Короткая интервенция

Автор: Плеханов Илья Рубрики: ЧВК Опубликовано: 29-02-2012



Когда ж ты не овца, а хищный зверь,
Значение достоинства так тонко…
Ах да, вот только снегу бы теперь,
Пушистого как шерстка у котенка.

1

Сборы в поездку расширяют русло реки времени, уменьшают давление этой необъяснимой субстанции на сознание человека и приносят облегчение. Нил испытывал практически наркотическое опьянение каждый раз, когда паковал свой походный рюкзак. Обычно всё уже было готово заранее, и Нил мог сорваться в любую точку мира в течение 2-3 минут, но он не отказывал себе в удовольствии разложить вещи, проверить, всё ли в наличии, добавить необходимое в зависимости от географии выезда, подогнать ремни, начистить армейские ботинки, мысленно шагнуть из настоящего сразу в будущее, размышляя о том, что ожидает его уже завтра, или шагнуть назад в прошлое, если вдруг какой-то предмет из разложенных на полу вызывал воспоминания. Время вдруг раздвигало свои границы, разливалось полноводной пейзажной рекой, вырываясь из узких подземных городских труб, чтобы вместить в себя пространство и события, перипетии и судьбы людей. Появлялась легкость отсутствия всех обязательств здесь и сейчас, все тонкие нити рвались, и человек уже частично исчезал из настоящего, становился невидим, и глубина его следов на городском снегу становилась заметно меньше. Можно было часами сидеть и смотреть на содержимое рюкзака, на закодированную и зашифрованную Вселенную. Всему этому Нил был обязан звонку Дона и предложению поработать по контракту в Аль-Римале. Прибытие в столицу страны – в любое время в течение недели. Нил купил билет на следующий же день, не откладывая в долгий ящик свое пребывание в Москве, где делать было абсолютно нечего.

Контракт в Аль-Римале не был обычным контрактом. Это и не привычная охрана объекта или частного лица, не проводка конвоя через охваченную войной страну, не контрабанда грузов через границу под официальным прикрытием, не обеспечение безопасности местных выборов, не обучение аборигенов военному делу и даже не сделки с черными антикварами Месопотамии. Контракт не заключался с какой-либо международной организацией, с местными властями, Министерством Обороны или с частной военной компанией. Контракт, на который позвал Дон, был сугубо частным, личным. Заказчиком выступал губернатор одной из провинций Аль-Рималя. В недавнем прошлом Дон спас семью заказчика от американской зачистки в мятежном городе, где в ту пору нынешний губернатор был всего лишь скромным учителем истории и по этой причине причислялся американцами почему-то к одному из пропагандистов исламского сопротивления. Учитель не забыл этого и, став первым лицом в своей провинции, время от времени просил Дона оказать услуги частного характера за очень хорошие деньги. Так было и на этот раз.

Нил, не мудрствуя лукаво, вылетел сразу в столицу Аль-Рималя, где должна была собраться вся группа. Российский пограничник на паспортном контроле долго рассматривал диковинные визы и печати и запрашивал систему, но всё же, отчего-то поморщившись, шмякнул штамп. В столице одной из европейских стран Нил пересел на прямой рейс в столицу Аль-Рималя. Пассажиров практически не было. Все же, кто присутствовал, чётко разбивались на привычные типажи: западные журналисты, военные, сотрудники логистических и нефтяных компаний и богатые граждане Аль-Рималя, возвращающиеся из Первого Мира домой, в родной Третий. Рейс был молчаливым. Пассажиры разбрелись по салону и разлеглись на пустующих местах. Нил рассматривал в иллюминатор луну, которая блеклым белёсым существом обитала под самолетом, было странно и необычно наблюдать за ней сверху вниз. Луна напоминала медузу в мутном небесном океане. Нил лениво перелистывал подаренную ему ещё в прошлую поездку на Восток выпускником Вест-Поинта книгу Платона в переводе на английский язык, застряв на отрывке о тимократии. Читать было неинтересно. Книги, идущие сами в руки или появляющиеся в жизни человека, не являются источником знания, они всегда лишь признак, опознавательный знак или надгробная плита того, о чем человек уже знает сам. Так и в этот раз, пробегаясь взглядом по тексту «Государства» Нил нашел лишь подтверждение этой своей незамысловатой теории. Нил ехал в Аль-Рималь не за романтикой, приключениями или от скуки, он ехал туда только за деньгами. Луна напоминала Нилу древний серебряный дирхем. Нилу нужны были только деньги. И это, шутил он сам себе, могла ему дать только тимократия местных военных феодалов. А может, и не только деньги.

Хотя, конечно, прибыв в главный аэропорт Аль-Рималя, ещё носивший следы ожесточенного штурма десятилетней давности и заваленный останками уничтоженной тяжелой военной техники и фантастически выглядящими обломками гражданских авиалайнеров, Нил был рад увидеть Дона, своего недавнего знакомого. Они крепко обнялись, и весёлый и, уже или ещё, чуть поддатый Дон помчал его по кварталам столицы. Город представлял собой страшное зрелище: разрушенные войной и временем развалины, каркасы зданий, закопченные оконные проемы, залежи битых кирпичей и камней и тонны мусора, торчащие трубы канализации, колючая проволока и бетонные блоки. Трущобы иногда пестрели яркими тряпками – торговля не умирает всё равно. Город мертвых, через который иногда проносятся бронированные патрули сил Коалиции или местных силовиков. В этом городе предстояло прожить неделю. Стать мимолетным мясом на костях города-скелета. Стать его органами чувств, вдохнуть в него жизнь и уехать снова.

Точка сбора группы – небольшой обшарпанный дом русского старика Иван Иваныча, затерянный в одном из жилых кварталов столицы Аль-Рималя, где осели разноцветные беженцы со всей страны и региона, местные жители, лишившиеся крова, опустившиеся сумасшедшие европейцы и американцы, где снимали себе угол разномастные проходимцы всего земного шара. «Точка притяжения бомжей. Вот и я снова здесь» - с внутренней ироничной усмешкой думал Нил, когда оказывался в гостях у Иваныча. «Вилла в заброшенном аду», принадлежавшая Иван Иванычу, имела на первом этаже небольшую чайную комнату, и этот бизнес, да сдача пары комнат в аренду, позволяла Иванычу жить в городе. А жил он там постоянно с начала вторжения войск Коалиции, в самом Аль-Римале работал же и до этого лет аж тридцать с гаком. Как его зовут, сколько ему лет, что он за человек и почему живет сам по себе в городе – никто толком не знал, да никто и не спрашивал. Группа Дона несколько раз останавливалась у него за скромную плату, пользовалась особым гостеприимством и радушием хозяина, да его умением держать язык за зубами. Впрочем, Иваныч сам был отличным собеседником и настоящим знатоком страны и всего региона, ножками истоптавшим его вдоль и поперёк, неистощимым источником знания. Часто многие вопросы по снабжению, маршруту и контактам могли быть решены через Иваныча. Его информация ещё ни разу не подводила, за что Дон всегда щедро награждал его. Но Иваныча деньги не интересовал вовсе, и Нил этому в душе завидовал, списывая всё на тот факт, что Иваныч был стар и жил один без семьи.

Группа стягивалась на виллу всю неделю. Приехали Инд, Юкон и Ангара. Последним ожидалось прибытие Лимпа. Кого-то из них Нил знал хорошо, кого-то видел в первый раз, о ком-то много слышал. На сердце у Инда была татуировка прицела. Для снайпера. Круг международных контрактников из России был узок и практически все друг друга знали в лицо, работали вместе или пересекались в горячих точках. Дон умел подбирать людей для своих контрактов и под его началом собиралась всегда довольно своеобразная команда. Безусловно, это были во многом жёсткие грубые тёртые и повидавшие жизнь люди, которые не стеснялись в выражениях и в поступках, и в тоже время у всех была отличительная и присущая всем им черта - неослабевающая с годами живость и живучесть характера и неутолимое жизненное любопытство, которые и заводили их к чертям на кулички по всему миру. Как это не было бы удивительно для посторонних, практически у всех членов группы было высшее образование, а то и не одно. И это были самые свободолюбивые люди, которых только видел Нил в своей жизни.

Жизнь они делали под себя, почти полностью отрешившись от всех ограничений, накладываемых обществом и властью, убедившись в одном – в этом мире каждый только сам за себя и надо выжить любой ценой, ответственность любого поступка - жизнь. Между ними и Богом был только один посредник – пуля. Война давала им опьяняющее чувство вкуса жизни, вкуса свободы, приправленной кровью. Как когда-то люди уходили из московских земель на восток и дошли до Тихого Океана и дальше, так и нынешние не нужные своему государству русские люди двигались по всему миру, но не в качестве эмигрантов на Западе, начинающих с нуля официантами или грузчиками, не клерками или учёными в офисах ТНК или коммерсантами, а самодостаточными людьми с оружием в руках. Уходили от рабства, коверкающего разум и душу, от тупого труда, разрушающего всё человеческое, и привыкали к смерти, как к выбору, а не как к неизбежному окончанию муки обыденного бытия. И там, где они воевали, завязывались особые связи с местным населением, устанавливались контакты, проверенные боями и в дальних уголках мира к России и к русским вдруг начинали относиться по-другому. Завязывалась дружба, люди ездили друг другу в гости. Как и Нил, многие в свое время поехали из России в горячие точки, чтобы заработать себе на жилье, и почти все в итоге остались жить там, куда приехали. Война и чужбина сменила мотивацию. Ярко выраженные пассионарии, не находя себе применения на Родине, отдавались другой, настоящей полноценной по своим ощущениям и отсутствию смысла, жизни со всей страстью и дышали в полную грудь, ударяясь в фантастические кровавые авантюры, наподобие захвата Василием Малыгиным в конце 19-го века острова Ломбок в голландских колониях, и проявляя все высоты и падения человеческого духа, и просто прекращая воевать и достойно проживая спокойную жизнь на чужих берегах. И поэтому над Нилом, который мечтал осесть на Родине, иногда по-доброму подшучивали и советовали не заниматься ерундой, а присмотреться к какой-нибудь горячей стране и приобрести себе дом там и оттуда уже вращаться по орбитам своей судьбы. Но Нил пока думал иначе и также добродушно отшучивался в ответ.

Всю неделю каждый вечер Нил с остальными членами группы и Иванычем, наплевав на вероятность быть пристреленными скучающим и умудренным в вере своей шальным снайпером, выходили на крышу виллы, чтобы покурить кальян под открытым небом и насладиться ночной прохладой и чтобы посмотреть на подрывы шахидов. Шахиды рвались на улицах столицы Аль-Рималя с недюжинным упорством каждый вечер в час пик. Поговаривали, что из-за пробок и толпы, они не успевали к месту запланированного подрыва и у них сдавали нервы или они слишком торопились в свой рай, который вряд ли отличался от трущоб столицы, может, лишь в их раю было больше религиозного неона и полное отсутствие земной бюрократии и рекламы Кока-Колы.

Так или иначе, на закате постоянно происходили подрывы. Над домами вставало облако пыли и через несколько минут к месту происшествия стягивались военные, машины скорой помощи, зеваки, из неба вываливались американские вертолеты и начинали свой шаманский доисторический поминальный и смертоносный танец, иногда плюясь огнем по жилым кварталам, где им мерещились пособники террористов или что-то в голове стрелков или в фантазиях штабистов за мониторами за десятки километров вызывало подозрение. Вертолеты огненными иглами и нитями дыма как-будто штопали воронки подрыва, вышивали на улицах свинцом и смертью. И вся эта убийственная фантасмагория разворачивалась на глазах Нила как в замедленном кино.

Иногда после подрыва начинался бой. Трассера весело метались над крышами, и, бывало, пуля смачно чмокала стену где-то рядом с русскими зрителями. Вырастали грибы или ионические колонны смерти, казалось, что ветерок доносит предсмертные крики жертв и вой боли раненых, плач родных и близких, ор военных и полиции, и тихие вздохи жалости прохожих. Иногда Нилу казалось, что его ноздри улавливают запах горелого человеческого мяса. Таким образом, город обновлял его на своих костях. Сбрасывал старое, как старая дешёвая стриптизерша на закате карьеры, чтобы нарастить новое. Нилом в дыму кальяна безучастно молчали звезды и неслись спутники. Ночи в столице Аль-Рималя так и запомнились Нилу смесью запаха дыма и горелого мяса.

Нил раз за разом вглядывался в лица людей на крыше. Почему-то ему казалось, что настоящая Россия здесь. Именно эти вольные люди, крутящие земной шарик своими берцами и локтями, знающие по несколько языков, вооруженные и не любящие оружие, разные и резкие, спокойные и мудрые. Люди, которые водили конвои по всем горячим точкам планеты, охраняли танкеры по всему миру и спасали людей и города, служили военными советниками, прикрывали друзей и увозили тела погибших товарищей домой. Люди, находящие себе применение только вне своей Родины. Одушевленная география. Россия, спрессованная в судьбы новых кочевников. Только среди них и среди теней уже умерших Нил чувствовал себя в своей тарелке.

Лёжа на ковре уже в опьянении от курения, когда шахиды надоедали, и, всматриваясь в небо, Нил обретал особую зоркость зрения и поражался обилию летающего железа в небе: военные транспортники, гражданские борта, бомбардировщики, беспилотники, вертолеты, спутники. Всё это летало, спешило, убивало, работало, оставляло след и звук, перерабатывало жизнь в информацию, в цели, объекты, координаты, перемалывало судьбы и дарило награды, отравляло и спасало. Театр и сама драма перенеслась с земли в небо, и латы без богов, Гомункулы нового мира уже в вышине, в перевёрнутом вверх тормашками амфитеатре показывали свое представление затерянной в каменных кубиках далекой страны группе русских.

Однажды в спокойную, обошедшуюся без шахида звездную ночь, Иваныч неожиданно поведал старую байку наёмников. «Где-то в мире есть Страна Чёрного Песка и в долине страны находится Колодец Войны, на дне которого живет Бог Войны. Время от времени из колодца на поверхность земли поднимаются клубы черного дыма, который собирается в небе и плывет в сторону, где живут злые люди. Возле жилищ злых людей клубы падают на землю и превращаются в огромные тяжелые и невидимые человеческому глазу чёрные перекати-поле. Как только перекати-поле начинает движение, вспыхивает война. По миру много сейчас таких шаров катается, а из Колодца появляются всё новые и новые. Иногда эти шары сцепляются друг с другом, образовывая огромный шар, которые накрывает целые континенты. Бывает, что шары отрываются от земли и снова превращаются в дым, который рассеивается в небе и ждет появления нового шара, чтобы присоединиться к нему. И однажды, все шары войны в мире сцепятся в один шар, который прокатится по планете…»

Группа изумленно смотрела на Иваныча, за которым ранее не замечались лирические и пионерские отступления. Нил вдруг спросил:

- Иваныч, это про нас байка что ли? Это мы и есть – перекати-поле войны?

Иваныч долго курил кальян, молчание затянулось. Но он в итоге ответил, серьезно и внимательно вдруг оглядев всех присутствующих.

- Понимайте, как знаете. Мы – не перекати-поле войны, но мы всегда рядом с ними, мы знаем их, как никто другой, их повадки, маршруты, из чего они сделаны, как живут и передвигаются по земле. Я думаю, у нас есть цель… У нас контракт с Богом, найти Колодец и ликвидировать его, тогда перекати-поле перестанут появляться и в мире прекратится война. Злые люди без помощи перекати-поле ничего не смогут и исчезнут. Я так думаю…

- Да, и мы останемся без работы! – как-то невесело хохотнул Дон.

- Нет, мы все просто тоже исчезнем – совершенно спокойно ответил Иваныч.

Через час курения Иваныч рассказал и другую легенду о минах. По преданию, перед смертью на поверхности мины, на которую наступит человек, проявляются лица убитых им же врагов или их близких родственников, жаждущих отмщения, и что мина начинает вибрировать от желчного смеха, когда понимает, что сегодня она сработает. Также мины зависят от Луны и следуют законам притяжения, как приливы и отливы, то погружаясь в землю, то всплывая ближе к поверхности, поэтому в полнолуние подрывы случаются чаще.

Нил очень ждал прибытия Лимпа. Лимп был военным медиком, который уже лет 20 то воевал, то врачевал в Африке и никак не мог определиться, что именно является его призванием, и полный его позывной был «Лимпопо», но такой длинный позывной сократили до короткого «Лимп». Лимпа Нил знал лично по одному из контрактов. Доктор как никто другой в мире знал всё о путешествиях Гумилёва в Африку и в поддатом состоянии начинал рассказывать всякие удивительные и нигде не записанные истории из жизни путешественника и поэта, которые он вытягивал из африканцев, либо цитировал часами наизусть его стихи о пустынях:

И когда на проясневшей глади равнин
Все полягут, как новые горы,
В Средиземное море уходит хамсин
Кровь дурманить и сеять раздоры.

И стоит караван, и его проводник
Всюду посохом шарит в тревоге,
Где-то около плещет знакомый родник,
Но к нему он не знает дороги.

Другой страстью Лимпа, которую полностью разделял и Нил, было востоковедческое и военное творчество генерал-лейтенанта Снесарева и философские воззрения великого военного хирурга Николая Пирогова на природу войны. В тот контракт Нил и Лимп провели в грязной и вонючей траншее не одну ночь в беседах об этих людях, об их походах и трудах. Лимпа и ему подобных наёмников многие в шутку звали «туркстанцами», так как они помимо войны активно налаживали связи и контакты с местным населением, изучали языки, историю и культуру, собирали по крупицам сведения о русских, когда-то бывавших в этих же краях, они делали наброски в походных блокнотах, сами составляли атласы, карты и разговорники, оставляли после себя рассказы, путевые записки, этнографические очерки и стихи. Они не создавали институтов, и всё их наследие часто просто погибало вместе с ними самими и исчезало навсегда. Можно сказать, судьба известных людей прошлого связывала и становилась поводом для подобия дружбы современных вооруженных кочевников, каким-то чудом сохраняя преемственность поколений через сотню лет.

Но в эту ночь на крыше виллы Нил травил байки о наёмниках в Бирме, воюющих на стороне каренов, вызывающие улыбку и всем нравившиеся рассказы о японских наёмниках на войне в Югославии и об умершем от малярии японском же наёмнике после боев в 90-х в Бирме, о том, что по словам одного из командиров талибов, статуи в Бамиане никто не взрывал, а просто в пещерах за ними противник оборудовал пулемётные точки, и пришлось их подавлять, обстреливая статуи из всего, что можно. Эти байки можно было рассказывать вечно.

Иногда от скуки группа делала вылазки в ближайшие кабаки сил Коалиции. Их всего было три и один из них, самый злачный, находился как раз недалеко от виллы Иваныча. Там можно было встретить самого Сатану, спутав его с нубийцем-такелажником или польским сапером, там можно было услышать любой язык, сказания о войнах всех времен и народов, узнать новые подробности из жизни овеянных славой и легендами Джорджио Норбиатто, Боба Денара, Марка Гузенса, Жака Шрамма, Рольфа Штайнера, Майка Хоара или Джонни Эразмуса … заключить сделку, в которой тебя обязательно обманут дважды и ты останешься должен кому-то в Гватемале, можно и модно продать за неуместную цену грошовую статуэтку, выдав её за артефакт из разграбленного музея Аль-Рималя, переспать с веснушчатой француженкой из гуманитарной миссии, подраться с жвачными морпехами, обменяться судьбами с другим человеком, найти контракт или просто нажраться до беспамятства. Алкоголь здесь часто развязывал языки людям. Здесь снимали стресс, убивали время и здоровье, собирали информацию и просто пропадали.

И в этот раз вдруг прорвало Дона, который что-то был не в своей тарелке уже который день. Что-то растревожило его душу, скорее всего, последней каплей стали рассказы Иваныча о перекати-поле войны, или же пара смешных журнальных статей о наёмниках, которые привез из Москвы Нил, но лезть в душу к Дону никто не хотел. Всем хватало и своей. После энного стакана джина, а именно и только его почему-то группа хлестала в этом городе, как и всегда речь зашла о том, зачем они были здесь.

- Инд, вот я, как и ты, как и все мы здесь, впрочем, наемники. Помимо всего прочего, что умеют обыватели, а они ни черта не умеют, я научился в жизни своей хорошо воевать, побеждать в бою, при этом оставаться в живых и выводить из-под огня подчиненных. Я научился жить свободно, а не быть рабом. Вот оно, основное отличие меня, наемника, от их образа героя. Герои умирают за кого-то геройски, а мы живем для себя и своих близких по-наёмнически. И плевал я на эти разговоры... про наемников. Мы всё делаем ради своих близких и своих семей. У кого они есть. За это можно даже умереть на чужой войне. Кто-то считает, что мы продажные маньяки без чести и совести. Кто-то думает, что мы возьмемся за любую работу от заказчиков. Идиоты. На самом деле, не мы обслуживаем интересы заказчиков, это они существуют лишь для того, чтобы служить нам и предоставлять нам свое ресурсы, деньги, оружие. Они лишь снабжают нас всем, обеспечивают нам нашу вольную жизнь, нашу свободу. Не мы инструмент решения их проблем, а они, ушлёпки, – кормовая база для нашей стихии и нашего выбора жизни и смерти. И если нам надо будет, мы отберём у них всё и построим свой город, свой мир. Мотивация проста – профессионализм, свобода своя и своих детей, личная честь и жизнь. Ничего лишнего. Чтобы там про нас не писали писаки, мать их. Нет никаких чужих войн, есть одна вечная война как таковая, просто в неё окунаются разные народы в своё время. И так будет всегда. Правильно я излагаю, Инд?

Инд лишь молча плеснул всем джина по новой.

2

На четвертый день пребывания в столице, когда все ждали лишь появления доктора Лимпа, на виллу прибыл наконец-то и координатор операций от губернатора. Нилу он не понравился сразу. Жесткий, жестокий и очень цепкий взгляд, автоматизм действий, минимализм слов. Минимум человеческого – настоящая программа. Судя по всему, кроме него никто в окружении губернатора не был посвящен в намеченные события. Стали ясны детали задания, сроки и прочие необходимые в этом деле детали. Суть сводилась к следующему: первое – ликвидировать оппозиционного губернатору фанатичного соперника, который развил в провинции бурную деятельность в борьбе за власть и угрожал положению заказчика и стабильности в регионе, второе – уничтожить перевалочную базу боевиков в приграничных горах, боевики заходили отдыхать через границу и вызывали беспорядочные бомбовые удары сопредельного государства по территории провинции. Обе операции не удавалось провести вооруженным силам губернатора, так как информация и предупреждение о готовящихся акциях всегда заранее уходили как к фанатичному лидеру оппозиции, так и к боевикам. Сочувствующих, видимо, хватало. Другой причиной было банальное отсутствие навыков в принципе у недавно сформированной полиции и подобия армейских подразделений в провинции. К американцам или к частным военным кампаниям у губернатора не было никакого желания обращаться, дабы не предавать всё огласке, да и той же утечки информации бы избежать не удалось, как не была и гарантирована эффективность выполнения. С Доном и его группой должно было быть всё по-другому. 

Пару дней всё проговаривалось с координатором. За два дня до начала операции координатор решил вывезти уставшую от города и впитываемой информации группу развеяться и отдохнуть в одинокий расположенный в предгорьях дом своего близкого друга. Выехали рано утром и завтракали уже на месте, после знакомства с замечательной и радушной семьей, с домочадцами, женой и двумя дочками. Хозяин дома пригласил к столу и свою жену, что казалось странным в данных краях. Жена оказалась образованной женщиной, училась в Европе и в Америке, говорила на многих языках. До обеда проговорили о жизни в Аль-Римале и в мире, простую, но вкуснейшую пищу разделили прямо у ручья, который протекал через сад. После обеда все ушли на прогулку в горы, а Нил остался в библиотеке хозяина и с огромным удовольствием с разрешения владельца принялся за изучение содержимого шкафов. Книги впечатляли, хотя большинство и были на местном языке, но каким-то чутьем Нил узнавал авторов. Нил, сам потерявший в жизни в пепле войн три своих библиотеки, особо трепетно относился к таким собраниям. Для разоренного войной Аль-Рималя библиотека хозяина представляла собой настоящую жемчужину культуры, которую надо было беречь.

«Одиссея» со следами пулевого попадания вдруг отбросила Нила в прошлое, в другую войну, когда из книг ополченцы делали амбразуры. Война сжигает всё. Природу, здания, тяжелую технику и легкую живую силу. Сжигает животных и людей. Плавит металл, разрывает плоть. Это распад, это разложение, это расход жизни и боеприпасов. Но легче всего поддается сгоранию бумага, которая почти мгновенно превращается в пепел. На войне всегда много бумаги. До смерти людей она прячется под одеждой, в вещмешках, в планшетах, машинах и карманах. Со смертью она вдруг выходит наружу. Карманы нелепым образом выворачивает взрывная волна, после гибели в них проникают бережные руки сослуживца или наглые лапы противника. Фотокарточки, записные книжки и блокноты, письма, дневники, расчетные таблицы, листовки… Последняя ненадежная и тонкая интимная оболочка души, личная бумажная лоскутная рубаха сгорает. От человека и всей его жизни и опыта остаётся только пепел. Достижения цивилизации в виде книг держатся дольше. Книги горят дольше. Они тлеют в разрушенных домах после штурма города, пылают в книжных шкафах после попадания снаряда и горят в кострах, чтобы согреть солдатские руки. Пепел цивилизации, все эти великие философы, поэты и ученые человечества, все эти Канты, Ясперсы, Платоны, Достоевские, и Ортега-и-Гассеты превращаются в тончайший невидимый слой пепла и оседают на бушлаты, на броню, на дороги под ноги сражающимся, оседают гарью и копотью на небритых лицах. Впрочем, кому-то из мыслителей везёт больше. Из собраний сочинений удобнее делать амбразуры, а ещё лучше из энциклопедий и справочников. Спрессованная бумага служит лучшим подспорьем, чем поэтические сборники. Её труднее пробить пулей или осколком, её труднее сжечь.

Оторвавшись от книг и воспоминаний, Нил заигрался с детьми, бегали по саду и двору в догонялки, с визгом и смехом, кувыркались и обливались водой.

Дурачились вволю. Жена хозяина сама периодически хохотала и счастливо поглядывала на забавы отпрысков. Группа, довольная и шумная, вернулась с прогулки и на прощание все сели за стол ещё раз. Небо уже было подернуто вечерней предзакатной дымкой и вершины гор мягко и спокойно алели.

Радостный день близился к концу, лица разгладились и на сердце у людей было легко. Дочки хозяина бегали по дворику на кухню и приносили закуски. На далёкий глухой звук выстрела никто не обратил внимания. Люди продолжили есть и разговаривать, как вдруг всё разорвал истошный звенящий женский крик со двора. Все вскочили, похватав оружие, и побежали. Во дворике лежала одна из дочек хозяина, вся в крови. Пуля попала в грудь и как-то жутко и грязно разворотила её. Девочка ещё дышала и дышала страшно, с хрипами и бульканьями. Над ней в истерике билась жена хозяина. Группа рассредоточилась по периметру, Дон припал к биноклю, Инд к прицелу, а у девчушки остался колдовать Лимп. Откуда стреляли, было не ясно, скорее всего, это был выстрел наугад, вряд ли снайпер целил в ребёнка и скорее всего пуля попала в него уже на излете. Место выстрела было невозможно определить. Второй крик заставил всех вздрогнуть и чуть не открыть огонь по своим. Из дворика выбежал совершенно обезумевший хозяин и начал стрелять в горы, просто выпускать весь магазин. Он стрелял, плакал и кричал. Дочь умерла. Заразившись горем и ненавистью исходящими от хозяина, Нил вдруг тоже открыл огонь по склонам, по ближайшим холмам, по любому вероятному укрытию стрелка. Когда ушел второй магазин, Дон положил руку на плечо Нила и сказал «Хватит, брат. Без толку это». Лимп сидел весь в крови девочки у стены дома и тупо смотрел в никуда. Через пару минут хозяин дома, быстро снарядив себе сумку и набив её магазинами, ушёл в горы искать стрелка. Ушёл в ночь. Дона и всех остальных остановил координатор. По его словам, группа была бы лишней там, по его звонкам в горы уже пошли местные. С женой никто не прощался, Нил тоже не стал подходить к убитой горем женщине, которая обхватила свою вторую дочь и сидела с ней в глубине дома. Тело убитой также убрали в дом.

С тяжелым чувством, подавленные и озлобленные люди покидали столь гостеприимную семью. Нил чувствовал себя совершенно опустошенным, давно его так не трогала смерть другого человека. Все молчали по дороге. Остановились справить нужду возле блокпоста, и Нил полез на холм, для начала выкрикнув пару приветствий. На вышке сидел лишь один скучающий и добродушный боец местной армии. Нил показал ему пачку сигарет и солдат оживился, вышел из мазанки, оставив свой пулемёт на мешках с песком,  и сел на камень. Нил присел рядом, и они оба закурили. Они сидели с местным пулемётчиком на закате на краю скалы, с которой открывается абсолютно неземной вид на долину и курганы Тамерлана и молча курили, каждый думая о своём. В этих подвергнутых эрозии холмах Вечности покоились полководцы завоевателя. Курганы не разрывают. Когда кто-то попытался разрыть их после войны, то подорвался на неизвестно кем поставленных минах. На вершинах курганов на закатах прячется солнце, отдавая свои почести воинам.

Товарищи у машин тактично не торопили Нила. А он смотрел на эту землю вне времени, на древние горы, на заминированные погребальные холмы и не мог понять, почему здесь так много смерти и красоты одновременно и понимал лишь, насколько смешён автомат у него на коленях…

У бедных всегда есть особое внутреннее чувство, чувство простого счастья и наполненности жизни, смысл простых скупых базовых действий, которые не вступают в конфликт с миром Бога и природой, но которые никак не хватает, чтобы жить спокойно в мире людей.

Иваныч обменялся короткими фразами с Доном и не задал ни одного вопроса. В ту ночь, как и в последующую, никто не поднимался на крышу, чтобы смотреть на смерть шахидов.

3

Выехали на двух машинах днем и благополучно миновали все блокпосты, чуть не попав, правда, под танк американцев на выезде из города. Заблудившийся танк в одиночестве несся куда-то на приличной скорости прямо по центральной улице, распространяя животный страх солдат за броней и сея искушение выстрела из РПГ среди местных али-баб. Из города вышли на трассу и полдня гнали в сторону провинции губернатора, обгоняя машины, уворачиваясь от встречных профессиональных конвоев и задерживаясь лишь на блокпостах. В темноте остановились, за секунды спешились, машины погнали дальше, а группа пешим порядком ушла в марш-бросок через пустыню. К утру должны были оказаться за 15 км. у дороги, по которой, по данным координатора, объект проезжал из одного кишлака в другой на запланированные встречи.

Группа пришла к намеченной местности вовремя, всю ночь увязая в песках и ломая в темноте ноги о камни, постоянно ожидая подрыва мины или атаки с воздуха американцев, которые могли принять группу за кого угодно. Нил тащил на себе дополнительный БК, как самый молодой в группе, и перестал о чем-либо думать через полчаса пути, просто сжав зубы и включив режим автоматического выполнения необходимых действий. Когда была не его очередь идти в головняке, то Нил, опять же внутренне усмехаясь, вместо «Валькирий» Вагнера ставил себе в плеер подборку Пинк Флойда из их старых первых альбомов и топал по пустыне, проклиная байки Иваныча о минах, так как теперь Нилу казалось, что из-под земли то и дело проступают искаженные ненавистью и злобой лица врагов.

Маршрут группы пролегал мимо Развалин одного из самых старых городов планеты. Первые поселения на этом месте возникли за шесть тысяч лет до нашей эры. Сам город появился за четыре тысячи лет до нашей эры. И здесь прошли и умирали все: шумеры, ассирийцы, персы и Александр Македонский, сасаниды и арабы, монголы и турки, англичане и курды… По мере приближения к Развалинам, История ненавязчиво принимала группу в свои объятия. От стен веял странный тёплый ветер прошлого.

В самих Развалинах группа остановилась на привал. Нил бродил по стенам, всматривался в старинную мечеть в центре, слушал, как бьётся на флагштоке оборванный старый флаг какой-то религиозной секты, которая, видимо, побывала здесь несколько лет назад. Смотрел со стен Развалин на лежащий под ногами город и вдруг город ожил: Нил увидел вертолетные атаки американцев, увидел мечети и храмы, бойкую торговлю, пестрые одежды, детей в школе, местную милицию, свадьбу, тени умерших горожан – все они как в калейдоскопе вытесняли недавнее прошлое и История на глазах Нила пошла вспять и вот уже Нил, как завороженный, наблюдал штурм города персами, видел на монгольскую конницу, гримасу на лице Александра Двурогого… Встряхнувшись, Нил ещё долго лазил по лабиринтам и перескакивал через крыши разрушенной Истории, пиная шприцы и съеденные мышами чьи-то армейские ботинки. Когда-то здесь был храм богини Иштар, богини любви и войны. Сама Древность окружала группу русских наёмников, которых также влекла война и любовь, и кроме русских в Развалинах не было никого. Только разрушенные ноги древней статуи часового. По иронии судьбы, каменный часовой не подорвался на мине и ноги его были целы, но Время откусило ему голову и туловище. Группа в полном одиночестве смотрела в бездонные глаза самой Истории. А Она смотрела в обветренные и сожженные русские лица…

И группа дошла, осмотрелась, всё сходилось с представленной ранее информацией, и залегла. Несколько смен даже успели поспать, провалившись в сухой колючий и тревожный сон.

Объект проезжал участок дороги утром в обозначенное время, как и говорил координатор. Охрана объекта предварительной разведки не проводила, головняка не было. Инд шагнул прямо на дорогу и в лоб выстрелил из РПГ в первую машину. Вторая врезалась в первую. По ней и по третьей замыкающей выстрелили с боку и начали обстрел из стрелкового оружия. Третья машина, машина охраны, сумела вырулить с дороги, но была остановлена огнем. Дело было сделано за считанную пару минут. Результаты по возможности деловито проверили и возбужденная боем, вернее, расстрелом машин и людей, группа бегом ушла к другой дороге, где её через час подхватили по плану машины губернатора и увезли в город. Всё прошло идеально. Первая задача была выполнена. В тот же день было сообщено в официальных СМИ, что конкурент губернатора убит в той засаде. Дон с Юконом ушли на встречу с губернатором получить плату и вернулись с подтверждением перевода денег и уточняющими инструкциями по второй части контракта, и с пожеланиями всем выспаться и отдохнуть.

На вторую цель вышли следующим днем, с проводником и местными так называемыми пограничниками. До базы боевиков топать было почти полтора десятка километров по горам. Шли днем, особо не скрываясь, имитируя стандартный патруль аборигенов. От основного патруля оторвались на ложном привале и ушли в автономку. К вечеру вышли на цель, начали изучать количество людей на базе, вооружение, расположение построек и прочие детали. Базой это можно было назвать с очень большой натяжкой, и кроме нескольких охранников и скучающей обслуги никто замечен не был. Утром Дон отдал приказ на штурм. Спящих двух часовых сняли сразу. По тентам открыли огонь, в небольшую пещеру выстрелили из РПГ и закидали гранатами. В панике противник не оказал практически никакого сопротивления. Группа ворвалась в лагерь, добивая тех, кто ещё был хотя бы отдалённо жив. После стрельбы Юкон подорвал все постройки и заминировал тропы. Засняли результаты на видеокамеру. Группа ушла опять без потерь и без единой царапины. Данный факт никто не комментировал, но люди были заметно довольны.

Предстояло спуститься с горы и вернуться уже другой тропой к оставленному ложному привалу патруля местных. Спускались спокойно. Юкон и проводник рыскали в головняке, второй основной группой шли Ангара, Нил, Лимп, и Дон. По бокам где-то бродил Инд. Нил всё время смотрел на качающуюся и притороченную цепочкой к камуфляжной куртке Ангары маленькую тряпичную куклу. Ангара не рассказывал, почему он носит на себе эту куклу, но она всегда привлекала к себе внимание людей, как местных, так и членов группы и становилась темой шуток, обсуждений, а иногда разряжала и натянутую обстановку. Но в этот раз ни о ком, кроме своей семьи Нилу эта кукла не напоминала. Её мерное покачивание завораживало и вводило в транс.

В первое мгновение пуля буднично без лишних предисловий и реверансов попала Лимпу в шею. Во второе мгновение, уже разворачивающееся для падения на землю тело Нила неожиданно мягко и бесшумно взлетело в воздух вместе с телом убитого Лимпа. Нил во время этого ласкового полета отчетливо успел отметить две вещи: неудовольствие на лице Лимпа от того, что он убит и что теперь некому будет исполнять обязанности доктора, и тот факт, насколько шея - ненадежный крепежный механизм между туловищем и головой. Голова Лимпа буквально болталась на тонкой нити, как у куклы Ангары. На этом мягкая часть полета также неожиданно быстро закончилась для Нила, и на организм обрушился страшный удар. Всё завертелось. Мелькнула не вся жизнь, нет, но в узкий горизонтальный чёрный смерч, бешено вращаясь, стали втягиваться лица Иваныча и жены, стихи Гумилева, пыль после взрыва шахидов, звезды, убитая девочка под столицей, джунгли Бирмы и снежная метель, течение Иртыша и пробитые пулями страницы Одиссеи, этот вихрь высосал из головы Нила всё и оставил лишь одну пустую черную воронку, из которой вдруг зачадило едким дымом…

Нил временно потерял сознание и пришел в себя уже сброшенным с обрыва вниз. Сквозь страшный ватный звон в голове, чем-то напоминающий далёкие колокольные перезвоны в Коломенском на Рождество, Нил услышал стрельбу. Стрельба напоминала шум морского прибоя ночью, то нахлынывала, то откатывала. Нил пошевелил руками, ногами, покачал головой. Вроде бы, всё было на месте. Повезло! Начал судорожно в панике искать автомат – не нашел. 

Взрывной волной, видимо, его куда-то отбросило. Нил полез наверх к месту боя, как вдруг всё стихло. Нил замер тоже. В наступившей тишине начиная с низких нот, нарастая, раздался страшный вой, абсолютно нечеловеческий вой, от которого волосы встали дыбом. Каким-то шестым чувство Нил узнал в этом вое Дона. Вой оборвался резко, на каком-то отвратительном хлюпе. Прозвучало два выстрела, и затем раздались приближающиеся голоса. Говорили на местном языке, явно звучали резкие отрывистые команды и чувствовалось недовольство отдающего приказы. Нил прижался к скале, над ним был выступ и заметить его не могли, но через какие-то секунды по скалам прямо напротив, по камням, запрыгали-зарикошетили пули. Нил упал плашмя и, как оказалось, вовремя. Сверху кинули ещё и гранату. В ушах зазвенело с новой силой. После взрыва гранаты заторможенность Нила вдруг прошла. «Бежать! Бежать! Меня будут искать!» - стало единственной мыслью.

И Нил сорвался. Короткими перебежками, стараясь находиться в тени и прикрываться камнями, он стал быстро удаляться от места засады. Как только удалось отбежать, по мнению Нила, достаточно далеко для первой передышки, он попытался сориентироваться на местности, вспомнить карту и все привязки. Внимательно осмотрел себя – кроме царапин, порезов, ушибов, разбитой и гудяще-звенящей головы вроде бы серьезных повреждений не было. Правда, ещё и тошнило, но Нил списал это на нервы. Проверил все вещи на себе – из оружия кроме ножа и одной гранаты и бесполезных патронов при себе ничего не осталось. Флягу с водой тоже оторвало.

По расчетам Нила, надо было уходить к границе. Вопреки всем наказам и правилам группы, документы он всегда носил при себе. В стране он был совершенно легально и также легально мог из неё выехать. Но до границы надо было ещё как-то добраться, также необходимо было сменить одежду и привести себя в более или менее цивилизованный вид, но эти планы были планами на будущее, которого могло и не быть. Главное – уйти от тех, кто уничтожил группу. Были ли это свежие части боевиков, предательство губернатора, кто-то ещё – Нила сейчас волновало мало. Нил не мог и сказать наверняка, ищут его или нет, но скорее всего противник знал и видел, сколько людей в группе и нехватка одного трупа не могла остаться незамеченной. Опять же, вряд ли только для проформы стреляли по дну обрыва и кинули гранату. Как только в голове сложился первый план действий, Нила вдруг начало трясти. Организм содрогался, кожа пошла мурашками и Нила вырвало. О тех, кто остался наверху, Нил не думал. Он не мог знать, но знал, что все там мертвы. 

4

Нил шёл долго. Долго и тяжело. Солнце, отсутствие воды делали своё дело. И через несколько часов Нил уже еле волочил ноги, но гнал себя вперёд. Он смотрел на тело как на инструмент и не более. Боль была, но эта боль была не связана с душой, она была каким-то грузом, который просто надо нести. Душа Нила витала воздушным змеем над телом и на тонких нитях кукловодила им, неумело заставляя передвигать непослушные и ватные ноги-ходули.

Как он спустился в долину, он уже сам с трудом понимал. В русле пересохшей реки Нил наткнулся на отару овец и местного старика-пастуха. И если овцы поначалу дали дёру в разные стороны, то пастух остался недвижим и красными глазами смотрел на замазанного кровью, грязного и оборванного Нила в камуфляже. Они молча простояли так целую вечность. Затем старик развернулся и пошел прочь, овцы засеменили за ним. Нил, сам не зная почему, стал замыкающим в этой процессии. Так они шли ещё несколько часов, постепенно каким-то образом Нил оказался в центре отары овец, которые перестали обращать на него внимания и занимались своими делами. Старик-пастух ни разу не обернулся, хотя он, безусловно, знал, что чужестранец идет в его стаде. За сутки два раза мимо них проносились рыщущие по долине «Тойоты» с вооруженными людьми. Нил ложился на землю посреди овец и просто лежал, вжимаясь в землю и пыль. Люди расспрашивали о чем-то старика, но тот просто два раза отрицательно качал головой и начинал движение лишь тогда, когда машина отъезжала на приличное расстояние.

Хотелось пить. Нил увидел, что иногда овцы останавливаются и разрывают копытами землю, а потом утыкаются в неё мордой. Нил садился и рыхлил рядом с ними твердую и сухую землю ножом. Лишь однажды ему удалось добрать до влажного слоя и он, набрав полный рот песка, попытался впитать в себя воду, но лишь отплёвывался и терял с каждым плевком всё больше драгоценной жидкости. Нил начал глотать песок, есть его, давясь, через силу. Он трогал себя за лицо, проверяя, он ли это, и говорил себе, что не имеет права умереть здесь.

К исходу дня овцы, Нил и пастух достигли ещё одного пересохшего русла и разрушенного моста. У моста стоял сожженный американский танк. Возле него, в спасительной тени, Нил рухнул на землю. Старик обернулся и опять долго смотрел на Нила, затем подошел и сел рядом. Отведя взгляд, Нил попытался осмотреться вокруг, что-то блеснуло на земле между ним и стариком. Нил протянул руку и вытащил из пыли кусок металла, потерев его, он чуть не выронил из ладони два спекшихся сплавленных между собой в огне смертника, два жетона, которые обычно носят на себе солдаты Коалиции. Старик и бровью не повёл. В его красных, налитых кровью глазах отражался только солнце, Нил и танк. Сожженный танк, груда металла, на секунду придавшая силы Нилу, теперь казалось ему неприятной, ненужной и нелепой. Он отодвинулся от неё и сел на землю. Они так и сидели до самого заката, пока красный свет не залил всё одномерно, не уравнял цвет лиц и одежды и пока овцы не стали укладываться спать вокруг привала. И чем больше Нил всматривался в морды овец, тем больше они казались ему человеческими, может быть поэтому, когда одна из овец вдруг заговорила с ним и начала цитировать Гумилёва, Нил нисколько не удивился. Овца смотрела то на него, то на звёзды,  внимательным умными глазами и в глазах он видел сожаление и обречённость. Нил вспомнил Лимпа, и вдруг его накрыло волной ненависти. Он смотрел на старика, и у него возникало желание убить непонятного молчаливого пастуха, отобрать воду и еду, которые должны были где-то быть наверняка, забрать одежду и выйти на дороги. Нил хотел зарезать овцу и выпить её кровь. Он с большим трудом погасил в себе это искушение, погрозил говорящей стихами овце ножом, подсел к ней и среди жмущихся друг к другу тел овец погрузился в царство Морфея. Ему снился сон, что по долине бесшумно катятся один за другим огромные черные перекати-поле войны и что ожившая кукла Ангары стоит на скале и работает регулировщиком, как в Берлине в 45-м, машет тряпичными руками и направляет перекати-поле войны в разные страны.

Всю ночь в Ниле шевелился съеденный днем песок шумел, пел и шептал и рвался наружу в свою стихию - в пустыню, песок попадал Нилу в мозг и вызывал фантастические заторы в капиллярах, нарушал ход времени и выводил Нила то в дремоту, то в бодрствование. Нил вновь видел походные лагеря кочевников из прошлых столетий и понимал, что в пустыне есть оазисы течения времени и ему не хотелось уже никуда уходить, а хотелось лежать вечно и смотреть на сборы других.

Проснулся он от холода и чьего-то касания. Старик теребил его за плечо. Нил, ничего не понимая, посмотрел на него, а затем бросился к танку. На железе за ночь собралась роса. Нил слизывал её, не думая, что может ободрать сухой язык, он бы остался у животворящего танка надолго, если бы не старик, который с отарой уходил прочь. Пришлось вновь идти за ним, проклиная всё на свете. Но на этот раз пастух часто оборачивался и явно торопил Нила. Через несколько часов странная процессия достигла небольшого кишлака. Старик что-то сказал вышедшим им навстречу людям, и Нилу дали воды, чистую одежду и через час он уже сидел в машине местного жителя, которая везла его к границе.

5

 Обожженный чужим солнцем и всю дорогу испытывающий тошноту Нил буквально нелепым скомканным кулём, чёртом в мятой и чужой одежде, вывалился из московского аэропорта и чуть не задохнулся от мороза. Москва встретила его температурой в минус 30 градусов и сразу сжала, стиснула одежду и свиную кожу ботинок. Нил ушёл головой в воротник так низко, как мог, и из последних сил зашагал в сторону от аэропорта, чтобы снять машину на шоссе, подальше от мафии бомбил, которые не хуже торговцев Востока навязчиво и нагло предлагали свои дорогие услуги. В кармане не было абсолютно ни рубля, ни динара, и Нил планировал договориться с более покладистыми водителями об оплате по факту доставки, оставив в залог что-то, взять денег из дома. Чем дальше Нил уходил от аэропорта, тем гуще становился удивительно красивый и густой в этом городе туман.

Нил шёл по скрипучему белому снегу и ему уже не было холодно, он наслаждался морозом, туманом, инеем на согнутых от тяжести снега раскидистых ветвях, и той тишиной, которую порождает туман. Наслаждался дымным воздухом и пустотой. На душе у Нила было так же пусто, как и в этой снежной пустыне между аэропортом и городом, между Шумом и Гамом. Он шел и шел к своему кочевью, съёмной квартире, к своей странной и во многом бессмысленной прошлой жизни. Как вдруг всё завертелось. Мелькнула не вся жизнь, нет, но в узкий горизонтальный чёрный смерч, бешено вращаясь, стали втягиваться лица Иваныча и жены, стихи Гумилева, пыль после взрыва шахидов, звезды, убитая девочка под столицей Аль-Рималя, сплавленные жетоны неизвестных солдат, джунгли Бирмы и снежная метель, течение Иртыша, говорящие овцы и пробитые пулями страницы «Одиссеи», роса на американском танке и огромные чёрные перекати-поле войны, и этот вихрь высосал из головы Нила всё и не оставил ничего, даже чёрной точки.

6

Иваныч узнал о гибели группы через день. Он быстро, за 2-3 минуты собрался, закрыл свою чайную и вышел из города. Пешком дошел до предгорий и забрался на свой давно облюбованный камень. Перед ним расстилалась пустыня, и ветер с гор гнал волнами по ней песок, перегонял тонны и тонны песка, приводил в движение миллиарды песчинок. Иваныч бывал здесь всё чаще и чаще в последнее время. Он просто часами смотрел на великое переселение песка и в каждой песчинке он видел чью-то знакомую ему душу, судьбу погибших, десятки групп, своих канувших родных и близких, ушедших друзей, мимолетных знакомых и чужих, давным-давно умерших и быть может ещё живых. Видел всех.  Люди – это песок и звезды, ждущие своего справедливого контракта.


14-15  января 2010 года 

Социальные сети