Олово (Глава из новой книги «Сербский закат» от издательства «ЭКСМО»)

Автор: Поликарпов Михаил Рубрики: Европа Опубликовано: 10-06-2009

Что для вас значит слово «олово»? Легкоплавкий металл, не имеющий самостоятельного значения и годный лишь как добавка к меди, как припой — или все же, на худой конец, для литья пуль при отсутствии свинца? С чем ассоциируется — с оловянным солдатиком, прыгающим в огонь и находящим там свою гибель?..

Итак, пятнадцатого июля группа из четырех добровольцев во главе с Кренделем была переброшена на положай под Олово, на смену находившейся там группе русских. Мы уезжали на пятнадцать дней. Вообще говоря, нас должно было быть пятеро — в нашей смене, но, как я упоминал выше, «маг» быстро исчез. Имя его исчезло также. Кроме Кренделя, Тролля и меня, там был Денис — художник примерно двадцати трех лет от роду. Он прибыл в Боснию на несколько дней раньше меня. Денис уже имел боевой опыт — в разведроте десантной части он наводил порядок в Баку в январе девяностого после прокатившихся там армянских погромов. К мусульманам у него свои счеты.

Сараево находилось в окружении сербских позиций, коридор шел лишь через занятые ООНовцами позиции в районе аэропорта и гряды Игман к юго-западуот города.Где-ток северу от столицы Боснии находился городок Олово — одна из точек своеобразного внешнего кольца — или точнее, полукольца, в котором были в свою очередь сербы. Отсюда, с севера, мусульмане не оставляли попыток прорваться к столице.

В Боснии в это время было так называемое перемирие, когда боевые действия, не прекращаясь ни на день, были вялотекущими. Но смерть брала свое. В нарушение подписанного соглашения мусульмане продолжали наносить удары по сербским позициям и провели несколько попыток наступления. Месяцем раньше в этом районе погиб командир русского добровольческого отряда,морпех-черноморецАлександр Шкрабов.

Мы ехали на Олово в колонне из двух автобусов и одного грузовикаГАЗ-66. Если грубо описать этот маршрут, то фактически мы объезжали Сараево, двигаясь против часовой стрелки. Значительную часть пути машины шли по серпантину, вдоль которого там и сям стояли разбитые, и этим ставшие такими знакомыми и родными, дома. Склоны гор заросли густым лесом. Дорога местами была настолько узка, что при встрече с другой машиной наш автобус долго тихонько пятился, пока не находилась площадка, достаточная для того, чтобы разъехаться. Я сижу у окна слева и смотрю вниз. Я не вижу края дороги — моему взгляду открывается лишь пропасть! Да, так мы все можем легко погибнуть не доехав до передовой, лишь чуть дрогнет рука водителя, сжимающего баранку уже несколько часов!

И вот она, долгожданная остановка. Сербские ополченцы с шумом вываливают из автобусов и располагаются на опушке леса. Мы садимся также и смотрим на небо, синее такое, в редких белых пятнышках облачков, и тихо радуемся, чтоиз-замакушек деревьев не вылетят вертолеты и не устроят братского кладбища из нескольких десятков так беспечно сидящих или разминающих ноги бойцов. Серпантин шоссе оставлял желать лучшего, но и его больше нет. По проселку группу бойцов потянул вверх грузовик с крытым брезентом кузовом. Мы забираемся во второй, неизвестно откуда взявшийся «шестьдесят шестой», но, пройдя совсем немного, он ломается. Мы выходим и идем пешком, неся на себе оружие, снаряжение, боеприпасы. Встречаем пару уже уставших пожилых сербов — они вышли раньше нас. Но вот возвращается ушедший впередГАЗ-66, уже пустой, он забирает нас, человек десять сербов и русских, и отвозит вперед и вверх. Остановка прерывает поездку неожиданно быстро. Дальше идти только на своих двоих. Слышны спорадические выстрелы. Идем вверх по проселку, потом, возлеуказателя-плаката«Пази, снаjпер» («Внимание, снайпер»), сходим на правую обочину и идем среди деревьев — дорога простреливается противником.

Всего в гору пришлось двигаться пешком от того места, где нас высадили из автобусов, около часа. Все яснее слышен шум и гомон — на сербской линии идет пересменка. Бойцы передают позиции пришедшей им на смену сводной группе ополченцев, радостно приветствуют своих знакомых, товарищей по оружию. Вот она — линия фронта — и мы идем вправо, местами пригибаясь, по неглубоким окопам, максимум метр плюс бруствер. Вокруг растут деревья. Окопы прерываются, потом начинаются вновь. Двигаясь по проводу полевой телефонной связи, словно по нити Ариадны, мы, наконец, выходим к бункеру, где нас встречают несколько уставших русских парней. Мы знакомимся — им ведь среди нас известен только Крендель. Бородач Дмитрий объясняет нам обстановку, позиции соседей и противника. Парни вскоре уходят к месту сбора и последуещего отъезда, а мы остаемся.

Наши позиции располагались на склоне заросшей елово-буковымлесом горы (плато) Полом, на которойкое-гдесохранились вырубленные в каменистом грунте окопы, как объясняют сербы, времен Второй мировой войны. Позиции мусульман были выше нас. Гора отдаленно напоминала стол, мы занимали самый его край, за нами склон резко уходил вниз под углом градусовсорок-пятьдесят. Внизу шел проселок и тек ручей. Когда мы возвращались с резиновым рюкзаком (бурдюком) за плечами из походов к ручью за водой, карабкаться приходилось, держась за ветви деревьев. Соседняя сербская позиция находилась справа и внизу, метрах в двухстах, часть пути до нее надо было преодолевать бегом, чтобы не нарваться на пулю. Слева сербский положай лежалгде-тона расстоянии метров ста и чуть выше. Самые же близкие соседи, мусульмане, засели впереди, метрах в шестидесяти, за поросшей кустарником и молодым ельником седловиной. Позиции противника, уйдя на левый положай, мы разглядывали в бинокль,по-сербски — «двузрок». Здесь, кстати, занимал оборону сербский кассиндольский батальон, заметно выдвигавшийся вперед. Вся линия фронта представляла из себя какие-то фантастические трехмерные кривые, на нашем участке она спускалась кривой лесенкой с горы вниз.

А за мусульманскими позициями лежало их село Чевляновичи — мы слышали звуки и рев моторов автомобилей.

Олово, наверное, типичная позиция в сараевских окрестностях, во внешнем полукольце, где идет изнурительная, позиционная война на истощение. Без эффектных атак, без крупномасштабных наступлений. Середина лета 1994 года, но все врут календари. Похоже, что время здесь остановилось. Москва кажется уже бесконечно далекой. Все в другом мире, в прошлой жизни.

Осматриваюсь. Приличная видимость впереди нас была метра на четыре — далее шел густой молодой ельник, неровно постриженный пулями и осколками. Из этого зеленого моря и надо ждать нападений — мусульмане, «бали», могли подойти незамеченными совсем близко. Правда, этот ельник местами заминирован, но карт минных полей, даже собственных, нет. Впереди наши разбросали связанные проволокой попарно консервные банки, чтобы крадущиеся в темноте невольно поднимали шум. Полевая сигнализация. По ночам куницы и прочая лесная живность, пытаясь достать остатки мяса и жира из банок, заставляла бойцов нервничать и держать на прицеле невидимку, бренчащего в десятке метров от них. Вправо обзор получше, но не мешало бы и здесь всю эту зеленькак-то выжечь.

Так как наши положаикогда-тозанимались мусульманами, мины встречались и в нашем тылу. Так что ходить надо было осторожно. Но как? По натоптанным тропинкам? Но там то, будь я на месте диверсантов противника, и поставил бы новые мины — дешево и сердито. Позиция наша была важной, но крайне неудобной. Загадку представляло и то, как сербы в свое время её захватили, — никаких следов огненного вала, артнаступления, смешивающего небо с землей и подавляющего волю противника, — здесь не было. А штурмовать позиции на крутой горе — дело нелегкое.

Наш положай, громко именуемый бункером (и окрещенный мною«Форт-Рос»), представлял из себя бревенчатый сруб, врытый обращенной к противнику стеною в землю. Боковые стены — деревянные, четвертой не было. Наши эксперименты показали, что автоматная пуля калибра 7.62, выпущенная с небольшого расстояния, прошивает толстое — сорок сантиметров в диаметре — бревно насквозь, поэтому в бою надежной была именно стена, врытая в землю до предпоследнего венца. Крыша бункера представляла из себя мягкую подушку из веток и хвои в расчете на то, что фугасная мина гранатомета не взорвется. По бокам от бункера расположились ещё две небольшие позиции — полуокопчики, в которые и ныряли бойцы во время боя, а ночью несли дежурство. Связи с другими бункерами не было, телефонный провод шел мимо нас, но аппарата мы не имели. Рядом яма для костра, с тентом — чтобы её не заливал дождь. На этом положае, который в Сараево добровольцы называли только нехорошим словом за его хлипкость и неудобство позиции, было всего четыре русских бойца, неплохо, правда, вооруженных. Кроме автоматов Калашникова (трех югославской сборки и одного китайской), у нас был один РПД — старый советский «Дегтярь» 1942 года сборки с одним диском. Посланный, наверное, одним «дядей Джо» — другому. Он составлял основу огневой мощи положая. Был у нас и югославский вариант СВД, снайперской винтовки Драгунова, но калибра 7.92 мм. Патроны к ней подходили от немецкого пулемета MG (ЮГО-М53), но с ними оказались проблемы. Довершал наш арсенал югославский гранатомет РБ (версия советского РПГ) и совершенно разбитая «папавка» — симоновский карабин СКС с насадкой, используемый для запуска ружейных гранат — тромблонов. Их, гранат и мин, основательно не хватало.

Нашесоветско-российскоеоружие в Боснии ценится очень высоко. Воевать же пришлось югославской версией автомата Калашникова — «Заставой» М64, указывающим на год принятия системы на вооружение. Невероятно, но многие сербы считают его именно югославским изобретением, позже улучшенным русскими!!! Впрочем, преимущество российского очевидно. Родной «Калашников» сработан из легированной прочной стали, «Застава» — из углеродистой, ломкой и легко ржавеющей. На дуло югославского автомата навинчивается «стакан», при помощи которого можно стрелять тромблонами, используя холостые патроны как метательные заряды. Но можно перепутать патроны в горячке боя, а боевой — это смерть стреляющего: тромблон взовется прямо в стакане. Надо не забыть также специальным рычагом перекрыть газовую камеру. А чтобы отдача от мощного холостого патрона не вырвала крышку ствольной коробки, югославский автомат снабдили кнопкой, удерживающей пружину и крышку коробки. Бессмысленная советская игра, почти народная традиция — разборка автомата за…дцать секунд здесь стала невозможна. Все равно при стрельбе тромблонами из скверно сделанной «Заставы», её механизм перекашивает, отчего при перегреве автомат клинит. Капсюльная краска набивается в усики затвора — и тот тоже отказывает. Так что частая чистка и смазка этого оружия — дело выживания.

Все мы одеты в разномастный камуфляж: Крендель — в темнозеленом комбинезоне, я — в видавшей виды югославской пятнашке. На ногах у всех «чизмы» — тяжелые шнурованные полуботинки югославского производства. Один противогаз на всех.

В сербских бункерах ополченцев больше — до восьми-девятичеловек. Всего же на линии засело около трехсот сербов, а им противостояло около шестисот мусульманских бойцов. Секрета в этом не было. Обе стороны знали, когда идет пересменка у противника. Видимо, мусульманам было хорошо известно, что наш положайчик обороняется именно русскими, а к нам претензии оказались особые. Противник чувствовал себя уверенно и был активен.

Ночь прошла тихо. Дежурили все по очереди. В первое же утро на положае «тревога». Крендель, идя к сербам на левый бункер, наткнулся в редколесье на мусульманина. Сняв атомат с предохранителя, попробовал дать очередь, но сделал только один выстрел — впопыхах выжал предохранитель, переведя автомат на одиночный огонь. Только одним выстрелом ответил и «турок». После этой дуэли без секундантов бойцы исчезли, растворившись среди елок. Счетноль-ноль. На этом все тогда и закончилось, но нам не понравилось, что мусульмане здесь так нагло чуть ли на заходят в гости. Возможно, рассчитывают на то, что именно в это время (утром) бойцы и спят.

В тот же день я с Денисом прогулялся к сербам на левый бункер. Хотелось посмотреть, как устроились сербы. «О,брача-русы!» — нас пригласили испить кофе бородачи в кепи и пилотках с оловянным эмблемами — сербскими двухглавыми орлами. Ну, что ж, сербы и на войне сербы. Пара бревен в роли скамеек и ящик вместо стола здесь заменили кафану. Кофе варили в турках рядом на небольшом костре. Мы отвечали на стандартные вопросы. Первый и главный из них: «Ельцин — католик?» Ну, кем он ещё может быть с точки зрения православного серба, враг России и Сербии? Наши собеседники дивятся тому, что Хасбулатов, который «за Руссию», — мусульманин. А меня сербы поражают тем, что наслышаны и о Потемкине, и о Екатерине Великой. Интересуются, были ли мы в Афганистане, кто по профессии. Им все интересно.Кое-какобъяснив хитросплетения российской политики, возвращаемся назад — уже в темноте. На полпути между такими желанными, спасительными островками бункеров нас врасплох застала бестолковая стрельбагде-топоблизости. Мы почти на открытом участке. Где враг было неясно, на мгновение показалось, что мы двигаемся в направлении серьезного боя, бушующего огненного смерча. Мы «отметились», выпустив несколько пуль в сторону противника. Денис, имевший ранее боевой опыт, попросил меня стрелять, выбрав только свой сектор. Стрельба, как летний ливень, внезапно началась и вскоре также резко прекратилась.

На мою долю не выпало «крутых» операций. Были вещи неприятные, но я ограничусь лишь парою эпизодов, ведь герои — это те, кто остался в Боснии навечно, о них и стоит петь песни.

Шли вторые сутки на положаях. Нас решили проверить «на вшивость» —как-никакновая смена. В начале одиннадцатого вечера по подозрительному шороху в кустах русский выпустил очередь. В ответ склон залился огнем — противник подошел метров на двадцать-тридцать. Обмениваемся бросками гранат. Их «гостинец» падаетгде-торядом, за позицией. Бункер находится на крутом склоне — поэтому попасть в него очень тяжело, перелеты обычны. Слышу двойное тонкое пение осколков возле правого уха, бункер заволакивает дымом.

Я выхожу из бункера и занимаю позицию рядом с Троллем. Вскоре перестрелка ослабевает. Кромешная тьма. Неожиданно внизу сзади четко слышны шаги — шуршит листва. Окружены? Это возможно, так как до соседнего сербского бункера около двухсот метров. Стреляем на звук. Шорохи шагов периодически затихают.Откуда-тосверху-справаслышен громкий гортанный протяжный крик. Араб?… Афганец?… И совсем близко. Мы знаем: до утра никакой помощи не будет — в темноте ведь легко перестрелять своих.

Ночь проходит в тревожном ожидании последнего броска мусульман. Тьма кромешная, выколи глаз, я вижу только фосфор мушки моего автомата. Сижу в небольшом окопчике справа от бункера. Ощупываю руками взрыватели двух мин направленного действия и воткнутый между бревен маузеровскийштык-нож, чтобы сразу их найти как только… Пара таких мин — «мруд», напоминающих формой маленькие телевизоры, были установлены примерно в метрах десяти от бункера и соединялись с окопом проводами. Так, один «мруд» установлен в месте, откуда мусульманам удобно вести по нам огонь. Есть вероятность, что они придут в эту ловушку. Я должен замкнуть провода в момент их рывка. Бьет дрожь, которая проходит лишь от выстрелов, на какие-томгновения успокаивающих и разливающих тепло по телу. В голове крутится мысль: «И зачем я сюда приехал?» Но оптимизм берет верх: «Все будет хорошо, я же знаю, когда и как я умру." Пули калибра 7.62 почти не свистят, а лишь, рикошетя, издают звук оборванной струны, остающийся в воздухе несколько секунд. Позже я вспоминал это,по-моему, они берут ноту «ми». На самом деле, пули свистят, но когда в тебя стреляют с нескольких десятков метров, свист не слышен.

В четыре утра перестрелка разгорается посильнее. Ветер разогнал облака и стало чуток видно. Меня сменяют, я ухожу в блиндаж, но заснуть не могу. От какого-топустяка разбирает смех. Катаюсь по полу в бункере, затыкая рот шапкой — ведь могут и услышать. Все, перекис… Я теперь другой. На последний рывок «бали» не решаются. Под покровом темноты они отошли.

…Ночью на посту, весь превратившись в слух, чтобы не упуститьгде-нибудьзвук звякнувшего металла, полностью сливаешься с лесом. Меня как бы нет — даже лесная мышь смело бегает по моей ноге. Иногда думаешь, что нечестно охотиться на зверей. Они ведь беззащитны. Это простокакое-тоубийство. А вот охота с примерно равными шансами, человека на человека —где-тотут и есть высший азарт. Вспоминаются строки Киплинга из «Закона Стаи»: «Мойся от носа и до хвоста, пей с глуби, не со дна. Помни, что ночь для охоты дана, не забывай — день для сна.»

Фантастически красив горный лес в момент рассвета — из черного он постепенно становится серым с едва заметным синим отливом, свет пробивается сквозь кроны деревьев и вся эта звенящая тишь окрашивается в цвет хаки. Тишь, готовая взорваться очередями и взрывами…

Война идет вялая. Стрельба спорадическая. Я потерял счет дням. Дежурим, ходим вниз к ручью за водой, в штаб (на «везу») за боеприпасами и продуктами, заготавливаем дрова. Развлекаемся, рассказывая друг другу житейские истории. Нашли с Денисом общих знакомых по СНГ. Боже, до чего мир тесен! Оба значения этой фразы верны. Денис вспоминает, как вынул где-то с год назад самоубийцу из петли и, чтобы привести его в чувство, спросил: «Пиво будешь?». На что экс-жмурик, только что вернувшийся из дороги в иной мир, ответил: «А какое — баночное или бутылочное?» Услышав «бутылочное», согласился и пояснил: «Баночное плохое… его не люблю.»

Через несколько дней предпринимаются активные действия. Достаточно простая операция: я должен огнем из пулемета с пятиминутным интервалом расшевелить мусульман, а ушедшие влево и чуть выше (на позиции кассиндольского батальона) из гранатомета и тромблонами накроют передовой мусульманский окоп. Старый «Дегтярь» захлебнулся и дал три осечки. Отбросив его, стреляю из автомата. Через пять минут снова хватаю РПД, но он опять подводит, снова три осечки. Позже, перебирая на ладонипатроны-осечки, Денис говорит: «Считай, что эти шесть патронов сидят в твоей голове." Так и было бы (боец с заклинившим пулеметом — прекрасная мишень). Но противник тоже ошибается. Иногда.

На следующий день — повторение операции, на этот раз — без сбоев. Эффект есть: мусульманское радио характеризует наши действия как «зверский четнический напад."Вообще-тоэто клише — стандартный оборот, но странный. Так же как и убийство иногда называется зверским. А что в нем зверского? Убили легко, всадив очередь. Причем же тут зверушки? Вообще, всякие там зверства не в русских военных традициях. Противник — дело другое. Вроде бы тоже славяне, но вобрали в себя утонченный садизм Востока. Известно немало подобных случаев. Не минула сия чаша и русских — Крендель рассказывал нам о судьбе врача Тептина, захваченного в плен больше года назад. Он долго не прожил — мусульмане выместили на нем всю свою ненависть к русским. Потому каждый из нас и носит с собой «последнюю гранату.»

Коротаем время за разговорами. Крендель делится опытом своего пребывания на этой войне. Обсуждаем, например, гуманитарный маргарин из Норвегии. Находим, что он не универсален: им можно разжигать костер и чистить сапоги, а вот смазывать автоматы или танки заправлять нельзя. Раскаты хохота вводят противника в заблуждение относительно нашей трезвости или просто сильно раздражают — следует попытка нападения. А может быть это был их ответ на тот пресловутый «зверский напад». Атакуют парни в черной форме — их спецназ. Молча. Но безрезультатно. Вообще, увидеть противника в этих условиях не очень легко, но в тот момент Тролль был на левом бункере — и ясно видел мелькавшие между елями фигурки. Судя по звукам, стреляют из пистолет-пулеметов — звуки их выстрелов заметно отличаются от «Калашей».

Сербам очень нравится «русский чай» — так они зовут черный чай, потому что сами пьют или кофе, или травяной настой. Настоящего же чая у них нет. У нас бывают гости: командир правого бункера черногорец по имени Младен и его помощник Милан. В отличие от многих ополченцев, они не носят бород. Младен — серьезный плотный мужчина с широкопосаженными глазами. Ему за сорок. С Миланом мы познакомились ещё в автобусе на Олово. «Маккензи» — так зовут его все. Это — веселый стройный двадцатисемилетний с парень со сросшимися у переносицы бровями. Голову выше левого виска украшает белая полоска шрама — след от чиркнувшей по черепу пули. Милан ранее воевал в юречном (ударном) отряде и туда же собирается уйти, когда активная война возобновится вновь. О боевом пути Маккензи говорит факт, что дома у него полтора десятка автоматическихстволов-трофеев, «ратного плена». Сам он предпочитает использовать в бою РПК без сошек и носит противоосколочный бронежилет. Кличку же он получил за то, что выстрелилкогда-тоиз гранатомета по УНПРОФОРу. МакКензи — так звали канадского генерала, в тот момент командовавшего ооновским контингентом.

В мировоззрении русских господствует фатализм, без него на войне нельзя. Перед началом боя спокойно выясняем друг у друга, кто сколько будет жить. Правда,пуля-дурагороскопов не читает. К тому же смерть — не самый худший вариант, поэтому мы все в разгрузочных жилетах носимгранаты-самоликвидаторы. Я — эмпирически — посчитал себя везучим. А что такое везенье? Когда по ночам в лесу играешь в прятки с оружием в руках. Я раньше думал, что человек, если он не двигается, в темноте не заметен. Но в лунную ночь мои очки бликуют — и я вижу две вспышки недалеко от себя, чувствую горячую волну от пуль, на меня сыпется кора. Но тут спасибо не только судьбе. Та ночь былачерно-синей, и луна стояла в стороне противника. Крадущийся мусульманин мне не был виден на фоне черной ели, а Тролль, ушедший на другую позицию, увидел силуэт в просвете между черными пятнами деревьев и открыл по ней огонь, но, видимо, не попал. Тролль в некоторые моменты похож на лешего — растрепанные волосы и пронзительный взгляд, это тоже сыграло роль в выборе его клички. (Леший жепо-сербски — «шумски дух»).

Везенье — это когда к ногам трех человек скатывается тяжелая оборонительная граната. Разговор о восточной философии прерван. Широко раскрыв глаза, оцепенев, сидим. Гипнотизируем этот цилиндр в шесть глаз — я, Денис и Крендель. Мысленно считаю секунды до взрыва — не знаю, сколько их, шесть или десять. Шесть секунд, полет нормальный… Я знаю, у некоторых людей в такие моменты перед глазами проносится вся их жизнь. У меня же такого не было… Я покаялся ранее или был готов? Мгновения растягиваются — успеваю подумать: «Зачем выскакивать и бежать? Все равно разорвет. А может, она не взорвется? Она не должна взорваться… Не должна…» Не взорвалась.

Было много всего ещё, но то ли забылось, то ли вспоминать не хочется. Эти воспоминания я вытягиваю из себя словно клещами. Да, это все мелочи жизни и малозначащие эпизоды боснийской войны.

На обратном пути (тридцатого июля) сербы в автобусе дружно поюткакую-тобалладу. В смене нет убитых, только раненые. Странная эта война, люди привыкли и ездят словно на работу.

Вскоре после нашего отъезда с Олово (дня через три) мусульмане подловили сербов на какой-тоошибке — на соседнем, не нашем, участке. Мусульманский спецназ «Црна Ласта» («Черная Ласточка») сбил ополчецев с позиций. Те потеряли убитыми, пропавшими без вести и пленными полсотни бойцов. На Грбавице был объявлен траур, новые «смертовницы» зашелестели на ветру в сербских районах Сараева.

Социальные сети