Реквием по Сирии. Земля безверхих минаретов и обезглавленных маленьких девочек

Автор: Ханано Амал Рубрики: Лучшее, Переводы, Ближний Восток Опубликовано: 17-12-2012


Города, словно грезы, сотворены из желаний и страхов, даже если нить их повествования окутана тайной, правила абсурдны, перспективы обманчивы, и за каждой гранью скрывается что-то еще.

В романе Итало Кальвино “Незримые города” путешественник Марко Поло описывает города обширной, но рушащейся империи ее правителю Кубла Хану. Через какое-то время замысловатые описания городов начинают сливаться, пока хан постепенно не осознает, что уполномоченный им путешественник описывает один и тот же, воображаемый город, снова и снова, по фрагментам – каждая виньетка обнажает новую перспективу, открывает один за другим города, где за смертью стоит жизнь, а города называются именами итальянских женщин. Каждый город подвешен между реальностью и воображением, основан на наборе абсурдных правил, напоминая читателю, что город можно познать только через мимолетные взгляды, каждый из которых цепляется за какой-то объект, историю, воспоминание.

Я читала и перечитывала “Незримые города” в течение десятилетия. До сирийской революции поэтика Кальвино надежно укоренялась в художественной сфере. Недавно заглянув в книгу в поисках цитаты, я снова стала ее перечитывать – на этот раз, пролистывая по несколько страниц в перерывах между ежедневным просмотром бесконечных потоков чудовищных снимков, возникающих из чересчур реальных сирийских городов. Впервые за все время слова Кальвино отделились для меня от фантазии; сирийские города влились в слепки “Незримых городов”. Я слушала – вместе с Кубла Ханом – повествование Марко Поло и пыталась понять, как же так получилось, что города стали незримыми.

Наблюдение за смертью стало обычным явлением революции. Из него можно многому научиться. Смерть внезапна; она стремительнее, чем короткий клип на YouTube. Смерть – это человек, завернутый в саван – голова обмотана окровавленной марлей, в ноздрях – вата, а коже приобрела голубовато-свинцовый оттенок. Смерть – это видеокамера, парящая над массовыми могилами, где детские тела уложены длинными, идеальными рядами и постепенно покрываются ржавой пылью. Смерть сирийцев аккумулируется так быстро, что просто невозможно осознать тот факт, что меньше чем за два года было утеряно 40 тысяч жизней.

Но смерть города проходит иначе. Она неспешна. Смерть каждого района документируется – бомба за бомбой, снаряд за снарядом, камень за обрушившимся камнем. Наблюдать за смертью своих городов невыносимо. В отличие новостей о погибших людях, – которые приходят слишком поздно и всегда после случившегося факта, – смерть города создает иллюзию, будто ее можно остановить, а город можно вытащить из тисков уничтожения. Но это всего лишь иллюзия: некогда энергичные города невозможно спасти, и ты беспомощно наблюдаешь за тем, как они превращаются в руины.

Руины продаются нам как романтические и поэтичные. Словно туристы, которые бродят по древним городам, с камерами, свисающими с шеи, и с путеводителем в руках, мы ищем красоты в кружении пылинок над останками погибшей цивилизации. Мы воображаем, на что это было похоже, до того как пришли в упадок империи, а живые объекты превратились в исторические артефакты. Но этот вид с налетом романтизма возможен только с расстояния времени и географии. Создающиеся на войне руины – не красивы, они не сосуды содержательных уроков, не причудливые места для философских размышлений о глупостях человеческих. Когда ты воочию становишься их свидетелем, когда они реальны, и когда это происходит с твоим городом, все это становится совсем другой историей.

Это отчаянный момент, когда мы обнаруживаем, что империя, которая казалась нам суммой всех чудес – на самом деле, бесконечная, бесформенная руина, что гангрена коррупции распространилась слишком далеко, чтобы ее можно было излечить нашим скипетром, что триумф над суверенами врага сделал из нас наследников их длительной гибели.

Быть из Алеппо не сравнится ни с каким другим происхождением. Мы так глубоко увязли в истории, мы не поняли ее – просто научились называть это древнейшее место домом. Мы выросли, зная, что наше незначительное существование – всего лишь тончайший слой пыли на плотных геологических пластах империй, королевств и поколений, которые жили в пределах наших каменных стен. Мы знали – вне всякого сомнения, с самой ранней поры – что мы не более чем мимолетное движение ресниц на челе нашего города.

Когда ты из Алеппо, ты поражен дурным предзнаменованием: ничто здесь никогда не изменится. Для некоторых людей жить в городе, который никогда не изменится, становится слишком тяжело. Постоянство города и твоя неспособность оставить на нем свой след, подталкивает тебя, в конце концов, покинуть Алеппо, меняя комфорт на изменения. После отъезда – где бы ты ни находился – ты знаешь, что Алеппо – там, ждет тебя таким же, как ты его покинул. Вместо этого, именно ты возвращаешься туда в преображенном виде каждый раз, когда приезжаешь домой – выпускницей университета, невестой, матерью – каждый раз с гордостью принося новые идеи и индивидуальность в свой терпеливо ждущий город.

В Алеппо ты растешь, тревожась о том, станет ли когда-либо твое наследие достойным этого города. Но ты никогда не волнуешься о наследии своего города, – на которое мы так легкомысленно опирались, – ибо как мы могли хоть в какой-то мере изменить наследие Алеппо?

Алеппо – это город Лалаж у Кальвино – город минаретов, на которых “поочередно покоится луна”. Это город церквей, храмов, реликвий и могил почитаемых мистиков. Это город, где армянские специи проникают во вкус турецких блюд. Это город, где люди одинаково легко говорят на арабском, курдском и армянском языках, иногда примешивая то или иное французское слово. Это торгово-промышленный город, где люди постоянно торгуются и договариваются на тех же базарах, что и в свое время их отцы. Это город, где девушки в обтягивающих джинсах и на высоких каблуках проходят по улицам мимо женщин в длинных черных балахонах и белой чадре, собранной под подбородком. И они знают, что все они – здесь дома, у себя в Алеппо.

Один мужчина – не из Алеппо – недавно сказал мне: “Когда ты направляешься в Алеппо, ты не видишь его, пока не прибудешь на место”. Я никогда этого не замечала. Возможно, потому что я всегда была внутри, я никогда не искала его, когда мы вернулись. Я никогда не сомневалась в том, что он всегда будет там – точно таким же, как я его оставила – нетронутым, неизменившимся. Но он был прав; Алеппо – это город, который смотрит внутрь себя; он видит мир, который отражается от его сущности. И потому что мы жили здесь целыми поколениями, мы тоже стали такими.

Цитадель стоит на овальном холме в самом сердце Алеппо. Именно сюда ты приводишь всех посетителей. Ты ведешь их вверх по крутым каменистым склонам через летнюю жару, всегда обещая туристам, которые идут за тобой следом, что внутри будет намного прохладнее. Итаконоиесть. Ты проводишь их сквозь массивные врата и внутренние лабиринты крепости, которые когда-то защищали ее от нападений. Ты снова выводишь их на яркое жаркое солнце, щурясь, пока глаза после темноты привыкают к ослепительному свету Алеппо. Ты продолжаешь взбираться наверх, указывая на мечеть Цитадели слева и амфитеатр справа. Ты покупаешь в кафе бутылку воды, потому что к этому моменту жара истомила и тебя. Затем вы все оказываетесь на самом верху, и – как всегда – западный бриз изумляет всех до единого.

Ты протягиваешь руку к грандиозному виду, когда город из камня и минаретов разворачивается перед глазами гостей, словно чудо. Это – момент, которого ты ждешь, чтобы повернуться к ним и сказать с гордостью и уверенностью: “Я – отсюда, вот мой город”. Аплодисментами тебе становятся щелчки камер. Я представляла себе, что в этот момент город забавляется представлением своих детей.

Сегодня Цитадель больше не является сценой для изумления посетителей. Она больше не входит в список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. Она вернулась к своему первоначальному предназначению, и стала крепостью в активной битве между сирийскими сыновьями – местом, которое снова захватывается и оккупируется. Древние гвозди и железные подковы, которые когда-то украшали несокрушимые двери, сейчас выворочены, а деревянные дверные доски поломаны. За узкими бойницами замка, которые когда-то использовались лучниками, теперь скрываются снайперы. Нетронутый столетиями известняк испещрен свежими дырами из-под пуль, а заново вымощенные улицы внизу залиты кровью павших жертв, трупами, которые иногда гниют несколько дней, прежде чем их становится возможно забрать. Активист Сами из Алеппо говорит: “Мы наблюдаем за тем, как останки превращаются в останки”.

Неуместная гордость доказала, что мы не достойны этой истории, что мы не смогли ее защитить. Старый город, Цитадель и базары были для нас не просто сценой, на которой мы могли давать представления перед другими – они были сердцем каждого жителя Алеппо. Происхождение из Алеппо – в нашей крови, и эта кровь теперь течет по вымощенным булыжником улицам города. Поломанный город больше не забавляется досугом своих детей.

Сирия превратилась в землю безверхих минаретов и обезглавленных маленьких девочек. На каждом видео теперь всегда заметно, что чего-то не хватает, что-то надломлено, чего-то уже никогда не исправить. Ты узнаешь о чем-то, когда оно превращается в прах – дружба, любовь, люди и даже города. Наблюдая за революцией, я узнала, что когда ломаются вещи, они занимают больше места.

Целые объекты – компактны и эффективны. Длинный кишечник ребенка безупречно изогнут и скрыт внутри плоского живота, в отличие от сплошной массы вывороченной розовой плоти, которая обнажена рядом с его умерщвленным телом. Острый край проломленного черепа протыкает лоб другого ребенка, как будто там все время скрывался нож, представляясь гладким, белым, выпуклым заслоном. Вздымающийся в небо минарет – гладкий и изящный, но стоит ему обрушиться, он раскалывается на улице горой камней, и его верхние ярусы подминают под себя фасад всего здания. Даже сама Сирия – некогда тихая страна, которая, казалось, не занимала никакого пространства до революции – теперь превратилась в региональный кризис, забивающий заголовки газет, международные политические обсуждения и форумы социальных сетей миллионами слов и снимков.

Вещи – когда их уничтожают – принимают новые, невообразимые формы. Бетонные полы складываются в налезающие друг на друга вертикальные пласты вдоль стен зданий. Обугленные тела уменьшаются в размере, навсегда застывая в мучительных позах. Металлические двери магазинов комкаются как жестянка, отделяясь от своих рам. Даже приятные воспоминания искажены уничтожением: потрескивающий звук горящей древесины никогда меня больше не утешит, так как всегда будет напоминать мне горящие в пожаре деревянные двери исторических лавок Алеппо.

Когда уничтожаются вещи, ты слишком поздно понимаешь, насколько хрупкими все они были: кости, камни, стены, дома, города.

Осознание уничтожения и тех изменений, которые оно приносит, приходит волнами – как постижение того, что твоя семья находится в изгнании, или понимание, что места, знакомые тебе с детства, исчезли навеки. Темные пространства города начинают совпадать с темными местами твоей памяти.

Друг детства жалуется: “Когда мы ходили в Старый город, мы никогда не делали фотографий. Зачем нам было фотографировать Алеппо?” И это правда; все мои фотографии Алеппо сделаны с гостями. В последние годы их стало больше, когда я сама превратилась в посетителя. Теперь мы отыскиваем все, что только можно найти, используя наши фотографии как напоминания о городе, к которому мы ошибочно относились как к некому неизменному фону композиции. Кто когда-либо мог подумать, что мы останемся, а он сгорит?

Жители Алеппо с самого начала по-разному относились к революции. В отличие от других городов – таких как Дараа, Хомс и Хама – они присоединились к ней не по собственному желанию. Некоторые возмущены оппозиционными бойцами, которые, по их мнению, вступили в город, неготовый сражаться с режимом. В разорении и разрушении Алеппо они винят оппозиционных бойцов, без труда закрывая глаза на жестокость и насилие, с которыми режим Асада обращался с городом в течение четырех десятилетий.

Когда Хафез аль-Асад боролся против “Братьев-мусульман” вначале 1980-х, он обрушился на город Хама – убив десятки тысяч людей в феврале 1982-го и сравняв с землей целый исторический район – в том, что стало печально известно как “события”. Но люди забывают то, что случилось раньше, прошлые “события”, когда Алеппо потерял тысячи сыновей, исчезнувших в пресловутых тюрьмах Асада – их пытали, казнили и, в конечном итоге, стерли из памяти.

Но Хафез аль-Асад никогда не забыл бунтующую сторону Алеппо. Он держал город в железной хватке, нанося ущерб экономике города и останавливая его развитие. Целый район Баб аль-Джнин в Старом городе был снесен – на его месте выросла серия бетонных правительственных коробок, которые вызывающе возвышались над историческим городским ландшафтом. Парковка у этой зоны пустовала два десятилетия. Раньше мы изучали карту Старого города и умозрительно соединяли узкие улицы через огромную зияющую дыру, воображая то, что было стерто из нашей истории.

Люди забывают, что Алеппо был самым хорошо сохранившимся историческим исламским городом на Ближнем Востоке скорее в результате пренебрежения, а не заботы. Позже, в 1990-х, когда режим открыл для себя преимущества таких модных и расхожих слов, как “реставрация” и “сохранение”, в казну Асада хлынули из-за границы миллионы долларов на восстановление Старого города. Но все забыли, что Башар – как и его отец – никогда не интересовался этим северным городом. Ни его зданиями, ни историей, ни даже людьми. И то, что было с огромными усилиями отстроено камень за камнем, отреставрировано, восстановлено или придумано заново, теперь уничтожается за минуты. Ничто не посчиталось святым – ни мечеть Омейядов, ни древние базары, ни христианские кварталы аль-Дждейда, ни даже сам символ города – Цитадель.

Жители Алеппо своей амнезией напоминают людей из многих городов Кальвино. Они забывают, что молчание и страх утратили свою обменную ценность на пост-революционном рынке. Они забывают, что снаряды Асада не выбирают между смиренными и смелыми гражданами.

Наша страна – это рельеф городского и сельского насилия, творимого династией Асада. Они оставляют после себя землю – как делали до них монголо-татары – в дыму, руинах и крови. Режим дает новое определение варварству для нового тысячелетия – цинично, на протяжении десятилетий окутывая страну фальшивой современностью, направляя международные ресурсы на получение личной выгоды и самовосхваление, а затем бомбя страну в щепки. И как последнее оскорбление – они говорят, что за всем этим стоит международный заговор.

До нас доносятся слухи о том, что наш антиквариат исчезает сквозь распоротые швы страны – раскапываются и грабятся предметы нашего достояния, которые продаются и обмениваются на оружие, чтобы убить еще больше сирийцев. Наши артефакты покидают Сирию, чтобы обрести новую жизнь в других домах, где люди будут рассказывать своим детям истории о древнем, некогда существовавшем месте – до того как оно стало незримым. До того как оно умерло.

***

Алеппо, подобно городам Кальвино, - это женщина. Ее полное имя – Халеб аль-Шахба – относится к молоку пепельной коровы пророка Ибрагима. Нет ничего удивительного в том, что название Алеппо одновременно соединяет в себе священное и приземленное значения – святости и источника пропитания. Это город молока и мрамора – ничто не питает дух Алеппо больше, чем его камень и кухня. Теперь Алеппо превратился в город пепла и крови. Теперь молочно-белый известняк стал серо-черным, с красными прожилками. Все белое исчезло, кроме следов соленых слез на наших притрушенных пеплом лицах.

Во время войны мы учимся смотреть на город фрагментарно – каждая сцена вскрывает в нас грани, которые были нам неведомы, или мы притворялись, будто их не знаем. Каждый день нам приходится иметь дело с отвратительными гранями своей сущности, которые, как мы по наивности думали, принадлежат исключительно другим людям. Потому что только другие люди будут убивать друг друга; только другие люди будут бомбить здания, в которых проживают невинные семьи; только другие люди будут грабить и насиловать; и только другие люди будут зверски убивать ребенка. Эти действия, как мы полагали, к нам не относятся. Мывовсе не такие.

Люди не из Сирии задают мне самый болезненный вопрос: “Почему ваши люди убивают друг друга?” Я обычно даю развернутые объяснения, активно жестикулируя, но избегая смотреть в глаза, приводя в пример исторические и логические прецеденты тирании, угнетения, революции и свободы. Но я не скажу им то, что должна – не из вежливости, а скорее из жалости, и потому, что мне страшно признать, насколько я очерствела за эти последние двадцать месяцев: Только не смей подумать – даже на секунду, – что ваши люди и ваши города защищены от того, что случилось с моей страной, мой друг. Никто из вас не защищен.

Для тех, кто проходит мимо них, не вступая на их территорию, город становится чем-то одним; и совсем другим – для тех, кто попал к ним в ловушку и никогда их не покинет. Есть город, куда ты приезжаешь впервые; и другой – который покидаешь, чтобы никогда не вернуться.

Алеппо – это Альмема у Кальвино – город мертвых, где “ты достигаешь момента в жизни, когда среди тех, кого ты знал, мертвых больше, чем живых”. В Сирии мыживые искажения самой жизни. Нам довелось увидеть то, чего никто не должен видеть – внутренности детей и первородные грехи человека. Мы с ужасом наблюдали за тем, как самолеты наших ВВС сбрасывают бочки с взрывчаткой на спящие деревни. Мы нарушили законы природы. Так же как родители никогда не должны хоронить своих детей, граждане не должны хоронить свой собственный город.

Тектонические сдвиги в таком городе, как Алеппо, просто не происходят за одну человеческую жизнь. Но теперь уже вовсе не факт, что мой город переживет меня.

Наш дом страдает, а мы страдаем по дому. Моя мама говорит мне, что она – чужая в домах других людей, пока в нашем доме живут чужие люди. Мой отец говорит о том, чтобы запереть все и уехать, с ключом в кармане, с мыслью о возвращении, но сейчас возвращение – это невозможная мечта.

Предполагалось, что мы будем неизменно жить и умрем в Алеппо – так же, как и наши предки до нас – но, вместо этого, мы поломали законы природы и в руинах передаем нескольким уцелевшим то, что унаследовали в целости.

Никто, мудрый Кубла, не знает лучше тебя, что город никогда нельзя путать со словами, которые его описывают. Однако между одним и другим существует связь.

В какой-то момент доверие между Марко Поло и Кубла Ханом нарушено. Рассказчик и слушатель расходятся по не зависимым друг от друга мирам. Наконец, Кубла Хан начинает сомневаться в своем рассказчике и обвиняет Марко Поло в том, что он сплетает свои фантазии из пустоты. А существуют ли вообще эти города, спрашивает он, или ты все их выдумал?

Города – реальны и воображаемы одновременно. В мирный период они служат фоном, тихо впитывая твое эго, ожидая, пока их заметят, когда кто-то приедет в гости и увидит их новыми глазами, пока мы сами бредем, не замечая ничего вокруг, по тротуарам. Ты мечтаешь покинуть это место, которое никогда не меняется, оставить позади себя бремя истории, в бесконечном повествовании которой ты никогда не уподобишься и пылинке. Ты мечтаешь о месте за пределами этого города, где возможность сбежать от прошлого и стать кем-то другим кажется легче. Ты никогда не представлял себе, что однажды именно город станет уязвимым, беззащитным и ранимым – ты никогда не мог представить, что однажды твой город, а не ты, станет тем, кого нужно спасать. На войне город становится дорогим, в нем оплакивается каждый дюйм и помнится каждый камень. Виды, запахи и вкусы города преследуют тебя. Ты льнешь к каждому воспоминанию о каждом месте, в котором ты когда-то побывал, и помнишь его таким, каким оно было. До всего, что произошло.

Но воспоминания обманчивы. Ты сплетаешь их в образы, а образы – в историю, которую расскажешь своему ребенку о некогда известном тебе городе, Алеппо. Городе памятников и молока, сладостей и специй, городе, таком доскональном и красивом, что он был назван именем пепельной коровы пророка. Его минареты когда-то меняли форму – от квадратной до круглой, до тонких шпилей, и каждый призыв к молитве был симфонией голосов, разносящихся эхом по всем кварталам, словно находившихся в непрерывном диалоге друг с другом. Ты продолжаешь историю, упуская какие-то детали: бегущих людей, дым, пепел, поваленные минареты и замолкнувшие азаны, кровь в очередях за хлебом, и постоянный тлетворный дух. В отличие от Кальвино, ты приукрасишь темную подноготную общества, пропуская зло человеческое и предательства людей – по правде, ты вообще оставишь людей без внимания, потому что теперь убежден, что без людей этот город может остаться невинным.

Не беда; эти детали сюда не относятся; важно лишь держаться за то, что когда-то существовало. И ты говоришь быстрее, описывая дома дедов и прадедов, притворяясь, что они не пусты. Ты говоришь о древних кварталах прапрадедов, заново отстраивая их своими словами в идеальной форме и не такими, какими они стали сейчас; столетние врата – тлеющая груда разбитых камней, жасминовые лозы поломаны и мертвы, вымощенный плиткой фонтан во дворе высох и покрылся грязью. Все это ты упустишь из повествования, пытаясь отделить кошмар от мечты, потому что не полностью уразумел мудрость Кальвино: города существуют в своем дуализме.

И ребенок спросит тебя – потому что дети всегда задают вопросы – мама, а он действительно существует? Или ты выдумываешь его? И ты не будешь знать, что ответить, потому что эта история – одновременно и выдумка, и правда. В какой-то момент он реален, а в другой – неосязаем, даже если ты держишь фотографию в руке, а воспоминания – в голове. Несмотря на все твои усилия, или, возможно, вопреки им, он изменился.

И своими словами – и сказанными, и несказанными – я, в итоге, сделала свой город незримым. 

***

- перевод Надежды Пустовойтовой специально для Альманаха "Искусство Войны"

Оригинал - http://www.foreignpolicy.com

 

Социальные сети