Милашка с Сонг Тра Бонг

Автор: О’Брайен Тим Рубрики: Военлит, Лучшее, Переводы, Вьетнам Опубликовано: 04-09-2018

Во Вьетнаме случилось немало странных историй: одни невероятные, другие — того хлеще, но навечно запоминаются те, которые застряли где-то между пустяком и бедламом, безумием и обыденностью. Одну я вспоминаю снова и снова. Ее рассказал мне Крыс Кайли, который клялся и божился, что это чистая правда, хотя я первым готов признать, что это довольно слабая гарантия. Среди парней роты «Альфа» Крыс Кайли имел репутацию человека, склонного преувеличивать, такого, который просто должен приукрасить факты, и для большинства из нас привычным делом было делить рассказанное им напополам, а то и вовсе отметать семьдесят процентов его истории. Например, если Крыс говорил тебе, что переспал с четырьмя девушками за ночь, вполне можно было вычислить, что речь идет о полутора. Суть тут не в обмане. Как раз напротив, Крыс хотел расцветить правду, заставить ее пылать так жарко, чтобы вы почувствовали в точности то, что испытал он. Думаю, для Крыса Кайли факты складывались из ощущений, а не наоборот, и, слушая какую-нибудь его байку, ты ловил себя на том, что спешно прикидываешь в уме — вычитаешь превосходную степень, вычисляешь квадратный корень абсолюта, а потом умножаешь результат на возможно.

Но что касается этой истории, то Крыс отчаянно отстаивал ее правдивость. Он утверждал, что сам был свидетелем тех событий, и помнится, ужасно расстроился, когда однажды утром Митчелл Сандерс усомнился в ней.

— Такого просто не могло бы случиться, — сказал Сандерс. — Никто не потащил бы свою крошку во Вьетнам. Это же чушь собачья! Я про то, что нельзя сюда импортировать своих женщин.

Крыс покачал головой.

— Я это видел, дружище. Я был там. Парень так и сделал.

— Привез свою девушку?

— Именно. Это факт. — Тут голос у Крыса сорвался и дал петуха. Помолчав, он посмотрел на свои руки. — Слушайте, как все было. Он послал ей деньги. Помог купить билет. Симпатичная блондиночка, совсем еще девчонка, только-только школу закончила. И вот такая заявляется к нам с чемоданом и большой косметической сумочкой. Приезжает прямиком в джунгли. Богом клянусь, на ней были кюлоты. Белые кюлоты и розовый свитер в обтяжку. Она взяла и приехала.

Помнится, Митчелл Сандерс скрестил на груди руки. С секунду он смотрел на меня, не ухмылялся даже и слова не сказал, но в глазах у него плясали веселые чертики.

Крыс это тоже заметил.

— Зуб даю, — пробормотал он. — Кюлоты.

Только-только оказавшись во Вьетнаме, еще до того, как попасть в роту «Альфа», Крыс был откомандирован в небольшую медсанчасть, расположенную в горах к востоку от Чу-Лая, у деревни Тра Бонг, где он с еще восемью санитарами работал в госпитале, служившем перевалочным пунктом для оказания первой неотложной помощи. Раненых привозили вертолетами, дожидались, когда их состояние стабилизируется, а затем отправляли дальше в больницы Чу-Лая или Дананга. Кровавая работенка, рассказывал Крыс, но не сложная. По большей части ампутации — стопы и ноги. Местность там была сильно заминирована, кишела «прыгающими Бетти» и самодельными минами-ловушками. Но для санитара это было идеальное назначение, и Крыс считал, что ему повезло. Холодного пива — хоть залейся, горячая жратва три раза в день, крыша над головой. Ничего никуда не приходится тащить. И никаких офицеров. Можно отрастить волосы, говорил он, и не надо чистить ботинки, отдавать честь или терпеть обычную тыловую хрень. Самым старшим по званию был фельдшер Эдди Даймонд, искавший утешения в травке и «Дарвоне», и, если не считать редких полевых инспекций, такой штуки, как военная дисциплина, вообще не существовало.

Со слов Крыса выходило, что лагерь располагался на холме с плоской вершиной. В одном ее конце имелась небольшая утоптанная площадка для вертолетов, на другом стояли полукругом столовая и санитарные бараки, которые окнами выходили на реку под названием Сонг Тра Бонг. Лагерь был обнесен колючей проволокой. На равном расстоянии размещались укрепленные огневые позиции. Безопасность обеспечивали смешанные отряды Региональных и Народных сил Южного Вьетнама, а также бойцы из Армии Южного Вьетнама. И это означало: никакой безопасности. Ребята из Армии Южного Вьетнама были бесполезны. А от остальных можно было ждать всего чего угодно. Но даже будь там регулярные воинские подразделения, лагерь явно невозможно было бы защитить. К северу и к западу начинались терявшиеся в почти непроходимых джунглях предгорья, прорезанные провалами и оврагами, быстрыми реками с водопадами и узкими туманными долинами, поросшими бамбуком и слоновьей травой. В начале шестидесятых лагерь создавался как форпост спецназа, и когда почти десять лет спустя туда попал Крыс Кайли, отряд из шести зеленых беретов все еще использовал лагерь как базу для своих операций. «Зеленые» — не самые общительные твари. Крыс так и сказал: «твари» и добавил: «не самые общительные». У них был отдельный барак у самого периметра, укрепленный мешками с песком и металлическим заграждением, и свои контакты с медсанчастью они свели до минимума. Скрытные и подозрительные, одиночки по натуре, шестеро «зеленых» иногда исчезали на несколько дней или даже недель, потом поздно ночью появлялись как по волшебству: двигаясь словно тени в лунном свете, выходили по одному из густых джунглей на западе. Санитары пошучивали на их счет, но вопросов никто не задавал.

Хотя форпост был изолированным и уязвимым, говорил Крыс, сам он всегда почему-то чувствовал себя там комфортно. Там мало что случалось. Ни артобстрелов, ни бомбежек, и война словно бы шла где-то далеко. Периодически приходилось пошевеливаться, когда привозили раненых, но в остальном дни текли без происшествий, спокойно и мирно. Утро тут проводили на импровизированном поле для волейбола. В полуденный зной шли в тенек, лениво валялись долгими дневными часами, а после захода солнца — киношка и карты, и иногда пьянки на всю ночь.

Как раз в одну из таких бессонных ночей Эдди Даймонд выдал завлекательную идейку. Даже не идейку, а просто замечание, которое бросил бездумно и невзначай как шутку.

— Знаете, что нам надо сделать, — сказал Эдди, — нам следует скинуться и привезти из Сайгона пару-тройку азиатских шлюх, подсластить себе жизнь.

Минуту спустя кто-то рассмеялся и обронил:

— Этот маленький клуб только для нас.

А еще кто-то воскликнул:

— Слушайте, мы же взносы платим, разве нет, мать вашу?!

Сами видите: пустая болтовня, ребята просто убивали время, дурачились, подкидывая варианты. Какое-то время обсасывали идейку, мол, это же можно провернуть, тут ведь никаких офицеров, никто палки в колеса ставить не будет. Потом ребята оставили эту тему и перешли к трепу о тачках и бейсболе.

Но позднее той ночью санитар по имени Марк Фосси к ней вернулся.

— Хм, если вдуматься, не так уж это нереально, — пробормотал он. — Это взаправду можно провернуть.

— Что провернуть? — спросил Крыс.

— Сам знаешь. Девчонку привезти. В чем проблема-то?

Крыс пожал плечами:

— Ни в чем. Война.

— Так понимаешь, в том-то и дело, — заявил Марк Фосси. — У нас-то никакой войны нет. Всё может получиться! Для этого нужны всего лишь стальные яйца.

Ответом ему был смех, и Эдди Даймонд велел ему попридержать свой член, но Фосси только нахмурился и некоторое время смотрел в потолок, а после ушел писать письмо.

Шесть недель спустя объявилась его девушка.

Крыс утверждал, что она прилетела на вертолете с ежедневной поставкой медикаментов из Чу-Лая. Высокая крепкая блондинка. Самое больше семнадцать лет, сказал Крыс, только-только из старших классов в Кливленд-Хайтс. У нее были длинные гладкие ноги и голубые глаза, и кожа цвета клубничного мороженого. Она была очень смазливой.

Тем утром на площадке для вертолетов Марк Фосси ухмыльнулся, обнял ее за плечи и сказал:

— Ребята, это Мэри-Энн.

Девушка выглядела усталой и немного потерянной, но улыбнулась.

Воцарилась мертвая тишина. Старший по званию, фельдшер Эдди Даймонд вздрогнул, остальные ребята тоже было ошарашены. Все смотрели, как Марк Фосси подхватывает ее чемодан и, взяв за руку, ведет к баракам. Довольно долго все молчали.

— Ну и придурок, — сказал кто-то наконец.

За вечерней жратвой Марк Фосси объяснил, как он это устроил. Дороговато обошлось, признал он, и логистика непростая, но это же не на Луну слетать. Из Кливленда — в Лос-Анджелес, оттуда в Бангкок, из Бангкока — в Сайгон. Там она пересела на С-130 до Чу-Лая и переночевала в ОООВСе, а на следующее утро ее подбросили на грузовом вертолете.

— Проще простого, — хмыкнул Фосси, глядя на свою хорошенькую подружку. — Надо лишь очень захотеть.

Мэри-Энн Белл и Марк Фосси ходили, держась за руки, еще в начальной школе. С шестого класса они доподлинно знали, что однажды поженятся и заживут в миленьком пряничном домике у озера Эри и у них будет трое здоровых золотоволосых детишек, и что они вмести состарятся и, без сомнения, умрут в один день и их похоронят в одном гробу орехового дерева. Таков был план. Они были по-настоящему влюблены, полны мечтаний, и в обычной, будничной жизни такой сценарий мог бы воплотиться.

В ту первую ночь они свили себе гнездышко в одном из бункеров вдоль периметра, неподалеку от барака «зеленых», и следующие две недели липли друг к другу, как влюбленные старшеклассники. Тошно было смотреть, сказал Крыс, как они миловались. Вечно держались за руки, вечно смеялись над какой-нибудь только им понятной шуточкой. Им лишь пары одинаковых свитеров не хватало. Но в бараке понемногу затеплилась зависть. Это же был, в конце концов, Вьетнам, а Мэри-Энн Белл была смазливой крошкой. Может, чуток широкой в плечах, но у нее были потрясающие ноги, игривый нрав и счастливая улыбка. Ребятам она, правда, нравилась. На волейбольную площадку она приходила в обрезанных синих джинсах и верхе от черного купальника, что парни оценили, а по вечерам любила танцевать под музыку из переносного магнитофона Крыса. Были в ее присутствии свои плюсы: она всем подняла боевой дух. Временами она излучала своего рода «а ну-ка, поймай, если сможешь» энергию, словно приглашала к игривому флирту, но, по всей очевидности, это ничуть не беспокоило Марка Фосси. На самом деле он этим упивался; он полагал, что такой спектакль Мэри-Энн устраивает, чтобы немного развлечь и вразумить его.

Хотя она и была юной, говорил Крыс Кайли, Мэри-Энн Белл вовсе не была робкой. А еще она обладала неуемным любопытством. В первые свои дни в лагере она бродила повсюду, задавая самые разные вопросы. А что, собственно, такое сигнальная мина натяжного действия? Как устроена мина «клеймор»? Что там за страшными зелеными горами на западе? Потом она щурилась и внимательно слушала объяснения. Соображала она очень быстро и ко всему приглядывалась. Часто, особенно в жаркие послеполуденные часы она проводила время с узкоглазыми вояками у периметра, подхватывала фразочки на вьетнамском, училась варить рис над банкой «сухого спирта» и есть руками. Ребята порой над ней за это подтрунивали; наша личная туземка, говаривали они, но Мэри-Энн только улыбалась и показывала язык.

— Раз уж я здесь, — заявляла она, — почему бы не научиться чему-нибудь?

Война ее интриговала. И страна тоже, и тайна. В начале второй недели она стала донимать Марка Фосси, чтобы он отвел ее в деревню у подножия холма. Тихим голосом, очень терпеливо он пытался объяснить ей, что это плохая идея, что там слишком опасно, но Мэри-Энн не отставала. Ей хотелось узнать, как живут местные, чем там пахнет и какие у них обычаи. Ей казалось, что эта земля принадлежит нам, а не вьетконговцам.

— Послушай, — сказала она, — ну не может же быть все так скверно. Они же люди, так? Как и все остальные?

Фосси кивнул. Он ее любил.

А потому утром Марк и Мэри-Энн отправились на прогулку в деревню, как какие-то гребаные туристы. Крыс Кайли и еще двое санитаров увязались вместе с ними, чтобы защитить красотку в случае чего. Если девчонка нервничала, то виду не подавала. Мнилось, она чувствует себя как дома, она точно не замечала враждебную атмосферу. Все утро Мэри-Энн щебетала, мол, какое тут занятное, экзотическое местечко, как ей нравятся соломенные крыши и голые ребятишки и вообще как чудесна простота деревенской жизни. Странно было на это смотреть, сказал Крыс. Семнадцатилетняя кукла в чертовых кюлотах, бойкая и со свежим лицом — ни дать ни взять чирлидерша, посетившая раздевалку команды соперников. Ее миленькие голубые глазки сияли. Она не могла наглядеться. По пути назад в лагерь она остановилась искупаться в Сонг Тра Бонг: разделась до белья, выставляя напоказ ножки, пока Фосси старался объяснить ей про засады, снайперов и убойную силу АК-47.

Ребята, однако, были впечатлены.

— Сущая тигрица, — произнес Эдди Даймонд. — Безбашенности — выше крыши, хоть далеко и не дура.

— Скоро все поймет, — сказал кто-то.

Эдди Даймонд серьезно кивнул.

— То-то и страшно. Помяните мое слово, эта девчонка еще как поймет.

Отчасти это юмористическая история, но Крыс Кайли рассказывал ее таким тоном, словно это неподдельная трагедия. По ходу рассказа он ни разу не улыбнулся. Даже в самые нелепые или безумные моменты. В его глазах была какая-то отстраненность, какая-то печаль, будто его тревожило что-то, шевелящееся в недрах истории. Помнится, всякий раз, когда мы смеялись, он вздыхал и ждал, когда мы проржемся, но одного он не мог стерпеть — недоверия. Он начинал нервничать, если кто-то сомневался хотя бы в одной детали.

— Да не была она дурой! — рявкал он. — Я никогда такого не говорил. Я сказал: молоденькая, вот и все. Как мы с тобой. Девчонка, вот и вся разница, и вот что еще я вам скажу, ни черта это не важно. Я про то, когда мы впервые сюда попали — все мы, — мы были зелеными и желторотыми, по уши в романтическом дерьме, но мы чертовски быстро научились, поняли что к чему. И Мэри-Энн тоже.

Крыс Кайли всматривался тогда в свои руки, молчаливый и задумчивый. Мгновение спустя его голос становился ровнее.

— Не верите? — спрашивал он. — Ну и ладно. Но вы не знаете человеческой природы. Вы не знаете Вьетнама.

Затем он просил нас дослушать эту историю до конца.

Прекрасный острый ум, говорил Крыс Кайли. Верно, порой она могла дурачиться, но все важное схватывала на лету. К концу второй недели, когда привезли четырех раненых, Мэри-Энн не боялась испачкать руки в крови. Более того, кровь ее словно бы притягивала. Не столько сами кровь и раны, сколько выброс адреналина, который их сопровождал, этот стремительный ток, который бежит по венам, когда садятся вертолеты и все надо делать быстро и правильно. Нет времени перебирать варианты, вообще нет времени думать: просто запускаешь руки в развороченное тело и начинаешь латать дыры. А рука у нее была твердая. Она не морщилась при виде самых страшных ран. В последующие пару дней вертолеты прилетали часто, и она научилась пережимать артерии, вводить катетеры и колоть морфий. И в эти моменты ее лицо приобретало вдруг новую сосредоточенность, почти безмятежность, голубые глазки щурились, светились недюжинным умом, а взгляд становился напряженным и сфокусированным. Марк Фосси на это только ухмылялся. Конечно, он ею гордился, но еще был изумлен. Она как будто бы превращалась в другого человека, и он не знал, как к этому относиться.

Но было и кое-что еще. Слишком уж быстро она переняла наши повадки. Никакой косметики и подпиливания ногтей. Она перестала носить украшения, коротко остригла волосы и повязывала их теперь темно-зеленой банданой. Гигиена тоже утратила первостепенное значение. На вторую ее неделю Эдди Даймонд научил ее разбирать винтовку М-16, показал, как работают различные ее узлы, а от этого вполне естественно было перейти к тому, чтобы учиться пускать оружие в ход. Часами кряду, поначалу чуть неуверенная в себе, она палила по консервным банкам из сухого пайка, и оказалось, у нее к этому талант. В ее голосе слышалась новая уверенность, новая властность чувствовалась в том, как она держалась. Во многом она оставалась наивной и незрелой, все еще девчонка, но школа в Кливленд-Хайтс казалась теперь очень далекой.

Раз или два Марк Фосси очень мягко предлагал ей подумать о возвращении домой, но Мэри-Энн смеялась и говорила, мол, забудь.

— Все, что мне нужно, — улыбалась она, — есть здесь.

Она гладила его по плечу и целовала.

И вроде бы все между ними было по-прежнему. Они вместе проводили ночи. Они держались за руки и строили планы, что будут делать, когда закончится война. Но появилась какая-то расплывчатость в том, как Мэри-Энн рассуждала на некоторые темы. Не обязательно трое детей, заявляла она, не обязательно домик на озере Эри.

— Разумеется, мы поженимся, — говорила она, — но не сразу. Почему бы для начала не попутешествовать? Просто поживем вместе. Ну, чтобы проверить себя, понимаешь?

Марк Фосси на это кивал, даже улыбался, и соглашался, но ему становилось не по себе. Он не мог определить, в чем дело. Ее тело казалось ему почему-то чужим: слишком неподатливым, слишком плотным и крепким там, где прежде была мягкость. Девчачья игривость пропала. И нервное хихиканье тоже. Теперь, когда она смеялась, что случалось редко, то делала это, только когда что-то действительно смешило ее. Ее голос перестроился, приобрел более низкий тембр. По вечерам, пока парни играли в карты, она иногда погружалась в долгое молчание, сидела, устремив глаза в темноту и сложив на коленях руки, и выстукивала ногой какие-то шифрованные послания по полу. Когда Фосси спросил, в чем дело, Мэри-Энн как-то странно посмотрела на него и пожала плечами.

— Так, ни в чем, — сказала она. — Честное слово, ни в чем. По правде говоря, я в жизни не была счастливее. Никогда.

Но пару раз она возвращалась откуда-то поздно ночью. Очень поздно. А однажды вообще не пришла.

Крыс Кайли узнал про это от самого Фосси. Как-то утром, еще до рассвета, Фосси растолкал его, фактически отчаянно и долго тряс. Он скверно выглядел, голос у него был хриплым и сдавленным, точно он простыл. В руке он держал фонарик, которым, не переставая, щелкал.

— Мэри-Энн… — прошептал он. — Никак не могу ее найти.

Сев, Крыс потер лицо. Даже в тусклом свете было ясно, что парнишка в беде. Под глазами у него залегли темные круги, он вообще казался измученным, как человек, который вечность не спал.

— Пропала, — сказал Фосси. — Слушай, Крыс, она с кем-то спит. Прошлой ночью она даже не… Я не знаю, что делать.

И тут Фосси сломался: сел на корточки, закачался на пятках, все еще стискивая фонарик. Просто мальчишка. Мальчишка восемнадцати лет. Высокий и белокурый. Одаренный спортсмен. К тому же славный малый, вежливый и добродушный, хотя в тот момент было очевидно, что эти качества не слишком хорошо ему послужили.

Он все щелкал фонариком.

— Ладно, начни сначала, — сказал Крыс. — И помедленней. С кем спит?

— Не знаю с кем. С Эдди Даймондом.

— С Эдди?

— Наверное. Этот тип вечно к ней клеится.

Крыс покачал головой.

— Хм… Вряд ли, дружище. Что-то не вяжется. Только не Эдди.

— Да, но он…

— Полегче, полегче, — произнес Крыс. Нагнувшись, он похлопал Фосси по плечу. — Почему бы просто не проверить койки? В медсанчасти всего девять парней. Мы с тобой тут, значит, остаются еще семь. Пересчитай быстренько спящих.

Фосси помешкал.

— Но я не могу… То есть, если она там, если она с кем-то…

— Господи Боже…

Крыс поднялся. Взяв фонарик, он пробормотал что-то и ушел в дальний конец барака. Ради уединения парни смастерили «стены»-занавески вокруг своих коек, и получились эдакие импровизированные спаленки, и во мраке Крыс быстро переходил от «комнаты» к «комнате», фонариком высвечивая лица. Эдди Даймонд спал как убитый… и остальные тоже. Но для верности Крыс на всякий случай проверил по второму разу, а после вернулся к Фосси.

— Все на месте. Никого лишнего.

— Эдди?

— В отключке от «Дарвона». — Погасив фонарик, Крыс попытался обдумать положение. — Может, она просто… Ну, не знаю… Может, просто решила сегодня поспать на воздухе… под звездами или еще что… Ты лагерь обыскал?

— Конечно.

— Что ж, пошли, — сказал Крыс. — Попробуем еще разок.

По восточным склонам расползался мягкий лиловый свет. Два узкоглазых солдатика разводили костерок для завтрака, но по большей части лагерь был тих и недвижим. Сначала они обшарили посадочную площадку, потом столовую и складские бараки, затем обошли все шестьсот метров периметра.

— Сдаюсь, — сказал наконец Крыс. — У нас проблема.

Впервые рассказывая эту историю, здесь Крыс прервался и взглянул на Митчелла Сандерса.

— И каков твой вердикт? Где она?

— У «зеленых», — откликнулся Сандерс.

— Ты так считаешь?

Сандерс ответил понимающей ухмылкой.

— А какие еще варианты? Что ты там говорил про спецназ? Как они использовали лагерь медсанчасти под базу, как они незаметно приходили и уходили… Это же было не без причины. Так ведь истории работают, старик.

Крыс было задумался, потом пожал плечами.

— Ладно, у «зеленых». Но это не то, что подумал Фосси. Она ни с одним из них не спала. Во всяком случае, не совсем. Я хочу сказать, в каком-то смысле она спала со всеми ними, только это был не секс. Они просто лежали все вместе, ага. Мэри-Энн и эти шесть грязных, заросших, полусбрендивших зеленых беретов.

— Лежали? — переспросил Сандерс.

— Именно.

— Как лежали?

Крыс улыбнулся.

— Так. В засаде. Всю ночь, мужик. Мэри-Энн пошла в долбаную засаду.

Сразу после рассвета, рассказывал Крыс, она объявилась как ни в чем не бывало из-за периметра, из-за колючей проволоки, усталая, но веселая, бросила свое снаряжение и небрежно обняла Марка Фосси. Шестеро зеленых беретов молчали. Один ей кивнул, остальные пристально взглянули на Фосси, потом все дружно ушли в свой барак на краю лагеря.

— Пожалуйста, — сказала она. — Ни слова.

Фосси сделал полшага вперед и замер. Он как будто бы не узнавал ее, на ней была панама и грязный зеленый камуфляж, в руках — стандартная винтовка М-16, лицо — разрисовано углем.

Мэри-Энн протянула ему оружие.

— Я до смерти устала, — произнесла она. — После поговорим.

Она глянула на пятачок, где стоял барак «зеленых», потом повернулась и быстро прошла через лагерь к их с Марком собственному бункеру. Фосси пару минут стоял неподвижно. Словно оглушенный. Но потом встряхнулся, стиснул зубы и двинулся за ней быстрым, тяжелым шагом.

— Не после! — заорал он. — Сейчас!

Что между ними произошло, сказал Крыс, никто доподлинно так и не узнал. Но в столовой тем вечером было ясно, что достигнута какая-то договоренность. Или, точнее, установлены новые правила. Волосы у Мэри-Энн были только что помытые. На ней была белая блузка, темно-синяя юбка, простые черные туфли без каблуков. На протяжении всего ужина она не поднимала глаз, ковыряла еду, сдержанная, если не сказать подавленная. Эдди Даймонд и кое-кто из ребят пытались разговорить ее, упросить рассказать про засаду. Каково ей было ночью в джунглях? Что именно она видела и слышала? Но вопросы как будто были ей неприятны. Она нервно поглядывала на Фосси. Она ждала с секунду, словно надеясь получить добро, потом опускала голову и что-то невнятно бормотала. Это были не ответы.

И Марку Фосси тоже не хотелось трепаться.

— Не ваше дело, — сказал он тем вечером Крысу. — Но одно я знаю наверняка: никаких больше засад. Никаких больше ночных посиделок.

— Новый ПДИ?

— Компромисс, — ответил Фосси. — Скажу иначе. Мы официально помолвлены.

Крыс коротко кивнул.

— Ну что ж, она будет мило смотреться в подвенечном платье, — хмыкнул он. — Готовой к бою.

Следующие несколько дней прошли в большом напряжении, точно где-то сжималась пружина. Что-то назревало между Мэри-Энн и Фосси — это чувствовалось по тому, как они обращались друг к другу, по натянутой корректности, словно бы раз за разом навязываемой усилием воли. Посмотреть на них издали, сказал Крыс, так это были самые счастливые люди на планете. Они проводили вместе долгие полуденные часы, загорали, вытянувшись бок о бок на крыше своего бункера, или играли в триктрак в тени гигантской пальмы, или просто тихонько сидели. Они казались образцовой любящей парой. Но вблизи на их лицах читалось напряжение. Слишком вежливые, слишком задумчивые, слишком внимательные. Фосси старался сохранять самоуверенный вид, точно ничего между ними не случилось, да и случиться не могло, но в этом ощущалось что-то неверное, нерешительное и фальшивое. Если Мэри-Энн отходила от него на несколько шагов, даже ненадолго, он весь сжимался и заставлял себя не наблюдать за ней. Но минуту спустя уже не спускал с нее глаз.

По крайней мере, в присутствии остальных они носили маски. За столом они говорили про планы роскошной свадьбы в Кливленд-Хайтс — двухдневный раут, уйма цветов. Но и тогда их улыбки были чуток вымученные. Они чересчур быстро выстреливали шутками, они держались за руки, будто боялись отпустить.

Так не могло продолжаться долго, и, разумеется, однажды оборвалось.

Под конец третьей недели Фосси начал договариваться об отправке ее домой. Поначалу, сказал Крыс, казалось, что Мэри-Энн его решение приняла, но через день или два она погрузилась в беспокойное уныние, сидела одна-одинешенька у края периметра: плечи сгорблены, голубые глаза непроницаемы, она полностью ушла в себя. Несколько раз Фосси к ней подходил и пытался разговорить, но Мэри-Энн только смотрела на темно-зеленые горы на западе. Ее притягивали дикие джунгли. По словам Крыса, взгляд у нее был затравленный. Но он был полон не только ужаса, но и восторга. Словно бы она подошла к краю чего-то, словно бы она очутилась в ловушке на ничейной земле между Кливленд-Хайтс и джунглями. Семнадцать лет. Совсем еще девчонка, невинная блондиночка, но разве не все такие?

На следующий день она пропала. Шестерых «зеленых» тоже не было.

В каком-то смысле, говорил Крыс, бедный Фосси ожидал этого или чего-то в таком духе, но боли это не уменьшало. Парень сломался. Горе взяло его за горло, сжало и не собиралось отпускать.

— Пропала, — раз за разом шептал он. 

Прошло почти три недели, прежде чем она вернулась. Но в каком-то смысле она вообще не вернулась. Не полностью, не вся.

По чистой случайности, поведал Крыс, он не спал и увидел ее. Сырой туманной ночью ему не спалось, поэтому он вышел покурить. Он просто стоял и смотрел на луну, и вдруг с запада, на опушке джунглей появилась, точно по волшебству, вереница силуэтов. Сперва он ее не узнал — маленькая тень среди шести прочих теней. Звуков не было никаких. И ничего материального. Семь силуэтов словно бы плыли над землей, как призраки или духи, мглистые и нереальные. И пока он смотрел, сказал Крыс, ему вдруг пришла в голову мысль о жутком опиумном кошмаре. Силуэты двигались, но одновременно и не двигались. Беззвучно, один за другим они поднялись на холм, миновали проволоку и нестройной вереницей проплыли через лагерь. Именно тогда, сказал Крыс, он различил лицо Мэри-Энн. Ее глаза как будто светились в темноте — не голубизной, а ярко сияющей зеленью джунглей. Она не помедлила перед бункером Фосси. Она, держа в руках винтовку, быстро прошла к бараку спецназа и последовала за остальными внутрь.

Ненадолго зажегся свет, и кто-то рассмеялся, потом снова стало темно.

Рассказывая эту историю, Крыс имел обыкновение время от времени останавливаться, прерывая теченье повествования, вставляя мелкие пояснения, рассуждения или свое мнение о чем-нибудь. Плохая привычка, морщился Митчелл Сандерс, потому что значение имеет лишь сырой материал, сам рассказ, и нельзя засорять его собственными дурацкими комментариями. Это только разрушает чары. Надо доверять самой истории, утверждал Сандерс: уйди, мать твою, у нее с дороги и дай ей течь своим чередом.

Но Крыс Кайли ничего не мог с собой поделать. Он хотел втиснуть в историю все множество смыслов разом.

— Знаю, что звучит невероятно, — говорил он нам, — но тут ведь нет ничего невозможного. Мы все слышали истории и побезумней. Скажем, возвращается парень из джунглей и заявляет, будто видел там Деву Марию верхом на чертовом гусе. И все ему верят. Все улыбаются и спрашивают, как быстро летел гусь и были ли у нее стремена. А тут всё не так. Эта Мэри-Энн, конечно, не непорочная дева, но зато она была взаправду, самая что ни на есть настоящая. Я ее видел. Видел, как она пересекла периметр той ночью, я был там, я видел ее странный взгляд, я видел, что она уже не тот человек, каким была раньше. Что тут такого невозможного? Она была девчонкой, вот и все. Я вот о чем, будь она парнем, все бы сказали, ну и что, мол, его затянуло вьетнамское дерьмо, его переманили «зеленые». Понимаете, о чем я? Вы все зашорены по части женщин. Вы все думаете про то, какие они мирные да мягкие. Всякие глупости, дескать, будь у нас президентом баба, не было бы больше войн. Чушь собачья! Пора избавляться от сексистских мыслей.

Крыс еще много чего в таком духе сказал, пока Митчелл Сандерс не взорвался. Эти рассуждения бесили его.

— История, — произнес Сандерс, — весь ее настрой, старик, ты его корежишь.

— Настрой?

— Звучание. Нужно постоянное, связное звучание, как быстрый или медленный темп, или смешной или печальный настрой. А отступления только искажают звучание. Держись сюжета, дружище.

Крыс тогда нахмурился и закрыл глаза.

— Звучание? Я и не знал, что все так сложно. Девчонка присоединилась к зоопарку. Просто появилась еще одна тварь. Вот и всё.

— Да, отлично. Но рассказывай как следует. 

На рассвете, когда Марк Фосси услышал, что она вернулась, он стал столбом у огороженного пятачка спецназа. Он прождал Мэри-Энн все утро и полуденные часы. В сумерках Крыс принес ему поесть.

— Она должна выйти, — сказал Фосси. — Рано или поздно она должна выйти.

— Или что? — спросил Крыс.

— Я обязан ее забрать. Я ее выведу.

Крыс покачал головой.

— Решать тебе. Но на твоем месте я не стал бы врываться к «зеленым», ни в коем случае не стал бы.

— Там Мэри-Энн.

— Конечно. Я знаю. И все равно я бы постучал очень-супер-экстра вежливо.

Даже по ночному холодку лицо Фосси блестело от пота. Он выглядел больным. Глаза у него налились кровью, кожа была бледная, с серым отливом. Минут пять Крыс прождал с ним, наблюдая за бараком, потом похлопал паренька по плечу и оставил его одного.

После полуночи Крыс с Эдди Даймондом вышли его проведать. Ночь выдалась холодная, туман наползал с гор, и где-то в темноте играла музыка. Не громко, но и не тихо. Это был хаотичный, почти немузыкальный звук, без ритма или мелодии, как звуки природы. Синтезатор или, может, электрический орган. На заднем плане едва слышный женский голос то ли пел, то ли говорил нараспев, но слова были на чужом, незнакомом языке.

Фосси они нашли на корточках у калитки заграждения перед пятачком спецназа. Понурив голову, он раскачивался под музыку, лицо у него было мокрое и блестящее. Когда Эдди наклонился к нему, парень поднял глаза — расфокусированные и полные пепла.

— Слышите это? — прошептал он. — Слышите? Это Мэри-Энн.

Эдди Даймонд взял его за руку.

— Пойдем отсюда. Чье-то радио, вот и все. Шевелись.

— Нет, это Мэри-Энн. Просто послушайте.

— Конечно, но…

— Послушайте!

Марк Фосси выдернул руку, вывернулся и привалился к столбику заграждения. Он замер с закрытыми глазами. Музыка — вернее, какой-то шум — доносилась из барака спецназа. Там было темно, если не считать маленького светящегося окошка, которое было приоткрыто, и на стеклах играли отблески ярко-красного и желтого, точно само стекло горело. Пение как будто стало громче. А еще напряженней и выше по тону.

Фосси оттолкнулся от столбика. С мгновение он постоял, качаясь, потом двинулся в сторону барака спецназа.

— Тот голос, — сказал он. — Мэри-Энн.

Крыс сделал шаг вперед, чтобы взять его за плечо, но Фосси уже был около барака. Перед входом он споткнулся, но удержал равновесие. Затем он заколотил по двери обеими руками. Послышался краткий визгливый звук, точно кошка взвыла, дверь распахнулась, и на миг Фосси застыл, раскинув руки, на пороге, как в раме картины, а после скользнул внутрь. Минуту спустя Крыс и Эдди тихонько последовали за ним. Сразу за дверью они нашли Фосси: он стоял на одном колене, пригнувшись к полу. И не шевелился.

В дальнем конце комнаты, на полу под открытым окном горело с десяток свечей. В помещении как будто бы перекатывались эхом звуки из недр джунглей: туземная музыка, бамбуковые флейты, барабаны и цимбалы. Но сначала в тебя ударял, говорил Крыс, запах. Два запаха. На поверхности аромат благовоний, как в каком-нибудь буддийском храме, а под пряным дымом крылась более глубинная, более мощная вонь. Это невозможно описать, вздыхал Крыс. Вонь ошарашивала. Она была густая и сильная, как в зверином логове, вонь от опаленных волос, крови, экскрементов и гниющей плоти. Запах смерти. Но и это было еще не все. На шесте в задней части барака торчала разлагающаяся голова крупной черной пантеры, с потолочных балок свисали полосы какой-то желто-коричневой шкуры. И кости на полу. Груды костей, всевозможных костей. По одну сторону стоял прислоненный к стене плакат с надписью, выведенной аккуратными черными буквами: «СОБЕРИ СОБСТВЕННОГО ВЬЕТКОНГОВЦА. БЕСПЛАТНЫЙ НАБОР ЗАПЧАСТЕЙ». Вся картинка доходила до тебя не сразу, сказал Крыс, она просто в мозгу не укладывалась. Несколько смутных фигур валялись в гамаках или на койках, ни одна не приподнялась и не заговорила. Фоновая музыка шла из магнитофона, стоявшего возле круга свечей, но высокий голос принадлежал Мэри-Энн.

Марк Фосси начал было вставать на ноги, но остановился.

— Мэри-Энн? — позвал он.

И тогда она тихонько выступила из тени. В первую секунду она казалась все той же хорошенькой юной девушкой, которая приехала несколько недель назад. Она была босиком. На ней был ее розовый свитер в обтяжку, белая блузка и простая хлопчатобумажная юбка.

Мэри-Энн долго смотрела сверху вниз на Фосси почти пустым взглядом, и в свете свечей ее лицо выглядело сосредоточенным и безмятежным — лицо человека, который пребывает в мире с самим собой. По словам Крыса, понадобилось несколько секунд, чтобы оценить всю перемену. Отчасти это были глаза: они теперь были совершенно непроницаемые и бесстрастные. В ее взоре более не было ни тени эмоций, ни намека на личность за ними. Но самым гротескным, добавил он, были ее украшения. На шее у девушки покачивалось ожерелье из человеческих языков. Продолговатые и узкие, как кусочки почерневшей кожи, языки были нанизаны на медную проволоку, один находил на другой, кончики заворачивались кверху, точно пойманные на последнем визгливом слоге.

Всего секунду Мэри-Энн презрительно смотрела на Марка Фосси.

— Без толку разговаривать, — произнесла она. — Знаю, что ты думаешь, но это не… это неплохо.

— Плохо? — пробормотал Фосси.

— Нет.

Из тени послышался смех.

Один из «зеленых» сел и закурил сигару. Остальные лежали молча.

— Ты пришел туда, — мягко произнесла Мэри-Энн, — где тебе не место.

Она повела рукой, охватывая жестом не просто барак, но всё вокруг, саму войну, горы, жалкие деревушки, просеки и деревья, реки и затянутые туманом долины.

— Ты же не знаешь, — сказала она. — Ты прячешься в этой маленькой крепости, за проволокой и мешками с песком, и ты понятия не имеешь, что… Иногда мне хочется съесть это место. Всю страну, ее грязь и смерть. Проглотить весь Вьетнам, чтобы он был во мне. Вот что я чувствую. Это безумный голод. Иногда мне бывает страшно, даже часто бывает, но это неплохо. Ясно? Я теперь лучше разбираюсь в самой себе. Ночью в джунглях я ощущаю себя по-настоящему живой, чувствую, как движется моя кровь, чувствую кожу и ногти… будто я полна электричества и свечусь в темноте… я почти пылаю… я сгораю без остатка… Но это неважно, потому что я точно знаю, кто я. Такого нигде больше не испытаешь.

Все это было сказано буднично, без драмы, словно она обращалась к самой себе, медленно и бесстрастно. Она никого не старалась переубедить. Она взглянула на пораженного Марка Фосси, а затем развернулась и ушла назад в сумрак.

Что тут было поделать?

Взяв Фосси за локоть, Крыс помог ему подняться и вывел наружу. В темноте зазвучала все та же сумасшедшая туземная музыка, будто бы шедшая из самой земли, из недр джунглей, и женский голос, взмывая, вторил ей словами на языке, не поддающемся переводу.

Марк Фосси застыл на полушаге.

— Сделай что-нибудь, — прошептал он. — Я не могу позволить ей продолжать все это.

Какое-то время Крыс слушал, потом покачал головой.

— Ты, верно, оглох, старик. Она уже потеряна.

Тут Крыс Кайли остановился — почти на полуфразе, что окончательно вывело Митчелла Сандерса из себя.

— Что было потом?

— Потом?

— Девчонка. Что с ней сталось?

Крыс устало передернул плечами.

— Трудно сказать наверняка. Через три-четыре дня я получил приказ явиться сюда, в расположение роты «Альфа». Прыгнул в первый же вертолет, и больше я тех мест в глаза не видел. И Мэри-Энн тоже.

Митчелл Сандерс уставился на него, разинув рот.

— Нет, так нельзя, ты не можешь так поступить.

— Как?

— Господи, это же против правил! — взвился Сандерс. — Против человеческой природы. После подобной истории ты не имеешь права заявить, мол, да, кстати, а концовки я не знаю. У тебя ведь определенные обязательства есть.

Крыс сверкнул улыбкой.

— О’кей, старик, но все, что я до сих пор рассказывал, было из личного опыта, чистая правда. Есть кое-что, что я слышал из вторых уст. На самом деле из третьих. С этого момента все становится… как бы это сказать…

— Домыслами?

— Ну да, верно. — Крыс посмотрел на запад, обшаривая взглядом горы, точно ждал, что на какой-нибудь гряде вдруг что-то появится. Секунду спустя он пожал плечами. — Так вот, пару месяцев спустя я столкнулся с Эдди Даймондом в Бангкоке. Я был в увольнительной, так, мелочи, поправлялся после гриппа. И он рассказал мне кое-что. Впрочем, сам я этого не видел. И Эдди тоже не видел. Он слышал это от одного из «беретов», так что отнеситесь к этому с толикой скепсиса. Или вообще не верьте в это.

И снова Крыс поискал взором что-то в горах, потом откинулся к стене и закрыл глаза.

— А знаешь что? — произнес он вдруг. — Я ее любил.

— Чего?!

— Да, очень любил. Наверное, мы все ее любили. Глядя на Мэри-Энн, каждый невольно вспоминал про всех красоток, оставшихся дома, про всех этих чистых и невинных куколок, которые никогда ничего не поймут, даже за миллиард лет не поймут. Если же ты им что-нибудь расскажешь, они лишь тупо уставятся на тебя огромными круглыми глазами-леденцами. Так и не врубятся. Все равно что пытаться объяснить кому-то, каков на вкус шоколад.

Митчелл Сандерс кивнул.

— Или дерьмо.

— Вот именно, надо на вкус попробовать, и в этом соль с Мэри-Энн. Она здесь была. Она по уши во Вьетнам окунулась. После войны, старик, клянусь тебе, такой, как она, тебе не найти.

Крыс вдруг вскочил, отошел на несколько шагов и остался стоять к нам спиной. Он был эмоциональным парнем.

— Запал я на нее, — вздохнул он. — Я ее любил. Поэтому, когда я услышал от Эдди, что случилось, я едва не… Как ты сказал?.. Чистой воды домыслы…

— Продолжай, — велел Митчелл Сандерс. — Закончи.

А случилось с ней, говорил Крыс, то же, что и со всеми нами. Приходишь чистым, лезешь в грязь, и никогда уже тебе не быть прежним. Вопрос лишь в степени. Кто-то выбирается целым, кто-то вообще не выбирается. На Мэри-Энн Белл Вьетнам, похоже, действовал как сильный наркотик: смесь безымянного ужаса и безымянного наслаждения; кайф приходит, когда в вену тебе впивается игла и ты знаешь, что чем-то рискуешь. Выброс эндорфинов и адреналина, и ты задерживаешь дыханье и тихонько пробираешься по залитому лунным светом ландшафту: с опасностью на «ты», соприкасаешься с самой глубинной частью самого себя, и хочешь это растянуть и пойти туда, куда несет тебя трип, и дать жизнь всем возможностям внутри тебя. Она сказала: Это неплохо. Вьетнам заставлял ее светиться в темноте. Она хотела еще, она хотела глубже проникнуть в тайну себя самой, и по прошествии времени желание стало потребностью, которая потом превратилась в голод.

По словам Эдди Даймонда, который слышал это от одного «зеленого», она получала удовольствие от ночных вылазок. Она основательно поднаторела, у нее были все данные. В полном камуфляже, лицо разрисовано углем, она текла в темноте как вода, как нефть, без звука. Она ходила босиком. Она перестала носить оружие. Бывали моменты, когда она шла на сумасшедший, самоубийственный риск, делала то, на что не отваживались даже «зеленые». Словно она дразнила какое-то существо, какую-то тварь в джунглях или в собственной голове, насмехалась над ней, мол, давай, покажись, — эдакая диковинная игра в прятки, которая разыгрывалась в проклятой стране. Она потерялась внутри себя самой. Если их накрывало обстрелом, Мэри-Энн застывала и смотрела, как красиво летят трассирующие снаряды, на губах у нее играла слабая улыбка, будто у нее была какая-то особая договоренность с войной. А порой она вообще исчезала — на часы или дни.

А однажды утром Мэри-Энн ушла одна в горы и не вернулась.

Тела не нашли. Снаряжения не нашли, одежды не нашли. Откуда нам знать, сказал Крыс, может, девчонка еще жива? Может, она в какой-нибудь деревне высоко в горах, может, в племени тхыонгов. Сплошь домыслы и догадки.

Разумеется, провели дознание, поиски растянулись на недели, и какое-то время лагерь у Сонг Тра Бонг кишел типами из военной полиции. Но, так или иначе, все кончилось ничем. Это была война, и война шла своим чередом. Марка Фосси разжаловали в рядовые, отвезли в госпиталь в Штаты и два месяца спустя отправили на гражданку по болезни. Мэри-Энн пополнила ряды пропавших без вести.

Но на том история не завершилась. Если верить «зеленым», сказал Крыс, Мэри-Энн еще где-то там в темноте. Странный шелест, странный силуэт. Поздно ночью, когда «зеленые» были в засаде, словно бы сам тропический лес ел их глазами, их не оставляло ощущение, что за ними следят, и пару раз они практически видели, как она скользит в тени деревьев. Не то чтобы видели, но почти. Она перешла черту. Она стала частью джунглей. На ней были кюлоты, розовый свитер в обтяжку и ожерелье из человеческих языков. Она была опасна. Она была готова убивать.

Тим О’Брайен

перевод А.Комаринец

Социальные сети