобытой неугомонным, могущественным старшиной Мазиным.

Трофейные сигареты, "приобретенные по случаю" тем же старшиной, не смотря на свое звучное название "Мальборо", тянулись плохо. Явно подделка. Да и курить-то особо не хотелось. Так. Просто, пока появилось время подумать, разобрать по полочкам накопившееся, наболевшее, - лучше посидеть в сторонке, а еще лучше с сигаретой.

Кто-то тронул за плечо. Федорчук. Виталик протянул подполковнику початую пачку.

- Спасибо, - сказал старый подполковник, одобрительно улыбаясь и протягивая руку к табаку. - Свои есть, но чужие слаще. Ты чего приуныл?

- Да, так, - отмахнулся Виталик. - Думы нахлынули.

- Так поделись. Может я и не замполит, не психолог какой-нибудь, но кое в чем разбираюсь.

Это точно, подумал Будько. Опыта у Степаныча хоть отбавляй - уже какую войну проходит. Дворец Амина брал в Афгане. Уже в годах, седой как лунь, весь в шрамах.

- Когда мы вернемся домой, - начал старлей. - Мои дети меня спросят, что такое война. Они спросят меня, что я здесь делал. Как я здесь жил? И что я им отвечу? Что война это плохо, что тут люди убивают друг друга? Да, бред это все! Детям нужен отец. Живой, здоровый, невредимый, а не без рук, без ног, без головы. И, между прочим, жене тоже. Им нужен я, а не громкие слова о долге и патриотизме.

- Ты не прав. Это только слепой юнец, который не нюхал портянок, может так говорить. Ты же офицер спецназа. Не первый раз кувыркаешься. А ведешь себя как боец первогодок. Ты взгляни на это с другой стороны. Сегодня они здесь затеяли бардак, а завтра придут к тебе домой. И что ты будешь делать тогда?

Да, война это грязнейшая из страстей человеческих. Да, это стихия, которая выталкивает наружу все людские пороки как пахотная земля по весне камни. Да, здесь грабят, убивают, насилуют. Но, ведь, должен же кто-то остановить руку грабителя и убийцы. Должен же кто-то отвести беду и смерть от невинных. Для этого мы и служим государству. Для этого мы и выбираем себе эту профессию и учимся каждый день, оттачиваем, шлифуем себя, готовимся. А если не мы? Кто пойдет заступаться за слабых? Какой-нибудь неумеха-пацан? Так он по неразумию своему и недомыслию и сам поляжет и других угробит.

А если уж так случится, что кто-то из нас не вернется домой, или вернется калекой, значит так уж суждено. По большому счету, рано или поздно мы все там будем. Вопрос в том, как мы там окажемся: в лавровом венке или с позорным клеймом на лбу, как герои или как трусы, которые не смогли найти в себе силы и мужество. И дети твои потом на тебя будут смотреть и говорить, что их отец герой, или наоборот, что их отец трус.

А ты говоришь, что ты им скажешь.

Будько задумался. Федорчук, конечно много красивых слов наговорил, но ведь все правильные. И залезли ведь эти слова Виталию в душу. В самую, что ни на есть, больную точку укололи. Прав Федорчук. Только просветления эти слова не принесли, а лишь смуту, да беспокойство одно.

- Хорошо, Степаныч, - заговорил старлей. - Объясни ты мне. Что это за война такая? Кто ее придумал? Кому она нужна и, кому при случае счет предъявить?

- Эх, Виталик! - Федорчук снял с головы шапку и пригладил седой взъерошенный ежик волос. - Эх, Виталик! Да если бы я знал, кто в ней повинен, я бы уже с него семь шкур содрал. Знаю одно. Как вспомню ту картинку в детском саду, - так до сих пор волосы шевелятся. Я эту гниль буду напалмом выжигать до последнего вздоха. Пока сам не загнусь.

***

Это был аул-призрак. Домов тридцать. И все пустые.

Ни людей, ни собак, ни какой-нибудь скотины. Ни единого звука, который бы нарушил бархат январского утра. В слепых окнах домов не горел свет. Над крышами не вился дым. Шевелились лишь редкие, не успевшие опасть на зиму мертвые листья.

В аул входили с двух сторон. Группа Будько с Юга и группа под командой подполковника Федорчука с гор с Востока. Дозорные перебегали от забора к забору. Следовавшие за ними основные группы, прочесывали все дворы и дома. Снайперы обшаривали в прицел каждый камень, каждый угол в надежде обнаружить хоть что-нибудь напоминающее о жизни.

В центре аула располагался, видимо когда-то, колхозный гараж или механический цех, где за поваленным забором замерли в вечном ожидании уборочный КИР, остов от пятьдесят третьего газона, ржавая сеялка и Т-40 без двигателя. Рядом с гаражом стояло здание управления хозяйством без окон и дверей, но с гербовой табличкой у входа, возвещавшей о своем высоком статусе. Напротив, через маленькую площадь горбился барак, окон в десять, огороженный штакетником. Перед ним заброшенная, пугающая своей убогостью и пустотой - детская площадка.

Когда две группы объединились, Федорчук велел расставить "секреты" вокруг селения, а сам с Будько, радистами и еще тремя бойцами направился в барак, решив сделать из него временный штаб.

Рядовой Санька Рябов был парень деревенский - простой, задиристый, с живым и острым умом. В отряд он пришел из учебки, немного окая, порываясь обучать всему, что умел, или знал понаслышке других таких же, как он сам, но, как он сам выражался, "городских грамотеев". Командиры его уважали за инициативу нужную и не нужную. Правда, инициатива в армии - дело наказуемое. Однако ему прощали многое - главное, что парень старается.

А еще он мог часами безумолку рассказывать про свою деревню в Орловской области, про батьку тракториста, про цыплят, гусят, коз и прочую живность. Он рассказывал про соседку тетю Зину, у которой они с братом увели кобылу и покрасили зеленкой предварительно экспроприированной у матери в ветлечебнице. Он рассказывал про соседа Петруху-забулдыгу, что, приезжая домой после долгого и сложного трудодня на колхозном тарантасе, падал с телеги в лужу перед собственной покосившейся калиткой и горланил непристойные частушки. Кстати сказать, любимыми песнями самого Саньки Рябова были нескладухи:

На горе растет цветок

Аленький-преаленький...

Если ты меня не любишь,

Я зарежу твой отец.

 

По стене ползет кирпич,

А за ним ползет другой.

Ну, и пусть себе ползет, -

Может, он его жена.

Как боец Санька, ни чем особым не выделялся. Надо было бежать - бежал, но не быстрее всех, а так, лишь бы не отстать, надо было стрелять - стрелял, но не точнее всех, а лишь бы попасть. Любил Рябов побахвалиться перед молодыми бойцами, что он крутой спецназовец, ловкий, сильный, смелый. Посмотрите, как он владеет рукопашным боем, как он бросает нож, как он крутит дули в спину старшине Мазину.

На самом деле, трусишка он был сказочный. Он боялся всего: прыжков с парашютом, ударов в рукопашном бою, шальной пули, с визгом крутящейся в рикошете, маминых слез. Но больше всего он боялся того, что кто-нибудь узнает о том, что он боится. Поэтому он и старался не быть первым, но быть рядом с первыми. И редко случалось, что он вдруг шел впереди.

Такая же редкая случайность вдруг выделила его из всех и в этот раз. Видимо, ему было не очень страшно входить, казалось бы, в пустое здание.

Первым шел Санька Рябов.

Комнаты в бараке были заполнены опрокинутой и разбитой мебелью, разодранными книгами, растерзанными игрушками. Казалось, люди уходили из детского сада в жуткой спешке и напоследок уничтожали все, что могло понадобиться врагу даже игрушки, или в припадке ярости просто крушили все подряд.

Подходя к последней от входа комнате, на двери которой красовалась покосившаяся табличка с трафаретной надписью "Музыкальный зал", Санька приостановился, будто почувствовал что-то, будто холодный ветер пронесся в его душе, заставляя вздрогнуть. Рука, протянувшаяся было к дверной ручке, на мгновение замерла на полпути, но, выдержав паузу, все же дернула дверь и открыла путь в... ад.

Пол, стены и все предметы в комнате были залиты кровью, уже давно застывшей и почерневшей. В середине зала возвышался штабель из изувеченных человеческих тел. В дальнем углу у расстрелянного пианино валялись отрезанные головы с выколотыми глазами. На диване лежал женский труп с отрезанными грудями и вспоротым животом. Все было пропитано сладковато-тошнотворным смрадом разложения.

Санька согнулся как от страшного удара в живот и упал на четвереньки. Его рвало, и все что вырывалось у него из желудка, растекалось по застывшей крови. Рвало долго. Он не видел, как врывались в комнату десантники один за другим, он не видел, как они выбегали из нее с ужасом на лице, он не слышал, как вырывались из их горла крики боли и отвращения. Он не видел и не слышал ни чего и ни кого. Он ползал по полу весь перемазанный в крови, слезах и собственной блевотине. Он кричал навзрыд что-то нечленораздельное чужим, не своим голосом и шлепал почерневшими липкими ладонями по полу. Он даже не заметил, как чьи-то сильные руки подхватили его и вынесли на улицу.

Когда волна свежего воздуха успокаивающе погладила его, он поднял лицо к небу и беззвучно зашептал понятные лишь ему одному слова. Слезы текли тонкими весенними ручейками, не спрашивая его разрешения, сами по себе, рисуя на грязных щеках замысловатые поблескивающие узоры.

С этого дня Санька перестал напевать нескладухи и рассказывать сослуживцам веселые байки из жизни односельчан, он надолго перестал улыбаться, а правый висок залила серебристая седина.

Социальные сети