Себастьян Юнгер вспоминает Тима Хетерингтона

Автор: Юнгер Себастьян Рубрики: Судьба, Ливия Опубликовано: 15-11-2012

Тим Хетерингтон

О смерти несравненного фотожурналиста, убитого 20 апреля 2011 года во время освещения конфликта в Ливии, рассказывает его соавтор, коллега и друг.

Тим, друг, что я могу сказать? В первые несколько часов после происшедшего истории были довольно путаными, и я надеялся, что, может быть, все они – неправда, но, в конце концов, они вылились в одно короткое, жестокое повествование: когда ты делал репортаж о повстанческих силах в ливийском городе Мисурата, тебя ранило осколком снаряда и ты скончался по пути в госпиталь от потери крови. Ты не мог этого знать, но твой коллега-фотограф – Крис Хондрос – умер позже тем же вечером.   

Я представляю, как тебя и трех твоих раненых коллег везут в кузове пикапа. С вами молодые мужчины в банданах с оружием в руках, все кричат, и водитель пытается протиснуть свою перегруженную машину сквозь руины на улицах города, пытаясь вовремя доставить всех вас в госпиталь.

Он не смог. Я никогда не слышал о Мисурате раньше, но всю твою жизнь она была для тебя на карте, чтобы ты мог найти ее, подумать о ней и, в конце концов, отправиться туда. Все из нас в этой профессии – военной профессии, за неимением лучшего названия – знают об этом городе. Он – там и ждет нас всех. Но ты отправился в свой, и он забрал тебя. Ты добрался туда на лодке, потому что город был осажден силами, верными Муаммару Каддафи (еще одно имя, о котором ты, вероятно, не слишком задумывался в своей жизни), и ты должен был знать, что это – плохое путешествие. Морские прогулки обычно очень приятны, но эта была не из таких. Как странно быть на воде у красивого побережья, чувствовать запах соли и ветер на своем лице, и знать, что в этот раз ты направляешься туда, где происходят насилие, убийства и разрушения. Ты должен был знать, что непостижимое тоже нужно принимать в расчет. Ты должен был знать, что, возможно, больше никогда не вернешься в эту лодку живым.   

Мы с тобой всегда говорили об опасности, потому что она была той самой красивой женщиной, в которую мы оба были с тобой влюблены, правда? Той, которая давала нам почувствовать себя самыми особенными, самыми живыми? Мы всегда искали одного последнего танца с ней, не думая о цене. Я вспоминаю все наши тихие, задушевные разговоры в Афганистане: куда отправиться с патрулем, что делать, если захватят аванпост, какой бронежилет надеть. Ты был очень сведущ в этих вопросах – настолько, что я даже поддразнивал тебя, что ты боишься. Конечно, ты боялся – ты был в ужасе. Мы оба были в ужасе. Мы были в ужасе, и мы были влюблены, и, в конце концов, она выбрала тебя.  

Я с тобой в этом пикапе. Я представляю твои последние минуты. Ты лежишь на спине и смотришь, как мимо проносятся крыши домов, а над ними – синее средиземноморское небо. Однажды я чуть не утонул, и когда наконец-то смог выбраться на берег, я был там один и просто лежал, наблюдая за тем, как по небу проносятся облака. Я никогда до этого не задумывался об облаках, а тут они накрыли меня, открылись мне и были такими величественными. Может быть, ты тоже их увидел, но ты все-таки не сумел выбраться и, наверное, об этом знал. Я знаю, о чем ты думал: какая нелепая смерть. Какую нелепую, эгоистичную, смехотворную ошибку я совершил.

Не надо так думать, брат. Ты обладал очень особенным видением на свою работу и на свою жизнь, и смерть была его частью. Это было не обязательно, но так все обернулось. Мне так жаль, Тим. Какой бы у нас вышел разговор об этом твоем сумасшедшем трюке! Господи, я бы орал на тебя, но ты это знаешь. Впадая в бешенство, мы оберегали друг друга, и каждый из нас пытался удержать другого от безрассудных поступков.  

Но твое видение. Давай поговорим о нем. Твое видение – это то, что ты хотел сообщить миру об этой истории – о каждой истории. Может быть, Мисурата и не стоила того, чтобы умирать – несомненно, эта мысль возникала у тебя в твои последние минуты – но что сказать тогда обо всех Мисуратах в мире? Что сказать о Либерии и Дарфуре и Шри Ланке и всех этих ужасных, чудовищных историях, в которые ты привносил такой гуманизм? Историях, к которым ты помог привлечь всемирное внимание?  

После войны в Либерии ты снял дом в столице и жил там несколько лет. Лет. Кто так поступает? Никто, кроме тебя, мой дорогой друг. Это тоже часть твоей Мисураты. Это часть того, за что ты погиб: решение прожить жизнь, настежь распахнутую всем красотам, страданиям, уродствам и радостям в мире. Накануне своей последней поездки, ты сказал мне, что хочешь сделать фильм о взаимодействии между молодыми людьми и насилием. У тебя была идея, что молодые люди в бою действуют, подражая тем образам, которые они видели раньше – в кино, на фотографиях – образам других мужчин на других войнах, в других сражениях. У тебя была эта идея о петле обратного действия между миром образов и миром людей, который непрерывно укрепляется и меняется, по мере того как войны неизбежно сменяют друг друга в долгой трагической мясорубке человеческой жизни. 

Это была хорошая идея, Тим – одна из твоих лучших. Это была идея, которую нашему миру жизненно важно постичь. Я не знаю, стоило ли за нее умирать – а за что стоит? – но, несомненно, это была идея, которой стоило посвятить свою жизнь. И это то, что ты сделал. Каким же видением ты обладал, мой друг. Черт возьми, каким чудовищным, изумительным видением вещей.

Vanity Fair

Перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Социальные сети
Друзья